Work Text:
«Tout mensonge répété devient une vérité»
Франсуа Рене де Шатобриан
Утро встречает Каору оглушающей тишиной и пеленой тумана; солнце едва коснулось края горизонта, отчего небо на востоке зазеленело, а звёзды померкли. Дел сегодня предстоит много, даже слишком: в городке праздник, и старшие дети отправятся на площадь на гуляния, а младшие захотели, согласно обычаям, научиться плести венки. Однако и утреннюю, и вечернюю мессу никто не отменял, и, чтобы собрать цветы, нужно выйти ещё до рассвета. Каору приглушённо зевает в кулак, привычным жестом поправляет колоратку и шагает из сумрачной, пропахшей ладаном и чабрецом церкви в молочно-белый туман. Стоило надеть не сутану, а светскую одежду: подол быстро пропитается влагой и будет хлестать и липнуть к ногам.
— Куда направляетесь, святой отец?
Приятный глубокий голос заставляет мелко вздрогнуть от неожиданности и ощутимо напрячься.
— Не твоё дело, — грубо отрезает Каору, будто на секунду забыв, что святой отец не должен так разговаривать. Впрочем, он и не совсем священник. Рэй в ответ магнетически улыбается, слегка сощурив насыщенно-алые глаза. — И не говори, что мне не пристало так говорить. И не называй меня святым отцом!
— Не буду, Каору-кун. Сегодня ты необычайно рано поднялся. Много дел?
— А ты, я смотрю, ещё не ложился, — неодобрительно замечает в ответ Каору, сдвинув брови на переносице.
— Слышал, сегодня праздник в городе, вышел поохотиться, — Рэй вновь дарит улыбку, на сей раз широкую, обнажившую заострённые клыки, на что вместо порции страха получает ощутимый тычок под рёбра.
— Хватит нести чушь, Рэй-кун.
— Не веришь, что я стригой?
— Я не суеверен, Рэй-кун.
Какое-то время они молчат, не сводя друг с друга долгих, внимательных взглядов.
— Это потому, что ты приезжий, — первым сдаётся Рэй, прислоняется к стене церкви и устремляет взгляд на зарю.
— Это потому, — с лёгким нажимом замечает Каору, заняв место рядом, — что это древние предрассудки, давно изжившие себя. Бояться человека, в котором точно такая же кровь, только потому, что ему некомфортно на солнце и он живёт в поместье у кладбища… Это ведь не значит, что он нечисть.
— Ты слишком добр, — тихо замечает Рэй, скосив сосредоточенный взгляд на расслабившегося Каору. В прикрытую колораткой шею хочется, нет, не впиться, а приникнуть губами, ощутить упругий пульс. Выпить жизнь из кого-то столь невозможного, захватывающего, который словно глоток летнего ветра после вечности в склепе… Рэй же не дурак, и как бы его ни манила горячая молодая кровь, гораздо сильнее, до подрагивающих пальцев, хочется обвить руками узкую талию, скрытую плотной тканью сутаны. И когда он превратится в чудовище, он обязательно нападёт, едва ли он сможет держать эту иссушающую жажду в узде…
— Зачем ты пришёл, Рэй-кун?
— Слышал, ты после вечерней мессы спрашивал у пастуха, где лучше собрать цветы к празднику, — просто отвечает Рэй, вновь устремив взгляд на зарю.
Ему хотелось быть обычным: родиться не тем, кто непременно обратится в чудовище, унаследовав проклятую кровь, а простым человеком, таким как Каору. Радоваться солнцу, утру, жизни, посвятить всего себя любимому делу. А он каждый день воспринимает как изощрённую пытку, как смертник ждёт, что именно сегодня всему придёт конец.
Что больше не сможет так стоять рядом с Каору.
— Подслушал, стало быть… Решил составить мне компанию? — иронично интересуется Каору, бросив насмешливый взгляд на свободную тёмную рубаху и мягкие туфли. Это явно не та одежда, тем более для сгорающего на солнце Рэя, в которой можно гулять по полянам. Хотя поговорить с ним хотелось бы: он крайне эрудированный, тонкий собеседник, с которым всегда интересно подискутировать. Жаль, что дремучие предрассудки не дают ему в полной мере раскрыться.
