Work Text:
— Каору-кун.
Каору едва заметно вздрагивает: до сих пор непривычно слышать из уст Рэя своё имя. Как вообще можно привыкнуть к этому вкрадчивому, гортанному голосу, пускающему вереницу мурашек по позвоночнику, будто по нему, щекоча, ведут пером? Каору отрывает взгляд от экрана телефона и с лукавой насмешкой выжидающе выгибает бровь, ловко скрыв за маской кокетства смятение. Рэй пристраивает голову на бортике гроба и смотрит пристально, вместе с тем немного утомлённо; растрёпанные вьющиеся прядки ложатся на скулу и щёку, такие непослушные, но наверняка мягкие, манящие коснуться.
За окном заливаются цикады, перекрывая прочие звуки, высокое солнце плавит асфальт, и в воздухе пахнет раскалённой пылью и летним зноем, слишком ранним в этом году. Повисшая пауза немного давит за ушами — в кабинете кроме них никого.
— Ты помнишь свой первый поцелуй?
Каору недоумённо смаргивает, переводит взгляд на потухший экран телефона и легкомысленно пожимает плечами, небрежно бросив:
— М-м, уже довольно смутно, Рэй-кун, а что?
Это и правда было так давно, что Каору едва ли может вспомнить лицо девочки, с которой впервые поцеловался. Зато отлично помнит, как бешено сердце колотилось о рёбра, как мокрые, холодные от волнения руки неуверенно легли на узкие плечи, а в животе кружили бабочки. Короткое соприкосновение губ, и словно фейерверк в голове, потрескивающий, яркий, щекотный — такой, какой не забудется никогда. Едва ли она очень сильно нравилась ему, им скорее двигало любопытство, да и, наверное, девочке Каору был просто симпатичен, но тогда казалось, что это любовь на всю жизнь. Вроде бы это случилось в ночном клубе… а может, после уроков? Тогда он вёл довольно разгульную, наполненную событиями жизнь. Так смешно: Каору уже и не помнит, какими были те губы — тонкими или пухлыми, пересохшими или мягкими, но те переполняющие эмоции не забудет никогда. Казалось, в первом поцелуе заложен какой-то сакральный смысл: разделить его с кем-то, кого до безумия любишь… Неужели он был настолько романтичным три года назад?
— Мне стало интересно... — Рэй слегка щурится, и его внимательный взгляд из-под опущенных ресниц запускает в Каору термоядерные реакции, а то, как быстро он облизывает губы, плавит его, как мороженое на солнце, отключая к чертям здравый смысл. — Смог бы Каору-кун украсть и мой первый поцелуй.
— Что?.. — растерянно переспрашивает Каору, судорожно сжав в руке телефон до побелевших костяшек и проступивших вен. Ему… послышалось?.. Да, должно быть, точно послышалось! Или… нет! У него тепловой удар, и это особенно сложносочинённая галлюцинация! Каору слегка хмурит брови, впивается взглядом в тонкие, приоткрытые губы, и во рту предательски пересыхает. В голове, звонко щёлкая, проносится множество мыслей, напоминающих фишки в го, такие же гладкие до скользкого, что невозможно уцепиться хотя бы за одну.
— Тебя удивляет, что я ещё не целовался? — Рэй растягивает губы в лёгкой усмешке, испытующе сощурившись, ужасно притягательный, каким обычно бывает только на сцене. — Или что я хочу, чтобы мой первый поцелуй украл именно ты?
— Рэй-кун… это довольно сомнительная провокация, — Каору находит силы рассмеяться и одарить Рэя лукавым взглядом, хотя его маска ветреного ловеласа трещит по швам. В груди вместо сердца грохочет барабан, руки предательски леденеют, а дыхание спирает от застрявшего в горле кома.
Повисает неловкая пауза, однако, прежде чем Рэй успевает прервать её, раздаётся трель звонка. Каору быстро опускает голову, впивается взглядом в имя абонента на экране и, постаравшись сделать улыбку непринуждённой, встаёт с места.
