Work Text:
– …а еще я скучаю по средним романтическим жестам, – закончила Мон и практически физически ощутила на себе взгляд Дрейвена.
Тот даже чуть голову приподнял, лишая ее левое плечо приятной теплой тяжести, и теперь смотрел на нее обоими глазами.
Даже и не подумаешь, что минуту назад сопел во сне, пока Мон тихо жаловалась на все, чем Восстание в целом и Явин в частности ее не устраивали. На мелочь всякую, серьезные вещи она в рабочие часы Дрейвену говорила, и не только ему, но он имел неосторожность признаться, что успокаивается от одного звука ее голоса, вот Мон и попробовала монолог. Вдруг выспится.
На Перрине работало, на Дрейвене тоже, пускай в конце монолога всегда просыпался, в отличие от мужа. Кожей чувствовал, когда она заканчивала говорить, не иначе!
Везло Мон на мужчин, которые от нее засыпали.
– А как это, средние? – осторожно уточнил Дрейвен.
Мон задумалась: вопрос был тонкий, а Дрейвен некоторые вещи понимал буквально.
– Мелкие – это то, что почти ничего не стоит, – наконец начала она, чуть двигаясь, чтобы уже самой опереться о его плечо. – У Перрина это были цветы, у Тая деньги, у тебя каф по утрам и секс по праздникам, как сейчас, – она указала за окно, где, судя по звукам, некоторые особо стойкие из пилотов да техников еще праздновали день солнцестояния.
Дрейвен лишь фыркнул в макушку Мон: либо не считал каф романтикой (хотя его он варил лично, раз в день, пускай и не всегда с утра, и исключительно на них двоих), либо думал, что секс и цветы – забота разного уровня.
Или что его нельзя назвать мелким ни в каком смысле, что в целом тоже было правдой.
– Средний – это что-то, что требует планирования и усилий, – продолжила Мон. – Например, ужин при свечах.
На этот раз молчание Дрейвена было явно недоуменным.
– Свечах зажигания? – наконец уточнил он.
Уточнил, засранец, низким тихим шепотом Мон прямо в ухо, да так, что ей пришлось сконцентрироваться, чтобы вообще понять, что он сказал.
Впрочем, после осознания услышанного и парочки вопросов, Мон поняла, что романтическая жилка у них с Дрейвеном не совпадает на довольно-таки фундаментальном уровне, и прочитала скромную лекцию, минут на двадцать, о том, что, в какие минуты и в каком виде считается ухаживаниями по чандрильскому и корусантскому стандартам, периодически больно тыкая Дрейвена в подреберье, чтобы не засыпал.
Она бы и о родных традициях Дрейвена спросила, но тот, хитрец, дождался паузы, аккуратно развернул Мон лицом к себе и поцеловал.
Поцелуй тоже вполне тянул на мелкий романтический жест, решила Мон, и оседлала бедра Дрейвена.
Естественно, после практики к теоретическим вопросам выражения чувств они не вернулись.
***
На самом деле было понятно, что за романтикой нужно идти к другому: Давитс Дрейвен никогда не считал пустые жесты ради умиротворения партнера чем-то нужным в собственной жизни.
Да, на операциях мог сыграть, хотя его дни такого рода агента под прикрытием были давно закончены. Да, понимал, когда на поднятие морали тратились кредиты, включая то же чертово солнцестояние, которое по соцопросу было единственным праздником, справляемым в той или иной форме большинством, и поэтому отмечалось примерно раз в месяц: планет много, солнц еще больше, встают пока что все, и да пускай будет так.
Лучше уж что-то практичное сделать: тот же каф он варил так, как когда-то еще на Чандрилле, в первый месяц их с Мон сотрудничества ему показала тогдашний секретарь Мон. Дрейвен тогда делал вид, что он простой телохранитель, Мон, гораздо успешнее, делала вид, что наняла первого встречного красавца задеть мужа, муж – Перрин Ферта – сам попытался Дрейвена соблазнить, говоря что-то о культурной традиции семейно нажитых любовников…
Чандрильских традиций, особенно связанных с семейной жизнью, Дрейвен так и не понял до конца: гремучая смесь того, как нужно, того, как можно, и того, как должно, никогда никем не была записана и впитывалась, видимо, лет за десять жизни в соответствующей семье исключительно между строк и через интонации разговоров. Худший кошмар шпиона, вечный повод для беспокойства любовника, но уже даже не головная боль – тогда Дрейвен решил, что бывшему безопаснику лицо и прочие части тела в обществе сенатора показывать не стоит даже в ее поместьях, и улетел налаживать контакты Альянса с очередными повстанческими ячейками на Рилоте.