— Нет, решил выступить благодетелем, — парирует Рэй, жестом указав на ступени, ведущие от храма.
Каору заинтересованно — любопытство не порок — подходит к лестнице: внизу стоят несколько огромных корзин, заполненных свежими, покрытыми росой цветами.
— Ты…
— Это благодарность за твою помощь мне. — Рэй подходит бесшумно, словно тень, дарит мягкую, располагающую улыбку. — Возвращайся к себе и поспи ещё пару часов.
Каору быстро оборачивается, ошеломлённо смаргивает, не зная, что и сказать.
— Ты сам их собирал? Всю ночь?
— У меня достаточно большой сад, — с губ Рэя срывается приглушённый смешок, — как-нибудь я приглашу тебя посмотреть.
— Большое спасибо, Рэй-кун, — Каору широко улыбается, и понятно, за что его любят люди, почему его так тепло приняли в городе: открытый, чертовски обаятельный, похожий на летнее солнце.
Рэй вместо ответа достаёт из корзины белую маргаритку и шутливо вставляет в светлые, мягкие волосы, немного задерживает руку, наслаждаясь ощущением.
— Спасибо тебе, Каору-кун. Будешь плести венок?
— Это же девичья забава, разве нет? — стряхнув оцепенение от прикосновения к голове, Каору сконфуженно улыбается.
— Жаль, я бы с удовольствием поймал твой венок.
— Ты полез бы ради этого в реку? — Каору нелепо смаргивает и заразительно смеётся, расценив слова Рэя как забавную шутку.
— Если бы вечером ты подарил мне танец, я бы пошёл и на бо́льшие жертвы.
— Не неси чепухи!
Рэй в ответ лишь приятно улыбается, а смотрит веско, тяжеловесно: мол, а глупость ли — хотеть потанцевать с тобой?
С тобой, таким желанным до невозможности; если и превратиться в чудовище, то только по твоей вине, только чтобы от твоих рук принять избавление.
Солнце вызолачивает горизонт, и небо наливается розовым и персиковым оттенками. Луч тёплого света скользит по щеке Каору, и он расслабленно улыбается ощущению на коже, а когда вновь оборачивается, чтобы прогнать Рэя спать (едва ли он доверил дело садовнику: с него сталось бы самому кропотливо срезать цветы), за спиной уже никого нет. Удивительно, как бесшумно он передвигается, точно призрак, и это тоже не идёт на пользу его репутации среди простого люда: не появляется днём в городе, ведёт ночную жизнь, не посещает мессы, слишком красивый и нечестивый — ни дать ни взять проклятый стригой.
*
— А Каору будет опускать венок в реку? — спрашивает девочка, всё ещё немного неумело вплетая новый цветок в венок.
— Так делают незамужние девицы, чтобы найти себе партнёра для танцев, — возражает мальчишка, высунувший кончик языка от усердия; его венок получился потрёпанным, но пышным.
— А ты тогда зачем плетёшь?
— А что, нельзя?!
— Дети… — в очередной раз устало повторяет Каору: спать он так и не лёг, а его неугомонные, непоседливые подопечные добавляют хлопот. Приход, в котором он появился несколько осеней назад, был небольшим, но с сиротским приютом, и воспитание детей легло на плечи только окончившего теологический факультет, не успевшего получить сан юношу. Тогда он, чёрный от горя, как от копоти, нашёл в них успокоение и цель в жизни, и сироты стали для Каору новой семьёй.
— Мы не ссоримся, — быстро говорит девочка, показав мальчишке язык. Старшая сестра мягко пихает её в плечо. — А почему только девочки плетут венки? У Каору так красиво получается…
— Потому что венки плетут с мыслями о возлюбленном, — замечает она, единственная, кто не ушёл со старшими на ярмарку. — И вообще это язычество…
— Скорее, это традиция, — мягко поправляет Каору, рассеянно оглядев корзины: цветов почти не осталось, и сейчас под полуденным солнцем они уже начали подвядать.
— А как определяют, кто чей венок вытащил? — спрашивает мальчик, отложив свою работу.
