Work Text:
бля, я не знаю, имеет ли всё это смысл.
цепляться за мыльные лица и всматриваться в надежде уловить чёткие детали, вслушиваться в давно стихшие голоса и постепенно забывать их звучание, игнорировать само существование тел, разлагающихся в тесной четырёхгранной коробке под двумя метрами сухой почвы, и предаваться ложным фантазиям о долгих далёких командировках — это не то.
бесконечно оглядываться в прошлое и ждать от него изменений — тупо.
как однажды сказал мой батя: «это же жизнь». не припомню, чтобы он ещё раз сказал что-то дельное, по факту. я тогда спросил, почему людей хоронят так далеко от бога, и отец назвал меня ебанутым.
в нашей семье много чего — парадоксально, браво! — не принято: любить и ненавидеть, чувствовать и быть несломленной и чёрствой сволочью, поддерживать связь с родственниками и всячески избегать навязчивых тактильных коммуникаций троюродной тётки из владимира, которая до семнадцати ласково называла меня бориской. хотя это даже не моё имя, а — её первого покойного мужа, чьи черты лица похожи на мои собственные и сходства с которым я ни в какую не вижу.
да и вообще дела нашей семьи — дела только нашей семьи; мы молчаливы, и потому фамилия у нас соответствующая.
но, как говорится, о мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды.
в шесть лет мне не было противно с пожеланием спокойной ночи целовать в смуглый морщинистый лоб деда, пропитанного насквозь невыносимым смрадом спиртного и затхлой старостью;
в шестнадцать — его же, после недавней кончины, только непривычно чистого, в парадной одежде, с замазанными синяками на лице и подозрительной ранкой у виска, появившейся после соприкосновения с больничной плиткой из-за тэла.
зачем целоваться с покойником?
не знаю почему, но я до сих пор не верю ни посмертному эпикризу, ни нашим врачам. в этом совсем нет моей вины. вера у русских людей в заводских настройках притуплена; по наитию не верят ни себе, ни близким, ни гнилому западу, который от нас так-то за океаном.
когда за дедом приехала «скорая», я, объятый предчувствием, засевшим в печёнках, уже знал, что он не вернётся. просто знал, но надеялся до последнего, что ошибаюсь, пялясь в тёмный потолок, и слушал тишину, в которую погрузилась наша квартира. обычно дед засыпал и оставлял старенький пузатый чёрно-белый телевизор включённым на громкости выше шестидесяти полос.
и этот спокойный поздний февральский вечер отложился в памяти иначе.
на следующий день мама, заплаканная, сообщила о том, что дед умер, и сразу же укорила, что я слезинку не пролил ради приличия.
на похоронах было холодно. искренне хотелось бы помнить только зябкость и слепящее солнце над головой в тот день, но я помню гораздо больше — до едва заметных мелочей. меня освободили от занятий в школе по уважительной причине и отвезли туда. едва шагнув в церковь, почувствовал, как в нос ударил запах ладана (кстати, ненавижу его).
два гроба стояли в центре, и я не знал ту маленькую старушку, которую батюшка собирался отпевать вместе с дедом. на церковнославянском я не говорил (и до сих пор не говорю), поэтому слушал пение батюшки вполуха, глядя то на опечаленные серые лица родственников незнакомой старушки напротив, то на собственные руки со свечой. свеча задымилась, и воск стёк мне на ладонь. отец, стоящий по правое плечо, поменялся со мной, потому что она была странной.
все в моей линии плакали, кроме нас двоих — меня и отца. я вспомнил о недавнем обвинении от мамы в свою сторону и опустил взгляд в пол.
мне показалось хорошей идеей хотя бы сделать вид, что я скорблю так же, как и остальные, хотелось в кои-то веки показаться нормальным, но скулы оставались сухими и цепкое раздражение на себя росло из-за явного отличия.
вот именно: то, что я постоянно делаю, так это пытаюсь казаться таким, как все, каким на самом деле вовсе не являюсь. это было в очередной раз неправильно, потому что я деструктивный порок.
я смотрел на деда в гробу. страшно не было. больно и грустно — тоже. у него были закрыты глаза, и он лежал в форме с погонами с одной большой шитой звездой, без просветов, с орнаментом. дед всегда гордился своим званием — дослужился до генерала-майора — и ждал, что сначала я пойду в армию, а затем — по его стопам.
любимым им, как и в целом, я никогда не был, просто самый близкий к совершеннолетию внук. два года до службы оставалось.
не дожил.
он хранил в своей комнате целые шкафы пыльных книг, спал на узком диване с зебристым пледом, всё время ругался с бабушкой и мамой и много, много пил. проблемы с алкоголем довели его до особой «внематочной беременности» — цирроз осложнился асцитом, и живот вздулся, как у женщин на девятом месяце, даже больше.
врачи сказали, что его организм уже был на износе… прожил бы несколько месяцев максимум, если бы не это.
дед любил географию, военные книги и водку «хаски». он хотел, чтобы я как можно скорее пошёл в армию, отслужил до звания подполковника, стал настоящим мужчиной и позвал замуж одноклассницу аню.
я хотел читать книги и целовать в губы соседского мальчика. и своровал у деда из толстого девять тысяч рублей, чтобы отдать старшекласснику за молчание и пару зиплок-пакетов.
он, вероятно, проклинает меня в аду, когда я целуюсь с парнем в его (уже моей) комнате на мятой постели после неловкого первого раза, и жалеет, что не успел придушить меня пару лет назад до прихода бабушки.
от армии я откосил по состоянию здоровья.
я не годен, деда.
абсолютно ни на что.
и боюсь «скорых».