На Явине было проще. Никто не был уверен в завтрашнем дне, любая вылазка могла стать последней, любой союзник мог предать, комары кусали страшно, водящаяся в огромных кустах живность жрала все, от людей до проводов, а в дальней пирамиде видели призрак какого-то силоносца, который матерился и прогонял любого живого нахрен.
Какая тут романтика?
Но Мон явно была недовольна чем-то и даже прямо сказала, чем, а значит, проблема была. Решать проблемы Дрейвен любил.
Мон, на самом деле, он тоже любил, вот только признаваться не собирался: все заменяемы в Альянсе, и он сам тоже, если не в первую, то во вторую очередь точно, так что давать Мон лишний повод совершить ради него какую-нибудь глупость не стоило.
Аккуратно заданные вопросы отдельным людям, включая кузину Мон, показали, что даже если Дрейвен найдет те не очень понятные декоративные свечи и прочую бессмысленно-красивую атрибутику, то рискует испортить все своим отношением: говорить нежности часа два и не перейти на дела он бы уже скорее всего не смог, больно много было тех дел, и больно мало нежностей, которые бы не выдали всей глубины его отношения к Мон. А обсудить поведение окружающих они и за чашкой кафа могут!
Значит, нужен был достаточно романтически настроенный субъект, который бы развлек Мон, не вызвал проблем с безопасностью всей базы и которого Дрейвен не захотел бы убить еще на подлете.
Объявлять очередной опрос, в этот раз на тему “кто бы хотел поужинать с Мон Мотмой?” было глупо.
Андор, при всех его успехах у женщин, дроидов и некоторых мужчин, для Мон так и остался человеком с бластером, который вывел ее из Сената; кроме того, сам Андор романтическим вечером на двоих считал кражу каких-нибудь секретных данных, не меньше, и в этом Дрейвен его поддерживал.
Марки утешала (или утешалась об) кузину Мон, и от нее Дрейвен хотел разве что регулярных операций того уровня, каким была последняя операция с Лютеном. Естественно, за такие практичные желания на него уже пять раз орали, но со временем Марки обещала вновь стать прекрасным оперативником.
Эрсо (Джин) вернулась со Скарифа, сдала кассету со схемами Звезды Смерти, опять угнала со своим имперским пилотом шаттл и вроде как искала какого-то имперского директора, мстить: она лишь подтвердила, что координат и вообще упоминания системы Явин в навикомпьютере шаттла нет, и на контакт не выходила.
Допускать пилотов до сенаторского времени Дрейвену претило, да и было большинство из них, что бы там Синдулла, Меррик или Дрейс ни говорили, относительно недолговечными.
Чуть расширив круг потенциальных романтически приятных разумных, Дрейвен попытался было закинуть удочку сенатору Органе, но тот почему-то понял это как мысль о встрече вчетвером – Мон, Дрейвен и чета Орган, – и очень вежливо отказал, ссылаясь на эстетические и моральные предпочтения своей супруги-королевы.
“Вы там с жиру беситесь, в своем Ядре?” – не в первый раз подумал Дрейвен (тут же намекали на Мон Мотму, как можно было не оценить!), уточнил, он или Мон не отвечали вкусу королевы Брехи (оказалось, что оба: рыжих королева не любила во всех видах), и пошел думать дальше.
Половине сочувствующих сенаторов Мон он был не доверил; вторая половина превратила бы неведомую романтику в дружеские посиделки, а за таким можно было и в ангар к Меррику и его пилотам сходить (вот Мон они бы щипать за задницу не рискнули, хотя Меррик в определенной стадии подпития пытался найти что-нибудь, за что можно было ущипнуть самого Дрейвена).
Ответ, как иногда бывало, пришел сам: один из старых кротов в ИББ сообщил, что наконец-то начали разрабатывать мужа Мотмы, который до сих пор жил на Корусанте, иногда наведываясь на Чандрилу, и словно бы не замечал отсутствия жены.
Даже сейчас, кажется, его хотели допросить не из-за Мон, а из-за каких-то дел его деверя, того еще криминального элемента.
Впрочем, повод был не важен: важно было то, что во-первых, эвакуация мужа теперь имела хоть какое-то значение, вдруг все-таки знал, куда жена сбежала, и мог бы сказать лишнее на допросе, а во-вторых, операция в таких условиях была относительно проста.
Дрейвен собрал небольшой отряд, нашел всем, включая себя, доспехи штурмовиков, позвал Андора опять примерить униформу офицера (заставив того побриться, а то депрессивная щетина ему страшно не шла) и полетел вытаскивать Перрина Ферта из его легкой и красивой жизни, пока это не сделали другие.