— Когда венок закончен, к нему привязывают ленту. К празднику готовятся заранее, и зимой девицы вышивают эти ленты.
— Поэтому Каору не отдаст свой венок воде?
— Мой венок уже забрали, — неловко отшучивается Каору, тихо вздохнув. На его родине подобных обычаев не было, но вышивать и плести венки его учили мама и старшая сестра. Как же тогда гневался отец за то, что они, по его мнению, портят мальчишку. Теперь… теперь учит он. Возможно, всё, что он делает, глупо: настаивает, чтобы дети звали его по имени, как старшего брата; руководит брошенным погибшим святым отцом приходом, хотя сам давно утратил веру и надежду, но… Матушка завещала ему быть счастливым, и сейчас его всё вполне устраивает.
— Сплети новый, — настаивает мальчишка, озорно сверкнув глазами. — И мы все будем знать, что венок без ленты — это Каору.
— Девицы в городе, если узнают, первыми бросятся в воду, — фыркает девочка, вставив последний цветок в венок.
— Если вы так настаиваете… — Каору осекается, и в скулы и мочки ушей плещет краска.
«Если бы вечером ты подарил мне танец, я бы пошёл и на бо́льшие жертвы».
О чём он только думает?! Что за бес его попутал?!
— Цветов почти не осталось… — грустно замечает старшая девочка, озираясь по сторонам. — Но мы сейчас наберём травы и колокольчиков, и… ещё что-нибудь!
Каору не успевает ответить: захваченные идеей дети тут же подрываются с места и убегают в поле за церковью. Он лишь беспомощно улыбается им вслед, а, оставшись наедине с собой, задумчиво щурится, рассеянно достаёт остатки маргариток и незабудок из корзины. Пальцы ловко перебирают и скручивают цветы; под руку попадаются одуванчики — получится немного аляповато, но какая разница?.. Да, глупо пытаться отрицать, что Рэй — этот больше похожий на аристократичного призрака, изящный, как мазок туши на фарфоре, немного измождённый, но снисходительный даже к тем, кто откровенно шарахается от него, как от морового поветрия, — ему нравится. Интересный собеседник, с прекрасным чувством юмора и обширными знаниями, удивительно чуткий и тактичный, красивый как дьявол, перед ним, его харизмой невозможно устоять. Как было им не соблазниться? Отрешённый из-за дурацких предрассудков, обречённый на одиночество; когда Каору впервые столкнулся с ним, он едва не принял его за призрака: весь в чёрном, в фарфорово-белых длинных пальцах блестели багряные капельки гранатового розария.
— Я помолюсь, святой отец? — И голос под стать: глубокий, пробивающий на трепетную дрожь.
— Молись, — тихо отзывается Каору, не успевший закрыть дверь прихода после вечерней мессы, отходит в сторону, пропуская внутрь опустевшей церкви.
— Для вас я тоже не сын ваш? — Рэй улыбнулся тонко, остро, как порез, сделав шаг в полумрак освещённого свечами сводчатого помещения; в нос ударяют ароматы ладана и чабреца.
— Я не святой отец, — парирует Каору, долго поправляя манжеты сутаны, скрывая замешательство, — сын мой.
Как же они хохотали, когда выяснилось, что Рэй на целый день старше его…
Всё-таки он замечательный, чертовски желанный, как утро дня рождения; в нём столько одиночества, а выпавшие на его долю испытания горьки, и вместе с тем он продолжает верить в добро, в людей. Рэй сильный, стойкий, не чета Каору, сбежавшему от обрушившегося на него горя утрат в богом забытую церковь в чужой стране. Как его вообще можно не любить? Но быть вместе им не суждено: один предан одиночеству из-за дремучих заблуждений, другой обязан посвятить себя вере. К тому же… Каору долго крутит в пальцах белую маргаритку; эти непонятные ухаживания — лишь жест благодарности за его доброту и открытость. Однажды он найдёт девицу, которая примет его без страха перед предрассудками. И Рэй… Рэй слишком хорош для него, а Каору вообще пристало любить лишь Бога. Вот и думай: испытание это или искус, или наказание за его слабую веру? Или и это — часть божественного замысла? В глубине души Каору прекрасно понимает, что его чувства к Рэю — грех, но отказаться от них он не сможет. Его слабость, его погибель, сладкая и тягучая, как патока, смертоносная, как яд.
