Work Text:
Лёгкий, тёплый ветер шелестит в тяжёлых, спелых колосьях, отчего пшеничное поле больше напоминает золотое море. Солнце медленно катится к горизонту, по-осеннему светло-голубое небо, залитое светом, режет глаза; низко чертят ласточки, а из небольшой рощи раздаются трели певчих.
Прогретый за день сероватый межевой камень у кромки поля резко выстывает, и отбрасываемая им тень сгущается, как бывает в зимних сумерках; порыв ветра швыряет в стройную пшеницу могильный холод, и одновременно с этим из тени вырастает статная фигура в чёрном, кажущаяся абсолютно неуместной под ярким солнцем. Какое-то время она не двигается с места, подставив фарфорово-белое лицо под безжалостные, обжигающие лучи; проходит не меньше четверти часа, прежде чем вторженец, перестав источать могильный холод, наконец начинает путь вдоль кромки поля. За ним, подобно шлейфу, верным псом, извиваясь словно клубок змей, ползёт кромешная тьма. Потревоженный ветер успокаивается и принимается игриво шевелить тёмные, почти антрацитовые локоны; солнце перестаёт жечь кожу, оседает непривычным после подлунного мира щекотным теплом — незнакомое, а может, давно забытое чувство. Шаги легки, их шум теряется в шелесте колосьев и рокоте недалёкого моря, видимо, близится время прилива. Межа поля заканчивается ещё одним камнем — близнецом предыдущего; на лицо ложится тень от раскидистых деревьев: с этого места начинается сад. Ветер услужливо доносит ароматы спелых фруктов и маслин, солоновато-горький с моря. Солнечные лучи, разреженные резными кронами, подсвечивают пылинки в воздухе, будто туман. Какое же это беззаботное и уютное место…
Рэй неторопливо бредёт меж деревьев, старательно держась в тени: уж слишком инородной в окошках света смотрится его извечная спутница — клубящаяся, преследующая его по пятам, истощающая могильный холод тьма. Шаги тихо шуршат в траве; сочные, щекотные стебельки будто стараются избежать соприкосновения с его сандалиями и — особенно — волочащимся за ним шлейфом мрака. Рэй опускает взгляд и, еле слышно вздохнув, мелким жестом заставляет тьму слиться с его сложными, слишком тяжёлыми для тёплой осени одеждами цвета зимней безлунной ночи. Ещё один взмах рукой, и тлен увядания отступает от пожухлых, пожелтевших травинок — скоро его следы сотрутся: это освящённая, благословлённая Солнцем земля. Кряжистые маслины сменяются узловатыми абрикосами и яблоками; в воздухе витает пьянящая сладость, среди стволов мелькают нежные девичьи фигурки — чуть запоздало в шелесте крон слышится мягкий, как ручеёк, смех — и невысокие, алые от тяжёлых спелых плодов гранаты. Дальше, за садом на холме, располагается скромный по меркам Солнца церемониальный храм, но сегодня Рэй пришёл не к жрецам.
Где-то рядом озорным перебором раздаётся мелодия флейты, и ей вторит кифара. Бриз доносит сквозь пьяняще-сладкие ароматы фруктов солоноватую с горчинкой морскую прохладу. Когда игривая, беззаботная мелодия затихает, Рэй различает среди женского смеха, шороха крон шум прибоя.
Безмятежность бережно окутывает весь остров, на котором всегда царствовали Солнце и жизнь и на котором нет места узкому серебристому серпу Луны и мраку смерти. Стройные девушки — не люди, а нежные духи ветра, леса и волн — собирают урожай, певуче смеются в игривых попытках соблазнить беззаботного, непринуждённого хозяина сада — обычного смертного. А он, лукаво улыбаясь в ответ, дарит долгие, лучистые взгляды, но не спешит попадать под чары обольстительниц, срывает с веток зрелые, налившиеся солнечным теплом плоды.
