Work Text:
— Каору, ты замечательный, — женщина напротив улыбается, и как же эта улыбка похожа на улыбку Рэя, как же он слаб перед ней. На секунду Каору мешкает, улыбается в ответ немного неуверенно: это его первая встреча с Сакумой-сан наедине. — Ох… если бы ты был девушкой, я была бы так рада за сына.
Одна короткая и острая, как кортик, фраза втыкается Каору в ухо, а оттуда напрямую в мозг, и, кажется, он никогда ещё не чувствовал себя хуже, чем в этот миг. Женщина отпивает чай, приглашает встречать Рождество вместе, если, разумеется, они найдут время за бесконечной чередой работы. А Каору сломанный; синий экран, помехи, сбой за сбоем; совсем как дома, раньше, когда он туда ещё ездил, когда пытался говорить с отцом — ему отвечали, а он отчаянно не понимал, почему в нём видят брак, воспринимают как ошибку. Губы застывают в приклеенной улыбке; как же это всё… А на что он надеялся?
— Я же тебя не обидела? — осёкшись, спрашивает Сакума-сан и смотрит глазами точь-в-точь как у Рэя. Каору сконфуженно качает головой и поднимается из-за стола.
— Что вы, Сакума-сан, я всё понимаю. Думаю, что сегодня на ужин сделаю набэ.
— Как же официально ты ко мне обращаешься. Если бы не дела, я бы задержалась, — говорит и задерживается. Взглядом. На лице Каору, будто ищет и не находит, и снова ищет. И не найдёт: она мало его знает, он всё спрячет за легкомысленной улыбкой, за кокетливым прищуром, ему не привыкать.
…А Рэй… думает так же? Нет-нет, он бы не стал так унижать Каору, и дело не в такте или откровенности. Они оба любят друг друга чисто, искренне, и Рэй каждое утро сонно целует его в щёку, обнимает, такой чудовищно нежный, что сводит челюсти.
Иногда Каору думает, что не заслужил его.
Что мало старается, что должен давать больше, а бывает, в висок словно вгоняют иглу, выплавленную из ужаса, — будто бы без Рэя он и дня не протянет, задохнётся, как рыба, выброшенная прибоем на берег. А потом отпускает: они же так давно вместе, с последнего года в школе, выходит, почти пять лет, и всё ещё никак друг другом не насытятся, не наглотаются.
Сейчас бы уехать к морю, успокоиться под шум прилива, смыть с себя весь этот бред — на улице валит пушистый снег, на дорогах коллапс, иначе бы Сакума-сан не заехала, чтобы попить чай и сказать Каору то, что режет без ножа, как будто мало ему кошмаров на эту тему, как будто он не думает и не понимает, что однажды…
…что однажды Рэй может захотеть детей, настоящую семью, которую не стыдно показать фанатам, близким, друзьям.
…что однажды с утра перестанут сонно целовать Каору куда-то в щёку, бережно обвивать талию, шептать потрясающе-глубоким голосом его имя.
И он, конечно, справится, преодолеет и это, в угоду обществу тоже женится, тоже заведёт детей, и он будет уважать и ценить жену, но любить так же искренне и чисто едва ли сумеет.
Сакума-сан встаёт с места, обозначая конец беседы, и Каору запоздало подрывается с места; чашки звякают о блюдца.
— Надеюсь, я тебя не обидела.
— Что вы, я всё понимаю… — И он правда понимает. Как никто. Как человек, проходящий через ледяную бездну неприятия снова и снова, каждый разговор с братом и сестрицей, он понимает, что слова Сакумы-сан — это просто слова матери, которая хочет лучшего для сына.
И Каору, в её понимании, – не лучшее.
— Вот и славно, — она ободряюще улыбается и накидывает на плечи пальто, стильный шарф; хлопает дверь, щёлкает замо́к.