— Мы принесли цветы! — радостно восклицает девочка, выводя Каору из транса тягостных мыслей.
— Спасибо, — благодарит он немного натянуто, приняв охапку колокольчиков и одуванчиков. — Очень красивые цветы.
Красивые цветы, как нельзя лучше говорящие о его чувствах. Преданность, нежность, ласка, полный хаос в мыслях, сводящийся к одному-единственному человеку — Рэю.
Каору криво улыбается, быстро-быстро сплетает венок, чтобы притихшие дети не успели заскучать окончательно.
— Пойдёмте к реке? — с надеждой и энтузиазмом спрашивает мальчишка, с готовностью подорвавшись с места. Каору с мягким, обессиленным хмыком кивает. — А ты будешь следить за тем, кто вытащит твой венок?
— Нет, нужно готовиться к вечерней мессе. И приготовить обед.
— Жаль, — тянет младшая девочка немного разочарованно, но тут же, приободрившись, добавляет: — Мы тебе обязательно расскажем!
Каору лишь усмехается в ответ, растрепав мягкие каштановые волосы.
— Если пойдёте на ярмарку, ни на шаг не отходите от старшей сестрёнки, хорошо?
— Конечно, — соглашается мальчик, но едва ли он воспринял просьбу серьёзно. — А если мы потеряемся, то всё равно найдёмся: на всё воля Божья.
— Каору, — помешкав, спрашивает старшая из девочек, — а Бог правда любит нас?
— Конечно, — тепло заверяет Каору, — все дела наши — часть божественного замысла, и испытания, что он посылает нам, лишь ведут нас дорогой к нему. А теперь пойдёмте к реке.
Интересно, невозможная любовь к Рэю — тоже путь к Богу? Каору лишь качает головой на свои крамольные мысли: чтобы войти в сан, ему нужно отпустить её, но его сердце всё ещё слабо и хочет только одного — проклятого, всеми покинутого стригоя.
*
Рэй, сощурившись, смотрит на блестящую в лучах невыносимого солнца реку: вдалеке резвятся юнцы, вылавливая из воды венки — традиционная праздничная забава, мальчишки плещутся в броде, ожидая, когда выше по течению вереница молоденьких девиц отдаст воде венки, чтобы поймать тот самый, заветный.
У него никогда не было ни единой возможности поучаствовать: фарфорово-белая кожа уродливо краснела под солнцем, причиняя нестерпимую боль, с самого детства, а дед чуть ли не с рождения талдычил, что он — они все, весь их род — проклят какой-то ведьмой и однажды они обязательно превратятся в стригоев и будут пить кровь, убивая людей. Рэй сначала думал, что это лишь страшные сказки, а потом, когда ему исполнилось двенадцать, к нему пришли бессонница, апатия и жажда. Она терзала его, иссушала, казалось, что кости мнутся, словно бумажные, дед закрывал его в комнате, настрого запрещая прислуге вмешиваться, и это уничтожало его. Рэй пытался искать утешение в вере, правда пытался, но во время приступов боль разрывала в нём всё человеческое на ошмётки.
Такова цена его проклятия.
Рэй растирает подзуживающие от летнего жара плечи (даже белая ткань не спасает), развалившись в корнях раскидистого дуба, надёжно укрывающего его от солнца. Когда он научился контролировать приступы и те стали терпимыми, ему захотелось найти друзей — не слуг, не огромную сумрачную библиотеку, скрашивавшую его одиночество; поговорить с кем-то на равных, но к тому моменту, когда он смог покидать поместье, в городе его считали проклятой нежитью, и это оказалось гораздо мучительнее приступов. У него остались только вера и вопросы к Богу: почему именно он? Вот только ему и в церковь дорога была заказана: утренние, проводимые на рассвете мессы, Рэй посещал только зимой, когда солнце не жгло его, будто костёр инквизиции; вечерние он, как правило, безнадёжно просыпал: сонливость накатывала на него всегда непредсказуемо, зато в ночи приходила бессонница. И если с этим ещё можно было бороться, то с людской молвой, окрестившей его чудовищем, — нет. Проклятие сделало его врагом человеческим, неизбежной силой зла, которой нужно было противостоять.