На секунду Рэй замирает, заметив среди низких гранатов мелькнувшую золотисто-русую макушку, покрытую полупрозрачной газовой тканью, а затем подходит к вековой раскидистой оливе и сливается с её тенью. Медленно ведёт ладонью по причудливо изогнутой шершавой коре в немых извинениях: с ним рука об руку идёт тлен увядания, и пусть в благословлённой земле она не погибнет, но сейчас он невольно высасывает из неё жизнь. Тьма медленно сползает с его одеяний, сгущается, вздымается, дыша и пульсируя, и Рэй крепко сжимает её в пальцах, удерживая на месте, как удерживают за холку нетерпеливого пса. Ему не стоило сюда приходить, оставлять загробный мир, денно и нощно нуждающийся в присутствии правителя — хранителя лунного серпа, пожинающего не пшеницу, а жизни. Однако желание согреться в лучах улыбки дитя Солнца — следующего жреца-хранителя жизни — неумолимо пробивается через могильный холод, окутывающий его, подобно доспеху. Это не то, в чём легко себе отказать. Здесь, в залитом солнцем саду, так тепло и спокойно, как никогда не будет в подлунном царстве, где нет ничего, кроме увядания и смерти.
И всё же ему не стоило приходить.
С самой первой встречи с новым хозяином сада Рэй отчётливо-ясно понял: эта солнечная, игривая улыбка станет его погибелью. Его мёртвое, безмятежное, будто океан в штиль, сердце предательски затрепетало — впервые за века, а тьма, что была пристанищем смерти и холода, послушным псом льнула к тёплым, натруженным рукам, от которых умопомрачительно пахло спелыми фруктами и пылью после стремительной грозы. В этих руках Рэй хотел обрести покой, даже если этот покой будет вечным. И он был готов к этому, он жаждал этого, хранил в сердце грёзы о том, как примет смерть в наверняка тёплых и уютных объятиях. Даже первобытная тьма признала дитя Солнца и при каждой их встрече ластилась, млела от случайных коротких соприкосновений, готовая предать хозяина. О, не Рэю её осуждать, ведь он сам швырнул бы к узким ступням любой из миров, даже если бы пришлось развязать войну с другими богами.
Казалось, всем давно уже очевидно, что Рэй пропал, и только будущий хранитель Солнца ничего не понимал (а может, искусно делал вид?), только ему было невдомёк, что значит благосклонность самой смерти. О них не судачил разве что ленивый: шутка ли? хранитель Луны, владыка смерти возжелал похитить будущего покровителя жизни и света. Ему не стоило приходить. Рэй не хотел ни тогда, ни сейчас, чтобы его алчность сгубила игривую, беззаботную улыбку возлюбленного. И он как никто другой знает, что его удел — быть одиноким, ведь в руках у него серп, и его предназначение — проклятие — пожинать человеческие жизни. И однажды, когда придёт час, именно ему предстоит оборвать жизнь того, кому он вверил своё сердце.
Может ли быть в любом из миров что-то более горькое и невозможное?
Нет, ему не стоило приходить; нужно запереть себя в царстве мёртвых и никогда боле не смотреть на возлюбленного, не встречать его на праздниках богов, никогда, иначе он погибнет от бессилия и отчаяния.
А без него он погибнет много раньше.
Рэй долго наблюдает за тем, как ветер полощет многослойную лёгкую ткань, как солнце, ослепительно сияя, путается в длинных золотисто-русых волосах, как полыхают неутолимой жаждой жизни дымчато-ореховые глаза. Он не смеет даже думать о нём, но как же хочется окунуться в его тепло хотя бы так, на расстоянии. Смотреть на воплощение солнечного лета и жизни... Такое завораживающее, прекрасное... Пусть он сам навсегда останется погрязшим в вечном холоде смерти, кромешной темноте, но его бессмертная, по-прежнему немёртвая душа жаждет хотя бы мимолётный взгляд, всего один… Близится полнолуние, и они от полудня до самой ночи будут чествовать Каору на церемонии, на которой на него наденут солнечный венец, вверят ему хранить жизнь, и они расстанутся навсегда, и больше в жизни Рэя не будет ни света, ни счастья. Лишь тлен увядания, тьма и смерть. Им не дано быть вместе никогда, и даже в подлунном царстве его судьба — сопроводить к водам реки мёртвых, смывающей воспоминания, и отправить в новую жизнь, в которой Каору никогда больше не удостоится взора богов и которую сможет провести свободной ото всех оков. И никак иначе: такова будет нить, сплетённая Мойрами.