— Прости, Рэй-кун, мне пора.
Рэй лишь кивает в ответ, медленно стекает обратно в гроб. Каору быстрым шагом выходит из кабинета, игнорируя надрывающийся в руке мобильный. Едва за ним закрывается дверь, он засовывает телефон в карман штанов и прячет пылающее лицо в ладонях. Чёрт! Он же не покраснел, когда Рэй на него смотрел?! Или это только кажется из-за того, что у него кисти будто в сухой лёд опустили? Сердце стучит так, словно сейчас пробьёт рёбра! Телефон снова вибрирует, простенькая мелодия заполняет пустой коридор, и Каору, нерешительно двинувшись к лестнице, берёт в руки себя и потрескавшееся самообладание и наконец отвечает на звонок.
— Алло?
— Ты меня игнорировать решил, Као-кун? — голос Изуми звучит недовольно, впрочем, он всегда чем-то недоволен. Чёрт! Почему Рэй-кун вообще задал такой неудобный вопрос?! Неужели он всё понял?! — Эй!
— А?.. Да… то есть нет! — Каору нервно смеётся в ответ, покусывает губу, сдирая тонкую кожу. Не хватало сейчас ещё с Сеначи поругаться…
— Иди во двор, — после недолгой паузы командует Изуми, вздохнув длинно, без ноток раздражения. Это успокаивает: он наверняка сразу понял, что случилось что-то серьёзное, — я сейчас подойду.
Каору не успевает ответить: в динамике раздаются короткие гудки; взгляд впивается в плитку под ногами. Почему Рэй-кун спросил?.. Нет, зачем он это… что? предложил? В горле встаёт ком, и дышать вновь становится ужасающе трудно; сердце, покрытое инеем похрустывает, точно щербет. Зачем он это сказал?! Это какая-то провокация? Но… они же с Рэй-куном в хороших отношениях… теперь даже зовут друг друга по имени… Он это серьёзно? Захотел попробовать?.. Карьера накладывает отпечаток: им нельзя заводить отношения, а в школе практически нет девушек. Наверное, поэтому… Тем более что Каору действительно опытнее и… не с Когой же, в самом деле… С губ срывается приглушённый горький смешок. Рэй-кун хотел показать, что он готов настолько довериться Каору? Выходит… он просто подходящая кандидатура? А если не он, то кто-то из Чудаков бы сгодился?.. Чушь какая! Пускай это будет просто чушью! Но почему?.. Рэй знает, что Каору дискомфортно, когда его касаются парни! Выходит, провокация?.. Зачем?.. Разве их отношения не улучшились?..
Разве он не понимает, что это больно?..
Каору так глубоко погружается в мысли, что не замечает, когда кончается лестница, и, споткнувшись, едва не падает на пол. С губ срывается горькая, обречённая усмешка. Что с ним, в самом деле… Рэй-кун… просто не мог быть серьёзен.
Не может быть, чтобы он хотел отдать свой первый поцелуй Каору.
— Эй! Као-кун!
Каору крупно вздрагивает, когда на его плече с силой сжимаются пальцы; взгляд с чёрно-белых плиток пола быстро перемещается на стоящего в дверях недовольно поджавшего губы Изуми.
— Сеначи… Ай!
Договорить ему не дают: в лоб тычут ледяной банкой с лимонадом; конденсат течёт по коже, заставляя вздрогнуть и резко отпрянуть в сторону.
— Держи. А то мозг сейчас перегреется.
Каору несмело улыбается в ответ, принимает банку и смущённо зарывается пальцами в длинный малет. Какой Изуми всё-таки хороший друг… Как жаль, что тесно общаться они начали только на последнем году старшей школы. Но в любом случае здорово, что он есть.
— Спасибо, Сеначи, — Каору улыбается шире, плечи заметно расслабляются.