Рэй сонно смаргивает; ему пора вернуться в особняк и вздремнуть, иначе велик шанс остаться здесь до ночи, а на вечер у него были планы: тайком, исподтишка пробраться на ярмарку и понаблюдать за тем, как веселятся горожане, поют песни и танцуют, счастливые, беззаботные…
Каору тоже наверняка будет там; может, даже сменит строгую сутану на светскую одежду и будет кружиться в хороводе, ослепляя яркой, чистой улыбкой не хуже солнца.
Рэй поднимается с места; порыв ветра полощет свободную белую рубаху, растрёпанные смоляные пряди — стоит собрать отросшие до лопаток волосы в хвост, чтобы не мешали. Летнее тепло ложится на плечи давящим грузом, разреженное дубовой кроной солнце уже покинуло зенит, но жжётся, точно крапива. Рэй с нажимом проводит языком по острым клыкам; почему он такой? За что на его долю выпали эти страшные испытания? Рэй обессиленно прикрывает глаза, на секунду ему мерещится близкий, приятный голос, и сердце сладостно сжимается в груди. Если наградой за бесконечно долгие дни его мучений была встреча с Каору, он ни о чём не жалеет: одно лишь нахождение в его обществе уже вызывает щекотную волну жара и волнения.
Человек, принявший его таким уродливым, осквернённым, нечестивым.
Настоящий святой отец, одинаково любящий всю свою паству, отдающий всего себя Богу.
Рэй бы тоже хотел быть Богом, если бы это значило, что Каору будет любить его и посвятит ему всю жизнь… В горле становится опасно сухо: жажда враз усиливается, стоит лишь представить, что ему в руки может достаться столь идеальное, доброе и открытое создание. Каору… его благословение и отрава, от которой разум мутится сильнее обычного, до пелены перед глазами.
Приближающиеся крики выдёргивают из марева мыслей; Рэй медленно смаргивает — когда он подошёл к самому берегу? Тц, надо уйти с солнца, пока не выступили уродливые ожоги. Взгляд падает на прибившийся к берегу простенький венок: колокольчики, одуванчики, незабудки, маргаритки — знает ли сплётшая его девица о значении этих цветов? Импульс возникает внезапно: Рэй, лёгким движением сбросив обувь, заходит в реку по колено, вода приятно холодит кожу; наклоняется — из ворота, на тонкой витой цепочке, свешивается серебряный крестик — и бережно забирает венок, нежно касается влажных бутонов.
— Я первая! — озорная девица с криком влетает в рощу и в страхе замирает, не в силах прянуть назад. Рэй поднимает на неё испытующий взгляд, приятно улыбается, но это её, кажется, пугает ещё сильнее.
— Это твой, барышня? — спрашивает он, когда пауза затягивается, а девушек под сенью деревьев становится всё больше.
— Нет, — сипло пискнув, истово мотает головой она. И правда, какая глупость: обычно на венках есть ленты, и девицы никогда не отбирают у воды то, что добровольно отдали ей. Захотела подшутить над подругой и выкрасть её венок? Или помочь воссоединиться с суженным?
— Барышням не пристало забирать у воды венки, — мягко замечает Рэй и неожиданно для себя понимает, что смертельно устал: что бы он ни сказал, его слова вызывают у окружающих ужас, и только Каору… почему он такой невыносимо добрый и желанный? — Чей это венок?
Ответом служит тягостное молчание. И когда Рэй уже собирается вернуть его воде, девочка-сиротка из приюта при храме, упрямо вскинувшись, делает шаг из притихшей толпы.
— Твой?
— Это венок Каору. Мы хотели с ним потанцевать, но если вы забрали его первым, то… это право ваше, — поколебавшись, признаётся девочка и смотрит Рэю прямо в глаза почти без суеверного страха. Каору столько раз говорил, что мужчина перед ней — жертва заблуждений, и что он хороший. Как она могла не поверить тому, кто стал для неё и отцом, и старшим братом, и путеводной звездой, приведшей её к Богу?