***
Дураком Перрин себя не считал. Он был игроком, кутилой, иногда мудаком (мнение жены) и тюфяком (слова дочери), но своими умом и наблюдательностью он гордился. Возможно, незаслуженно – как выяснилось, Мон всегда легко обводила его вокруг пальца.
С другой стороны, она давным давно была одной из главных в Сенате, много лет руководила какими-то ценными ячейками не то повстанцев, не то контрабандистов, несколько лет занималась откровенным отмывом денег, да в таких масштабах, что их деверь Стекан Скалдун до сих пор явно завидовал, скотина, и даже сейчас, судя по редким визитам Орган, скорее отсиживалась на каком-то курорте, а не бегала от всех служб Империи разом – во втором случае Бэйл бы не обмолвился, что главной проблемой Мон нынче были комары да недостаток развлечений.
Такой женщине не грех бы и проиграть.
Конечно, как муж, Перрин помнил скорее Мон-закулисную, чаще раздраженную чем-то, прошедшим не по плану, или тихо паникующую уже после того, как неизвестная опасность прошла – обе варианта предполагали мелкую или среднюю ссору с чадами и домочадцами, но за два года разлуки и почти полного отсутствия новостей некоторые мелочи забылись. Он соскучился.
Недостаточно, чтобы, например, послать весточку через того же Органу, но достаточно, чтобы сидеть на подоконнике, как в первый год их совместной жизни, завернувшись в плед и потягивая какао (в который он, как умудренный годами муж, влил коррелианского бренди), смотреть на плановый корусантский дождь и несколько даже завидовать Мон, где бы она ни была.
Скорее всего ее жизнь была наполнена большим смыслом.
Где-то вдали прозвучал вначале звонок холофона, а потом пискнула незнакомая трель. “У нас есть дверной звонок?”, – успел удивиться Перрин, прежде чем громыхнула вначале дверь о стену, а потом нестройные шаги о пол.
– Господин, тут за вами пришли! – успел крикнуть кто-то из слуг, кажется, дворецкий, и Перрин обернулся как раз вовремя, чтобы узреть собственно, пришедших.
Офицер, не очень гладко выбритый, но в чем-то не по иббшному обаятельный, а с ним всего двое штурмовиков.
Нет, трое: третий, выше остальных на полголовы минимум, остался у входа в залу, словно ожидал сопротивления от кого-либо в квартире.
Перрин резко допил мгновенно опротивевший какао и уже было открыл рот, чтобы уточнить, за что к нему такие гости (и следовательно к кому лучше засылать слуг с просьбой о помощи и предупреждениями, к Органам или к Скандунам), как холофон зазвонил вновь.
Штурмовики и офицер переглянулись: офицер указал подбородком на Перрина, высокий штурмовик покачал головой и жестом указал дворецкому ответить.
– Кто там? – спросил тот, судя по голосу, уже дрожа всем телом. – А зачем? Подождите, вам же нужен ордер!.. Господин, – он заглянул в комнату, одновременно ища глазами Перрина и пытаясь держаться как можно дальше от ближайшего штурмовика. – Господин, там сказали, что тоже из имперского бюро безопасности.
– И тоже арестовывать? – спросил Перрин.
– Да, – сглотнул дворецкий.
– А вы тогда от кого? Шутка Стекана? Я ему все выскажу при встрече, так и знайте! – Перрин перевел взгляд на дворецкого: – Ну хоть тем вы двери не открыли?
– Те откроют сами, – хрипло сообщил высокий штурмовик, а потом опустил на землю бластер и потянул шлем с головы.
Лицо его было Перрину смутно знакомо, наверняка кто-то с Чандрилы, или нет, может пили вместе, а потом мужчина кисло добавил:
– Я от Мон. Тут есть черный ход?
Шлем в итоге напялили на Перрина – офицер и знакомый Мон решили, что так безопаснее, – и уходили двумя группами: слуги по балконам к лестнице четных квартир и дальше, по служебным коридорам к квартире Орган в соседнем квартале, а штурмовики с Перрином между ними на крышу.
Перрин наивно надеялся, что там ему объяснят, почему его блудная жена посылает за ним такую группу, – но потом их нагнали официальные арестующие, и стало не до объяснений.
Стрелять Перрин не умел, из-под шлема толком было ничего не видно и приходилось полагаться на соседей сбоку; в какой-то момент его и вовсе подхватили на чье-то крепкое плечо и явно побежали вперед, судя по звукам турбин – к шаттлу.