Изуми кивает на пустую скамейку в тени зеленеющих сакур, предлагая сесть. Странно, что никого нет: в школе, несмотря на то что уроки закончились, ещё полно народу, не только посещающих кружки, но и репетирующих или занятых домашкой. Каната, наверное, опять плещется в фонтане… Какое же пекло слишком раннее в этом году… жара доканывает даже выносливого Когу, что говорить о них? Сейчас бы окунуться в море, погонять на сёрфе, а не…
— Рассказывай.
— Что? — Каору нелепо смаргивает, осторожно, из-под опущенных ресниц смотрит на Изуми. Во рту предательски пересыхает, а в ушах отчётливо слышится приятный до колючих мурашек голос, отчаянно-провокационный вопрос, от которого вновь загораются скулы.
«Или что я хочу, чтобы мой первый поцелуй украл именно ты?»
— Као-кун, за дурака меня не держи. Что случилось?
— Сеначи… с кем у тебя был первый поцелуй?..
Кажется, у Каору получается ошарашить Изуми, судя по тому, как тот быстро опустил взгляд на свою банку лимонада и нахмурил брови. Ого… у него заалели уши… видимо, с этим связана какая-то особо щекотливая история. После недолгого молчания он раздражённо спрашивает:
— Да какая разница?!
— Разве… первый поцелуй не самый ценный?
— Тц, не все такие романтики, как ты, Као-кун. Поцелуй — это всего лишь поцелуй… — Изуми наконец справляется с нахлынувшими эмоциями и воспоминаниями и подозрительно уточняет: — Тебе кто-то предложил поцеловаться?
— Вроде того, — со вздохом соглашается Каору, откупорив лимонад; газировка отзывается громким шипением, тут же утонувшем в стрекоте цикад.
— И в чём проблема?
— А?
— Ты же отказал, забудь об этом, — легкомысленно отмахивается Изуми, залпом ополовинив банку. Спустя минутную паузу он подозрительно уточняет: — Ты же отказал?
— Я… просто не понимаю…
— Да твою ж мать! Као-кун!..
— Да, я знаю, что безнадёжен, Сеначи. Спасибо, — Каору нервно смеётся, отпивает лимонад, прикрыв глаза. — Я просто не понимаю, почему именно я.
— Вариант, в котором ты нравишься Сакуме, ты, конечно же, не рассматривал, так?
Каору давится лимонадом, щёки загораются от смущения, а взгляд мечется по сторонам. Дыхание вновь спирает, сердце выполняет невозможный флик-фляк, а живот скручивает волнительным спазмом. Не может быть… неужели… так заметно, что ему нравится?..
— С чего… ты взял?..
— Као-кун, всё ещё за дурака меня не держи, — проникновенно советует Изуми, похлопав кашляющего Каору по спине. — Кто, если не Сакума?
— Да с чего?.. Мне не нравятся парни!
— О. Значит, он тебе тоже нравится.
— Сеначи!!!
Изуми долго, испытующе смотрит на раскрасневшееся, возмущённое лицо Каору и, не выдержав, смешливо фыркает:
— Ну что? Ты сам только что признался. Значит, Сакума, да? Ну что ж… — Изуми вынужденно осекается: Каору быстро закрывает ему рот рукой.
— Не говори ничего… пожалуйста.
Каору быстро отстраняет ладонь, обхватывает двумя руками банку с лимонадом, вцепившись в неё как в спасательную соломинку. Он невольно съёживается, нервно кусает губу, впившись взглядом в пустоту перед собой. Изуми оценивающе смотрит на него, сюрпает из почти пустой банки.
— Я тебе противен?.. — помолчав, спрашивает Каору, длинно вздохнув, и в этом вопросе столько отчаянной неуверенности, столько затаённой горечи, выдающих, как на самом деле ему тяжело.
Изуми изумлённо выгибает бровь, мягко, шутливо бьёт в закаменевшее плечо, развеивая напряжённую атмосферу.