Их взгляды пересекаются; Рэй мелко вздрагивает, осознав наконец, что Каору какое-то время смотрит прямо в глаза, на его губах, точно приклеенная, застывает улыбка, кажется, он осёкся на полуслове. Весёлый щебет вокруг стихает, и только ветер шелестит кронами деревьев.
Пальцы, мелко дрогнув, скользят по шершавой коре. Тьма у ног утробно ворчит — ей так хочется быть обласканной хранителем Солнца, но им нельзя. Вместо шага вперёд Рэй отступает назад, в тень, готовясь раствориться в ней, исчезнуть и больше не появляться. И всë же… он просто не может отправиться в подлунный мир — на своё место — прямо сейчас. Нет… он позволит себе дойти до межи поля, и там истает, будто тень в полдень. Такая малость, крохотная слабость, но лишь сегодня… ещё раз погреться в лучах клонящегося на запад, в объятия моря, солнца. Тихо шелестит по траве подол чёрного, потяжелевшего от прилипшей к нему тьмы одеяния; игривый бриз оседает на губах солью и едва уловимым теплом.
— Рэй-кун! — За спиной слышатся лёгкие шаги и раздаётся приятный, немного лукавый голос, от которого внутри всё замирает. — Неужели просто уйдёшь?
— Мне стоило обворовать твой сад, Каору-кун, как это делают другие?
— Стоило хотя бы поприветствовать, Рэй-кун.
У Каору в руках тяжёлая плетёная корзина, наполненная гранатами. Запыхавшийся, раскрасневшийся, будто бежал за ним — глупость, должно быть, ему стало любопытно, почему Рэй явился раньше срока, раньше всех. Его право: это его владения, а уж если вспомнить, что озорные близнецы часто обворовывают его сад… Каору переминается с ноги на ногу — видимо, ноша тяжела, — и его узкие босые ступни, виднеющиеся сквозь траву, невольно притягивают взгляд. К ним хочется припасть, бросить к ним цветы, драгоценности, всего себя. О, Рэй бы швырнул к ним не только изъеденное тяжким бременем сердце. Он бы отдал ему весь солнечный и подлунный мир. Если бы Каору попросил, если бы Каору это интересовало. Но его отрада — красавицы-спутницы и беззаботная жизнь в сени уютного сада, который он предпочитает роскоши и строгости храма, в котором его почитают, подобно божеству. Что ж, он и правда подобен божеству, прекрасней любого из встреченных Рэем существ, и он создан для беззаботного безмятежного лета, света, сотканный из тепла и улыбок. Желанный... какой же он желанный.
Рэй замирает под сенью редких деревьев: его догнали на самой границе сада — впереди шелестит спелыми тяжёлыми колосьями поле, позади стоит само воплощение жизни и солнечного лета. Тьма, извиваясь, выворачивается из хватки, намеренная насладиться теплом и близостью, недоступной его хозяину. Рэй стискивает зубы, удерживает её, словно непослушного пса, и наконец чуть оборачивается. Солнце вызолачивает волосы и кожу, обволакивает, делая Каору ещё более недоступным, манящим. Будто смеясь, оно напоминает, что участь тьмы в лучах света — безвозвратно исчезнуть.
— Ужель и правда просто уйдёшь? — растерявшись от повисшей тишины, спрашивает Каору, склонив голову набок.
Видимо, он действительно бежал за Рэем: лёгкое покрывало, защищавшее от яркого солнца, слетело, и теперь гладкие волосы золотистыми нитями струятся по плечам и груди. На секунду чудится, что в его глубоких ореховых глазах мелькает разочарование.