Сакума-сан уходит; Каору остаётся наедине с разъедающим его комом липких, мерзких мыслей. Как бы он хотел сейчас на море… Нужно приготовить всё для набэ. Стоит позвать друзей?.. А если Рэй думает о том же? Что если прекрасно понимает — не может не понимать, — что Каору никогда не станет лучшим выбором в его жизни? Что если через пару лет он захочет полноценную семью? детей? А если это случится не через пару лет? Каору чувствует, как губы начинают мелко подрагивать, — он откладывает нож, быстро протирает глаза и подходит к окну. За стеклом разыгралась настоящая метель: аномальное количество осадков выпадет сегодня; по крайней мере, так с утра обещали синоптики, а ещё — что осложнится ситуация на дорогах, поэтому ехать на побережье может быть опасным. Почему?.. Почему всё обязательно должно закончиться так?!
Каору быстро переодевается, накрывает овощи — один кружок по кварталу, остудить голову, — выключает плиту, бульон вышел замечательным. Он как раз успеет немного погулять перед возвращением Рэя, успокоится и поговорит с ним. Да. Обязательно поговорит.
*
Сакума-сан по инерции толкает дверь, и та на её удивление подаётся.
Прошло несколько часов, и она всё же решила вернуться и ещё раз поговорить с Каору. Не то чтобы она против их отношений с сыном, просто… Молодо-зелено, совсем дети, говорят друг другу о вечной любви, а им стоит хоть немного подумать о будущем. Пока её мальчик счастлив, всё хорошо, но, когда слетят розовые очки, им обоим будет больно, а Каору-кун… Каору — замечательный ребёнок, стоит ему ещё раз сказать, что он славный, добрый и… В коридоре раздаются торопливые шаги; Рэй выскакивает из кухни, какая-то безумная надежда вспыхивает в его глазах и тут же угасает.
— Матушка, — чопорно приветствует он её, и Сакума-сан усмехается уголком губ: несмотря на то что дети как две капли воды похожи на неё внешне, их поведение для неё до сих пор та ещё загадка. Может, она позволила окружающим возлагать на Рэя слишком большие надежды, и сын в результате дистанцировался ото всех, включая родных? И как только у Каору-куна получилось пробиться через толстый барьер отчуждения? Всё-таки он замечательный, стоит почаще ему об этом говорить, если же потом они расстанутся… Это будет потом, а сейчас он и правда делает для её сына больше, чем даже она сама.
— А где Каору-кун? Готовит ужин?
Рэй почему-то бледнеет и медленно, как одурманенный, качает головой.
— Проходи, я сделаю тебе чай, матушка. На улице холодно.
Сакума-сан впивается взглядом в спину сына: он всё ещё официально одет. Только вернулся? Куда-то собираются пойти? В такую метель? Разве сегодня они не планировали провести вместе вечер? По крайней мере, с утра у них в планах были только котацу и набэ…
— И всё же, где Каору? — спрашивает Сакума-сан, заняв то же место за столом, что и с утра. Та же чашечка с блюдцем и ложкой, та же кухня. Только атмосфера не та.
— Не знаю, — наконец произносит Рэй, отойдя к окну, тревожно глядя куда-то в метель.
— Что?
— Я сказал, что не знаю, матушка. Когда я пришёл, его дома не было.
Сакума-сан раздражённо отпивает чай, обстоятельно осматривает кухню; её дети никогда не были столь грубы, чтобы просто поставить перед матерью чашку и не выпить с ней чай. Что уже случилось? Поссорились? Нет, Рэй пошёл в отца, такой же неконфликтный, особенно когда дело касается Каору. Он вообще слишком бережен с ним, будто их отношения — величайшее, но излишне хрупкое сокровище. Видимо, она уже слишком стара и не может вспомнить, как бывало у неё с мужем…
— Ты пробовал ему звонить? — Сакума-сан осекается, бросив взгляд на стол: телефон лежит там же, где и был, когда она заезжала днём. — Может, Каору-кун, вышел в комбини?
— Зачем ты приехала? — рассеяно спрашивает Рэй, даже не обернувшись, не мигая, смотрит в окно, жадно выискивая в стремительно опускающихся сумерках, в буйстве метели знакомую фигуру.