— Из-за чего? У нас полшколы спят и видят, как бы замутить с ним. Сакума рассудительный и бережно к тебе относится — будет неплохо тебя заземлять, Као-кун. Вы уже начали встречаться?
— Что?.. Нет! Это!.. — Каору паникующе мотает головой, тяжело вздыхает и, отставив банку, принимается энергично растирать щёки. — Мы… я не стану говорить Рэй-куну о своих чувствах.
— Почему? — непонимающе спрашивает Изуми, неодобрительно нахмурившись. Как же славно, что он осуждает Каору не за его… глупое сердце, а за преступную нерешительность. Всё-таки замечательно, что они теперь друзья. — Боишься, что тебя отвергнут?
— Это скажется на наших выступлениях, — Каору находит силы нелепо засмеяться, прикрыв глаза. Глубоко вздохнув, он в очередной раз хватается за злосчастную полупустую банку с лимонадом. Залпом допив, под пристальным взглядом всё же продолжает, горько улыбнувшись. — Да. Боюсь.
— Као-кун, а ты не боишься, что после школы ваши пути разойдутся и ты до конца жизни будешь сожалеть, что — чёрт с ним, с признанием, ладно — ни разу не поцеловал любимого человека? Это ведь наш последний учебный год.
— Это пройдёт… со временем, — неубедительно отмахивается Каору, закусывает губу до горячей боли. Будет ли он вспоминать Рэй-куна, если их карьеры разойдутся?.. А Рэй-кун? Будет ли помнить Каору?.. Наверное… А если нет? Если он не сделал ничего, чтобы отпечататься в его памяти?.. Первый поцелуй… Каору и правда не помнит лица той девочки, но никогда не забудет волнения, и трепета, и восторга, таких завораживающе звонких…
— Любовь — может быть. Сожаления — никогда.
…может ли Каору позволить запечатлеть себя в памяти Рэй-куна хотя бы так? Со стёршимися чертами лица, но остаться самым незабываемым фейерверком в голове и бабочками в животе?..
— Тем более, — после недолгого молчания рассудительно продолжает Изуми, странно усмехнувшись, — Сакуме ты тоже нравишься. Почему тебе не попробовать хотя бы поговорить с ним, Као-кун?
— Да с чего ты взял, Сеначи! — голос предательски срывается, а щёки припекает так, будто обгорели под палящим солнцем.
— Потому что только от большой любви можно прощать все твои выходки в течение двух с лишним лет вашего знакомства, — снисходительно, скорее шутя, фыркает в ответ Изуми, его слова удивительным образом находят отклик в сердце Каору. И снова это ощущение искрящихся, потрескивающих фейерверков внутри, сладко холодящая пустота в животе. Выходит… Рэй-кун… тогда его вопрос… он правда хочет, чтобы Каору поцеловал его… — Ты сейчас задымишься, Као-кун. Я не знаю наверняка, нравишься ли ты Сакуме или нет, так в чём проблема спросить его прямо?
— Я… не знаю, Сеначи… а если это не так, и как нам тогда выступать?
— Боишься, что тебе будет неловко рядом с ним в случае отказа? — Изуми вскидывает голову и долго смотрит на яркое небо, просвечивающие через изумрудную крону. — А о том, как неловко будет выступать рядом с ним, когда вы начнёте встречаться, ты не думал? Као-кун, в любом случае выбор за тобой и сожаления, если не решишься, — тоже.
— Он парень, — бормочет под нос Каору и с удивлением понимает, что Рэй не вызывает в нём панического, брезгливого отторжения. И правда: в последнее время редкие прикосновения к нему ни разу не вызвали отвращения, скорее тревогу, но сладкую, липкую, точно патока. Страх, что его раскроют, но не омерзение. — Эм… прости, Сеначи… я пойду, мне…
— Думай сколько влезет, — небрежно пожимает плечами Изуми, не сводя взгляда с листвы. Видимо, слова о сожалении задели и его струны души. — Главное, не загоняйся слишком.