Рэй, чуть усмехнувшись, отвешивает ему церемониальный поклон. Тихо шуршат его тяжёлые одежды, тьма клубится под ногами, расходится завихрениями, явственно бунтуя против воли хозяина. Едва она касается зелёных стеблей, травы вокруг вянут, но Каору никогда не видел от неё зла: она никогда не овевала могильным холодом, никогда не царапала сердце мёртвой тоской, никогда не поглощала целиком, утаскивая на дно, в кромешный мрак. Она была удивительно послушной, покорной и бережной, будто защитница, и это распаляло в сердце Каору светило более яркое, чем в небе, питало его несбыточные надежды.
— Приветствую хранителя Солнца и владыку жизни. Клянусь, что не собирался нарушать твой покой и покой твоих помощниц.
Повисает тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в кронах. Каору неловко улыбается, пристроив тяжёлую корзину на сгибе локтя. Он совсем не знает, что сказать этому мрачному воплощению самой траурной ночи, но уж точно и не подумает его отпускать. Они преступно редко видятся: бессмертный, бессменный владыка подземного мира, хранитель Луны и смертный, благословлённый Солнцем жрец. Их пути слишком разные, но каждая встреча заставляет Каору сгорать, а гуляющие в народе сплетни лишь сильнее разжигают в сердце пламя, столь яростное, что оно готово поглотить всё на своём пути. Раньше он мог только мечтать, что сам владыка подлунного мира одарит его взглядом. Но теперь… теперь всё по-другому: он стоит напротив него так близко, что их разделяет несколько жалких шагов. И глубочайшая пропасть жизни и смерти, смертного жреца и бессмертного божества… Каору, пусть и необычайно редко, но видевший его с самого детства в храме, когда ещё ребёнком цеплялся за юбки служительниц… мог ли он не очароваться им? Самой прекрасной, ясной, но безлунной зимней ночью?..
В груди опасно горячеет — он решительно пересекает разделяющее их расстояние, и мрачная тень, притаившаяся под сенью маслин, оказывается непозволительно близко. Рэй вскидывается, и в его насыщенно-алых, будто мякоть граната, глазах хочется утонуть. Властитель подземного царства, владыка подлунного мира… Каору слегка прикусывает губу, едва обуздав бурлящие под кожей эмоции, причудливо смешавшиеся с дерзкими желаниями. Если бы он только мог… удержать его.
— Ты пришёл обворовать мой сад?
— Неужели в твоих глазах я выгляжу как воришка, Каору-кун?
— Как я могу сказать такое о владыке мёртвых?.. Но в народе ходят слухи, будто ты хочешь похитить меня, Рэй-кун? — произносит Каору и лукаво, игриво смеётся, притупив клокочущие в сердце волнение и смятение. От смеха его плечи подрагивают, и из заполненной плетёной корзины выпадает несколько сочных плодов. Рэй наклоняется, подбирает с земли тёплый, тяжеловесный гранат, неторопливо, повертев его в руке, возвращает в корзину.
Налетает порыв ветра, путается в лёгкой газовой ткани одеяний Каору, приносит ароматы цветов и моря. Волшебные, пьянящие, будто навевают сладкую грёзу. Рэй прикрывает глаза, сдерживая, точно верного пса на сворке, клубящийся вокруг него мрак. Даже ему, его обречённой спутнице-тьме, хочется вкусить это будоражащее тепло. Как Каору можно не хотеть похитить?
Губ касается лёгкая, загадочная улыбка.
— А если я хочу?