— Подумала, что с утра была резковата с Каору.
— Ты была у нас с утра? Что ты ему сказала? — Рэй наконец удостаивает мать взглядом, и она недоумённо смаргивает: сын до ужаса похож на опасного шизофреника, на висельника на плахе с петлёй на шее, на прислонённого к расстрельной стене с мешком на голове.
— Ничего, — опешив, тщательно обдумав, замечает она, аккуратно отставив опустевшую чашечку. — Ничего такого, чтобы обидеть его.
— Ты сказала, что была резковата. В чём? — с нажимом спрашивает Рэй, и видно, как тяжело ему сглатывать, будто в горле стоит ком. Будто вот-вот сорвётся, покатится по склону кубарем, потеряет любое самообладание, и никогда Сакума-сан не видела у сына такое выражение лица. Она не успевает ответить: в судорожно стиснутой руке Рэя звонит телефон, и он быстро отвечает: — Алло? Нет, не вернулся, Хаказе-сан… Да. Я обязательно позвоню и отчитаюсь, когда он вернётся… Всё в порядке, спасибо вам за звонок.
— Что случилось? — тихо спрашивает Сакума-сан, когда Рэй кладёт трубку, поджимает губы в тонкую линию.
— Он ушёл, — долгая пауза, будто не находит сил, решимости произнести очевидное вслух. — Каору оставил телефон, а ключи я нашёл рядом с домом в снегу. И его нет уже несколько часов: я уехал из офиса сразу после обеда, хотел подольше побыть с ним сегодня, и его здесь уже не было. Что ты ему сказала с утра, матушка?
— Он не выглядел обиженным, — парирует Сакума-сан, а сама с удушающей ясностью понимает, почему её сын натянут, как тетива, как готовая порваться струна. Всегда собранный, спокойный, сейчас он едва держит себя в руках, и она прекрасно видит, скольких усилий ему это стоит. Она сама проходила через леденящий ужас, когда ей сказали, что она не выйдет замуж за любимого мужчину.
— Просто ответь.
— Да ничего! Предложила встретить Рождество вместе. Что вам нужна новая мебель в коридор и предложила помощь. Что он замечательный. — Сакума-сан коротко прикусывает губу, но спокойным голосом продолжает: — Что я была бы безумно за вас рада, если бы он был девушкой.
— Зачем?
— Рэй, он спокойно отнёсся к моим словам, даже…
— Зачем? — еле слышно прерывает Рэй, и, когда он поворачивается к матери, становится видно, что его губы искусаны до кровоточащих ссадин.
— Потому что так было бы лучше, и Каору это и сам понимает.
— Да почему же все вокруг знают, что для нас лучше?! — сорвавшись, рявкает Рэй, отчего мать мелко вздрагивает, он резко осекается, долго, рвано выдыхая. Губы дрожат, голос ломается и трескается, когда он на грани шёпота, едва сдерживая стоящий в горле ком, спрашивает: — Мам… а если с Каору что-то случилось? Там же такой снег… Если он не вернётся… Я ведь люблю его…
— Рэй…
— Ничего не говори, — тихо просит Рэй, уставившись в белый от снега провал окна. Сакума-сан долго, не мигая, смотрит на обхватившего руками плечи сына и молчит. — Прости, я не должен был…
— Рэй.
— Но Каору правда лучшее, что вообще могло со мной случиться. Тебе лучше уйти… скоро придут Кога, Чиаки-кун и Каната, и мы поедем к морю.
— Там метель! Зачем?
— Потому что… — Рэй долго, глубоко выдыхает, зло массирует глаза, пытаясь взять себя в руки, и у него на короткое время даже получается. — Потому что Каору не поехал к Хаказе-сан, а значит, он мог поехать только на море.
— В такую метель… — Сакума-сан осекается, растерянно оглядывается: на плите сваренный заранее бульон, овощи аккуратно нарезаны и накрыты, чтобы не заветрились, в холодильнике наверняка лежат заготовленные мясо и морепродукты (вроде Каору больше любит их), телефон на столе… будто он просто вышел до комбини на пару минут.