Каору быстро поднимается с места, выкидывает пустую банку из-под лимонада и уходит в сторону фонтана: просто находиться рядом с водой его успокаивает. И ему и правда есть над чем подумать. Сожалеть впустую или решиться сделать шаг в никуда, как прыжок с обрыва, как оседлать опасную волну на сёрфе… Взгляд устремляется вдаль, на жгуче-лазурное небо, до рези в глазах; челюсти смыкаются с такой силой, что ноют зубы. Сожалеть или столкнуться с самым страшным кошмаром — невзаимностью?
В клубную комнату Каору возвращается только ближе к закату; Кога косится на него, скалится в улыбке, не переставая перебирать струны гитары.
— Этот маразматичный упырь всё ещё спит, — приглушённым голосом делится он, будто боясь потревожить Рэя, хотя прекрасно знает, что его не разбудят ни разговоры, ни музыка.
— Вот как… — Каору неловко улыбается, присев на придвинутую к самому окну парту. — А Адонис-кун?
— У него дела семейные.
С приоткрытого окна тянет едва уловимой прохладой лёгкого ветра, колышет тонкий тюль; солнце медленно ползёт к горизонту, и деревья во дворе школы будто объяты пламенем, шуршат кроны, и этот шум теряется в стрекоте цикад. Вереница школьников тянется по дорожкам к воротам.
— А ты чего ещё здесь? — Кога с визгливым шумом застёгивает молнию на чехле из-под гитары и поднимается с пола.
— Моя очередь закрывать клубную комнату, — Каору надеется, что его голос звучит убедительно, а не раскалывается от волнения. Кога нелепо смаргивает, недоверчиво хмыкнув, но, вспомнив, как сильно за последнее время изменился их легкомысленный ловелас, смягчается.
— Ну ладно. Бывай тогда. Не забудь растолкать этого чёртового кровопийцу.
— Конечно, Кога-кун. До встречи…
Хлопает дверь, и Каору остаётся в душной летней тишине. Медленный свет заходящего солнца мажет по виску и щеке, уже не обжигая, но нагревая; комната утопает в медовых и алых оттенках; ослепляют отблески от тарелок на барабанной установке в углу. Пахнет скошенной травой, пылью, зноем. Каору чуть опускает голову, подставив лицо ветру — на щеку падает веером расходящаяся тень от густых ресниц. Внутри всё индевеет от панического страха, будто не он всё решил пару часов назад, дыхание опять спирает, а внутри что-то вот-вот оборвётся; пальцы с силой сжимаются на телефоне. Порыв ветра врывается в кабинет — тюль вздувается пузырём, ложится на золотисто-русые волосы вуалью; Каору медленно стаскивает его с головы и наконец отворачивается от окна. И встречается взглядом с Рэем.
— Ещё не ушёл, Каору-кун? Что-то забыл? — коротко откашлявшись, сипло ото сна спрашивает он.
— Да… забыл, — рассеянно соглашается Каору после долгой, неловкой паузы, утонувшей в стрекоте цикад.
Он поднимается с места, небрежно положив телефон на стол, и подходит неожиданно близко, тенью нависнув над ещё заторможенным Рэем. Красивый. Какой же он красивый. Даже заспанный, со свалявшимися волосами и розоватым отпечатком подушки на щеке.
— А Кога?
— Он уже ушёл.
Каору присаживается на корточки рядом с гробом, внимательно смотрит в насыщенно-алые глаза. Тонкая, фарфорово-белая кожа в лучах заходящего солнца будто бы розовеет, наверняка тёплая от нагретого летнего воздуха, маня коснуться, и… Каору решается: нежно ведёт пальцами от щеки к скуле и, наклонив голову, трепетно, почти невинно целует приоткрытые тонкие губы.
Рэй мелко вздрагивает, машинально пытается отпрянуть, но его мягко удерживают за подбородок. Сердце пропускает удар и тут же бешено заходится в груди, а дыхание перехватывает. На секунду кажется, будто это всё сон, не имеющий ничего общего с реальностью. Каору чуть отстраняется и едва слышно шепчет:
— Не задерживай дыхание, Рэй-кун.