Каору недоумённо осекается, в его щёки плещет раскалённый румянец. Рэй смотрит на него, оробевшего, смущённого, и, словно прикованный, заговорённый, мягко касается его скулы. Прохладные пальцы скользят по гладкой заалевшей коже. Такая тёплая... Таким он ощущается в руках?.. Корзинка выпадает из ослабевших рук; гранаты катятся и теряются в зелёной траве. Рэй замирает, едва дыша: Каору, опасно сверкнув глазами, подаётся навстречу, и горячие сладкие губы накрывают его, чуть тёплые. Пальцы путаются во вьющихся, чёрных, как антрацит, волосах, дыхание опаляет кожу. Манящий, пьянее молодого вина, поцелуй отзывается в сердце тянущим жаром. Каору делает шаг назад: раскрасневшийся, смущённый, и Рэй запоздало смыкает на его талии ладони, не позволяя отстраниться. Его сердце, будто боевые барабаны, колотится, норовя пробить рёбра и оказаться наконец в горячих руках. За прожитые им века его впервые пронзило подобным обжигающим, всепроникающим жаром, и это… это так захватывающе. Сейчас Рэй действительно готов швырнуть к ногам Каору весь мир, лишь бы увидеть его трепетную улыбку.
— У тебя ничего не выйдет, Рэй-кун.
Рэй смотрит в глаза Каору и медленно разжимает объятия. Пальцы не слушаются, стискивают воздушную газовую ткань, а тьма готова поглотить их обоих, лишь бы не дать отстраниться. Губ касается горькая усмешка. Что ж...
Каору наклоняется, поднимает из травы зрелый гранат и улыбается так ярко, так солнечно, что это выжигает вспыхнувшую в сердце чернильно-чёрную боль.
— В конце концов, нельзя похитить того, кто пойдёт за тобой, стоит тебе лишь позвать...
Рэй мелко вздрагивает, и в его взгляде разгорается завораживающий огонь — он стремительным движением заключает Каору в крепкие объятия, его настырные губы осыпают лёгкими, точно взмах крыльев бабочки, поцелуями скулы, щёки и висок; сколько же в нём страсти, удивительно человеческого тепла. Наконец их губы сливаются в трепетном, сладком поцелуе, и кажется, будто в груди вспыхнуло солнце.
— Мы не можем… — Рэй будто приходит в себя, стремительно отстраняется, но Каору удерживает его, хмурится, прикусив губу.
— Потому что я смертный?
— Потому что ты жрец Солнца, Каору-кун, никто не отдаст мне тебя.
— Неужели Рэй-кун будет спрашивать у богов разрешения? — тихим шёпотом произносит Каору, и Рэй вздрагивает, как от пощёчины наотмашь. Повисает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шелестом ветра в спелых колосьях.
— Ты прав, — наконец отзывается Рэй, мягко забирает из холодной от волнения руки гранат и легко разламывает его на части. — Я украду тебя, Каору-кун. Вкусишь его со мной?
Каору нелепо смаргивает, глядя на испачканные соком пальцы, и его щёки загораются от смущения. Какой же он прекрасный… ярче самого солнца.
— Или же… — помолчав, начинает тихо Рэй, но его обрывают, положив ладонь на губы. Каору смотрит в глаза удивительно решительно, прямо, неужели… и правда любит?.. И правда позволит ему… Невозможно. Он же обречёт его на жизнь во тьме, в мире, где нет ничего, кроме смерти и Луны.
— Это я похищаю тебя, Рэй-кун, — упрямо заявляет Каору, чуть наклонив голову, позволяя поднести гранат ко рту. Длинные золотисто-русые волосы струятся по плечу, сияют в лучах заходящего солнца. — Я разделю с тобой бремя твоих тягот и не пожалею ни дня, во веки веков. Клянусь.
Сочная мякоть пачкает губы, на вкус слаще мёда, пьянее вина. А может, это осознание, что Рэй разделит с ним гранат, туманит мысли. Каору медленно выпрямляется, забирает вторую половинку из прохладной руки и, пристально глядя в насыщенно-алые глаза, прислоняет гранат к тонким губам.
— Я разделю с тобой жизнь и смерть, Каору-кун, и не пожалею ни дня, во веки веков. Клянусь.
Гранат летит в траву; Рэй нетерпеливо приникает губами к ярким от сока губам Каору и пылко целует, бережно, трепетно сжав тёплые ладони в своих. Пусть боги делают, что хотят, но теперь у них есть только они. Во веки веков.