Рэй сказал, что его нет, по меньшей мере, несколько часов: с момента его возвращения из офиса.
Что за идиотизм: подготовить всё для набэ и уйти в метель непонятно куда, оставив телефон, выкинув ключи, будто он действительно думал, что кто-то сможет ужинать без него.
— Он бы с тобой так не поступил, — самым спокойным из голосов произносит Сакума-сан, — ты и сам знаешь, что он любит тебя.
Она говорит, а сама прекрасно понимает, что даже у любви есть предел. Если каждый день давить, капать по капле раскалённым воском на нервы… Она справилась — они с мужем, — несмотря на то, что её семья была против, они выстояли, но их брак был просто нежеланным, а отношения её сына и Каору — неприемлемы. Чего вообще можно ждать от вчерашнего подростка? Что он взвалит на плечи тяжёлый, как цинковый гроб, груз неприятия, ответственности и пойдёт с гордо поднятой головой? Несмотря на то, что даже близкие против…
Ветер швыряет в окно комья снега; Сакума-сан сжимает побледневшие губы; там же такая страшная метель!
— И когда он вернётся, — продолжает она тихим, успокаивающим тоном, — я попрошу у Каору прощения. Я действительно была не права по отношению к нему.
Проходит ещё пара невыносимых, длиной в вечность, часов; телефон Каору въедливо вибрирует от звонков встревоженных друзей, а Рэй так и не двигается с места, всё смотрит в окно, ожидая, когда приедут Кога и Адонис; Чиаки и Каната оказались ближе к побережью и уже проверяют там. Метель затихла, и крупные снежинки медленно опускаются на побелевший тротуар. Сакума-сан беззвучно ставит чашку с горячим чаем перед стиснувшей руки в замо́к Хаказе-сан. Она примчалась, как только смогла вырваться с работы и преодолеть пробки на дорогах, горько пошутила, что не так представляла знакомство семьями. Рэй даже не улыбнулся; низко поклонился в немых извинениях — это он не досмотрел, не был достаточно бережен, не поддержал Каору, когда был так нужен ему. Какой же это бред, но сейчас он не может думать ни о чём другом, не ощущать вину: бездействие разъедает его, как олеум — плоть.
— Сядь, — тихо просит Сакума-сан сына, длинно выдохнув. — Оттого, что ты стоишь там, ничего не изменится.
Она подходит и стискивает в ладони каменное от напряжения плечо до боли. Рэй вздрагивает, будто очнувшись от вязкого кошмара, и наконец перестаёт кусать губы, отходит от окна, садится напротив Хаказе-сан, но не находит сил поднять на неё взгляд.
— Если он не придёт через четверть часа, вызываем полицию, — продолжает Сакума-сан, ставит чашку чая и напротив сына. — С Каору всё хорошо. Он просто решил переждать метель, он скоро вернётся.
Рэй тупо смотрит в чашку перед собой, будто не верит, что Каору вообще когда-нибудь вернётся, ни через четверть часа, ни через час, никогда. И когда спустя каких-то пять минут шумно хлопает входная дверь, он резко подрывается, пролив на себя ещё горячий чай, но не обратив на это никакого внимания, торопливо выбегает в коридор. Долгая безмолвная пауза. Бережные, отчаянные до дрожащих рук объятия.
— Ты не поверишь, но я, кажется, потерял ключи, — Каору нервно смеётся, спрятав замёрзшее лицо в закаменевшем плече. — Эй, ну хватит, я весь холодный и в снегу!.. У нас гости? Давно пришёл? Овощи для набэ… Рэй-кун, задушишь!
Рэй стискивает его в объятиях отчаянно, как безумный, ещё немного — и вгрызётся, как голодная собака в кость, вдавливает пальцы до онемения в плотную куртку.
— Ты забыл дома телефон, — сипит он чужим голосом, и Каору мелко вздрагивает от неожиданности, замирает на долю секунды и крепко обнимает сам, мерно дышит в висок. Словно одной фразы хватило, чтобы понять и прочувствовать всё, через что прошёл Рэй. — Мы… я волновался.