И снова приникает к губам, до одури нежно, сладко целует, и только сейчас до Рэя доходит, что это не сон. В мозге взрывается не фейерверк, а настоящая водородная бомба, сметающая всё на своём пути; в животе сладко немеет-пустеет, по хребту пробегают зудящие мурашки, будто цикады стрекочут не за окном, а у него под кожей. Дыхание сбивается, жаром ложится на чужую щёку. Рэй чувствует, как пальцы с подбородка медленно, бережно ведут дорожку по щеке, как нижнюю губу неторопливо посасывают, и всё это так жжётся, и ощущения необычайно яркие, нестерпимые, но самые желанные и сладкие. И когда Каору медленно отстраняется, Рэй подаётся следом, не желая прерывать поцелуй.
— Ты опять задерживаешь дыхание, Рэй-кун, — сетует он, едва ощутимо заправив спутанные тёмные прядки за ухо.
— Прости… — сипло выдавливает из себя Рэй, жадно пытаясь отдышаться. Щёки припекает от выступившей краски; в голове ни единой мысли, белый шум, только их поцелуй имеет значение: у Каору губы с привкусом апельсиновых леденцов. Или ему просто почудилось?.. Губы вообще могут быть такими маняще-сладкими?..
— Что ж… — Каору поднимается с корточек, прикусывает внутреннюю сторону щеки, пережидая вспышку боли в онемевших ногах. — Теперь я пойду.
— Что?.. — Рэй наконец выходит из навеянного поцелуем транса, быстро смаргивает, крепко впившись в бортики гроба.
— Ну, я ждал, когда ты проснёшься, чтобы украсть твой первый поцелуй, Рэй-кун, — Каору легкомысленно улыбается, хотя щёки печёт от выступившего румянца, а сердце никак не уймётся, грохочет как барабан. Отвернувшись к окну, чтобы забрать телефон с парты, небрежно прощается: — Увидимся завтра.
— Каору-кун…
— А. И ещё, — только положив руку на ручку двери, Каору находит смелость добавить, но не повернуться к сидящему в гробу Рэю, — ты хотел, чтобы я украл твой первый поцелуй, но тебе стоит быть готовым к тому, что я захочу украсть твой второй, третий и другие поцелуи, Рэй-кун.
Каору чуть оборачивается, чтобы подарить лукавую, беспечную улыбку, и неожиданно для себя попадает в крепкие объятия. Когда Рэй только успел бесшумно встать и оказаться за спиной?
— Можешь украсть их все прямо сейчас, Каору-кун, — жарко шепчет он в ухо, осторожно очерчивает ладонями напряжённую талию. Рэй всё ещё не может понять, снится ему происходящее или же это сложносочинённая галлюцинация от теплового удара. Каору, до дрожи ненавидящий прикосновения мужчин, не вырывается, только, поведя плечом, просит:
— Отпусти: слишком жарко.
Рэй послушно разжимает руки и утыкается лицом в плечо; его не отстраняют, чуткие пальцы зарываются в растрёпанные тёмные пряди на затылке.
— Я сплю?
— А ты хочешь так думать, Рэй-кун?
— Хочу целовать тебя ещё, Каору-кун.
— Удивительно, каким ты, оказывается, можешь быть ненасытным, Рэй-кун.
Каору отстраняет Рэя от плеча и нетерпеливо накрывает приоткрытые губы своими, сжимает в ладонях мягкие, тёмные волосы, вынуждая запрокинуть голову, и медленно углубляет поцелуй, давая распробовать новые ощущения. На талию ложатся прохладные руки, горячее дыхание щекотно оседает на щеке; за окном надрывно стрекочут цикады, лёгкий ветер овевает тёплым воздухом — вступившее в свои права лето обещает быть очень жарким.
Их последнее лето в школе и первое вместе.