Туда Перрина скорее кинули: он больно ударился задницей о дюрасталевый пол, еще наверняка и грязный, скорее на ощупь отполз к стене, стараясь не попасть кому-нибудь под ноги, и только там снял криффов шлем.
У входа в шаттл стояли двое из штурмовичьего отряда; офицер уже сидел за штурвалом и отчаянно чем-то щелкал. Вторым пилотом был на удивление имперского вида дроид.
Снаружи все еще активно стреляли; громыхнуло, и Перрин только увидев гущу дыма, понял, что кто-то кинул гранату.
– Сэр, отступайте, все готово! – закричал кто-то из штурмовиков. – Давайте, на голос, сюда!
Второй сунулся вперед, затянул в уже взлетающий шаттл кашляющего от дыма высокого друга Мон, и они полетели куда-то, закрывая рампу на ходу.
Перрин чуть задрожал, поправил чудом оставшийся на плечах плед и осознал до конца, что вот оно – конец вольной жизни соломенного вдовца.
Ну и конец секретам Мон, конечно, если только его не запрут в каком другом санатории. Может быть, супруга не хотела его ареста, но и видеть не желала бы…
Пока он либо осознавал происходящее, либо терял последнюю связь с реальностью, шаттл резво пролетел до орбиты и скользнул в гипер. За иллюминаторами засверкала безопасная синева, штурмовики сняли шлемы, высокий поморщился и начал стаскивать с себя весь доспех, чуть согнувшись влево, словно бы его подстрелили.
Без доспехов Перрин его узнал. Точнее, узнал все еще впечатляющие даже спустя десять лет плечи и абрис почти впалой, но приятной на ощупь задницы – эх, знал бы, лапал бы тогда активнее, может, утащили бы его раньше!
– Дав, да? Мы виделись, когда ты был телохранителем моей жены, – ляпнул Перрин, и осторожно встал.
Копчик болел, в шаттле было прохладно, дроид у штурвала шепнул “Я подозревал, что у сенатора Мотмы плохой вкус на человеческих мужчин, но чтоб настолько?” Дав – интересно, как же его полным именем зовут, явно же большой начальник, раз его слушались! – закатил глаза и достал аптечку.
Штурмовики рядом о чем-то уже ржали, но заткнулись от тяжелого взгляда Дава.
Взгляд ему шел, как и углубившиеся с годами морщины на вытянутом лице.
Возможно, Перрин Ферта дураком и не был, но с годами он точно становился мазохистом.
– Я помогу, – сказал он и протянул руки к аптечке. – А ты пока скажешь, как там Мон.
Уже после того, как Перрин тщательно обработал и перебинтовал ожог от задевшего на излете бластерного выстрела, Дав – или “генерал Дрейвен, вас к комму!” для остальных, – шепнул, что Мон скучала.
Манипулятивно так, расчетливо, это Перрин чуял, но в груди все равно разлилось что-то теплое.
***
Уже после скандала, учиненного сенатором Мотмой за все хорошее как сразу на взлетной площадке, так и в более приватной обстановке, Дрейвен выдохнул.
Муж жив и притащен, теперь точно их не выдаст – к коммам допуска у Ферты не было ни под каким предлогом, а пилот из него был никакой. Осторожностью он тоже не особо отличался – кустовая тварь дважды чуть не сожрала, прежде чем он научился отличать шебуршание твари от просто проходящей парочки, – так что прокрасться куда-либо без ведома Дрейвена или его людей не смог бы.
Ну и оказывать знаки внимания он точно умел и делал это гораздо естественнее, чем сам Дрейвен.
Что супруги ругались довольно долго, Дрейвен естественно знал, но также знал, что и примирились они успешно.
Ферта действительно уже даже что-то организовывал ради супруги, утверждая, что тайна – главный ингредиент, и намекая всем видом, что если он сам устоит перед вопросами Мон, то Дрейвен нет.
А потом, внезапно, в расписании Дрейвена появилось некая встреча с Мон на четыре часа, прям в общем календаре.
Естественно, он пришел.
В ее небольшом кабинете царил подозрительный полумрак – горели только высокие свечи на столике. Сам столик был накрыт: золотистая скатерть, одинаковые тарелки и стаканы, посередине в качестве украшения стоял кусок неядовитого местного куста с приятными алым цветами, а вокруг него расположились явная супница, местная жареная саранча и альдераанские устрицы в качестве закуски, свежевыпеченный, пускай и немного подгоревший хлеб, графин с чем-то красным, возможно, той настойкой, которую гнали из местных ягод.
За столом сидело двое. Накрыто было на троих.
– Садись, Дав, – мягко сказала Мон. – У нас практическое занятие.