— Прости… я не думал, что метель будет такой сильной, — Каору коротко целует в висок, судорожно стискивает в кулаках дорогой пиджак. — Я хотел немного погулять и вернуться, но сначала застрял в океанариуме, а потом понял, что потерял ключи, и я правда искал их, а там снег, и ещё стемнело… Рэй, я… извини…
— Всё хорошо, — Рэй слегка отстраняется, заглядывает в лицо удостовериться, что Каору в порядке, и наконец впервые за вечер коротко улыбается. — Ты замёрз…
— Я в порядке, ты лучше о себе позаботься и…
— Каору-чан, — свистящий голос сестры заставляет Каору мелко вздрогнуть и обратить внимание на дверной проём, ведущий в кухню. — Ты… сколько раз я говорила тебе прекращать вести себя так беспечно! Это ни в какие рамки!..
Сакума-сан кладёт ладонь на плечо распалившейся женщине и коротко качает головой:
— Это был длинный вечер. Давайте поужинаем и спокойно всё обсудим.
— Обсудим, — соглашается Хаказе-сан, зло сверкнув глазами. — После того, как этот шалопай обзвонит всех, кого мы подняли на уши из-за его пропажи.
Каору бросает быстрый взгляд на Рэя, замечает искусанные губы; это же больно и саднит, а он до сих пор не обращает на это внимание? Насколько же он испугался?.. Неужели пришёл с работы раньше?! Чёрт! Нужно было позвонить из океанариума! Одолжить телефон на посту охраны — почему он подумал об этом только сейчас?!
— Я пошла готовить набэ, — холодно бросает сестрица, и от её тона груз вины подобно цунами обрушивается на плечи.
— Помоги Хаказе-сан подготовить котацу, сын, — велит Сакума-сан, и Рэй медленно, по сантиметру, отстраняется; его лицо снова стало спокойным, а в уголках глаз притаилась лёгкая улыбка.
— Тебе лучше принять ванну, чтобы отогреться, — советует он, и Каору, в очередной раз сконфузившись, кивает, наконец снимает куртку. Только сейчас он понимает, насколько промёрз, пока в поисках ключей трижды проходил по дороге от дома до океанариума.
Сакума-сан приваливается плечом к стене, пронзительно глядя на вяло разувающегося парня.
— Каору, подойди, — произносит она с теми же интонациями, с которыми обратилась к сыну.
Каору нехотя подчиняется; он и так в глазах этой женщины — одно сплошное разочарование, и сегодняшняя ситуация явно не прибавила ему очков симпатии. Глубокий вдох; он и без того знает, что она о нём думает, а за то, до чего он довёл Рэя своим отсутствием… Вина каменной громадой небосвода давит на плечи. Заслужил, он всё это…
Мысли резко обрываются, и у Каору снова синий экран, белый шум: Сакума-сан делает шаг к нему навстречу и бережно обнимает, привстав на носочки.
— Прости.
— Эм… это… Сакума-сан, всё в порядке, это я…
— Это я, — прерывают невнятный лепет Каору. Тонкая изящная рука ложится на мокрые от снега светлые волосы. — Я была не права. Ты замечательный, Каору, и именно ты, такой, какой есть, делаешь моего сына счастливым. Прошу, прости меня, мои слова… были слишком несправедливыми по отношению к тебе.
Каору слушает тихий, вкрадчивый голос, часто-часто моргает, но с губ всё равно срывается приглушённый всхлип. Руки смыкаются на узкой спине, и какая же на самом деле Сакума-сан миниатюрная.
— Я… я… спасибо…
— Надеюсь, что однажды ты простишь меня. И ещё что однажды ты сможешь принять меня как часть семьи, — примиряюще говорит Сакума-сан, нежно гладит по голове и, когда слышит невнятный ответ, едва заметно вздрогнув, обнимает Каору крепче.
— Хорошо… матушка.