Пальцы, дрогнув, крепче стискивают венок; кому Каору плёл его? Какой должно было повезти? Должен ли Рэй отдать его?.. Может ли малодушно оставить себе, сохранить, спрятать где-нибудь и?..
— Отдайте его обратно Каору-куну, — Рэй медленно протягивает венок девочке и снова утомлённо, но приятно улыбается.
— Это традиция, — неожиданно упрямится она, чуть нахмурившись: они опрометью бежали за ним от самого брода, и забрать его из чужих рук попросту нечестно. — Венок ваш и танец ваш… Мы пойдём, простите, что потревожили ваш покой.
Рэй долго смотрит им вслед, особенно аккуратно перебирая пальцами по мокрым от воды бутонам. А если Каору примет в ответ его венок… будет ли это считаться обманом? Он ведь не знаком с местными обрядами и ритуалами — для девицы, если вечером ей вместо её венка юноша преподносит свой, это всё равно что сватовство. Но как же силён искус: Каору ведь такой добрый, он примет, может, даже потанцует с ним в шумном веселье праздника, а Рэй обманется, позволит себе поверить в то, что должен выжечь из себя, что пробуждает внутри него монстра, готового забыть всё человеческое, лишь бы прильнуть щекой к груди и услышать биение сердца.
*
На праздник Каору, вопреки ожиданиям, приходит в сутане: вечерняя месса только закончилась, и народ радостно бросился обратно на площадь, предвкушая ночные гуляния. Дети увлекли его раньше, чем он успел переодеться, но это к лучшему: мало какая, даже самая смелая, девица предложит божьему слуге танцевать среди костров и залихватских песен. Тем более первый танец полагается обладателю венка, если Каору всё правильно понял, а бежавшие по берегу в надежде стать той самой вернулись с пустыми руками: в лесу течение реки усиливалось, и вскоре за рощей начинались пороги — видимо, не успели вовремя. Что ж, это к лучшему.
Каору отходит к скамье, присаживается недалеко от костра: скоро сумерки истают, уступив место ночи, летнее тепло отступит, и тогда сюда стянется больше людей, а пока сидеть здесь дураков не нашлось. Тем более вон в палатках предлагают пиво и наливки, оставшиеся с прошлого года; это тоже местный обычай: последнюю бутылку распивают перед тем, как пойдёт новая ягода, окончательно прощаясь с ушедшей зимой. Довольно романтично.
Вокруг снуют девицы и юноши, обмениваются венками или просто говорят; малышня с визгом носится дальше, у палатки с балагурами; старики присматривают за ними под навесом, смакуют наливки и о чём-то оживлённо беседуют. В свистопляске ряженой толпы Каору чувствует себя неожиданно одиноко: в чёрной сутане, словно тень, ворон, которому полагается раствориться в темноте и…
На скамью рядом присаживаются; ладони осторожно касаются длинные, изящные пальцы, один из которых украшен перстнем-печаткой с рубином. Каору мелко вздрагивает от неожиданности, быстро вскидывается: Рэй таинственно улыбается, щурится, прекрасный, как чёрт, но слишком бледный даже в отсветах костра.
— Ты пришёл, — приятно удивляется Каору, сбросив с себя оцепенение; губы против воли расползаются в ответной улыбке. И тут же с шутливым укором замечает: — А вечернюю мессу опять пропустил. Проспал?
— Был немного занят, — качает головой Рэй, и окутывающий его кокон одиночества то ли обманчиво, из-за всеобщего веселья и ярких огней, то ли по-настоящему трескается, обнажив искрящийся взгляд. — Вот. Это тебе.
Каору озадаченно смаргивает, растерянно приняв в руки туго свитый венок из бордовых роз. Пальцы осторожно скользят по стеблям — шипы тщательно срезаны. Сладковатый аромат перебивает дым костров, наполняет лёгкие и заползает куда-то под кожу, кровью пульсирует в жилах. Щёки печёт от румянца; взрывы хохота перекрывают быструю, визгливую музыку.
— Спасибо… Не ожидал, что ты явишься.
— Да, я тоже думал лишь понаблюдать из тени, но появилась причина прийти. — Рэй лукаво улыбается, очаровательно с хитринкой сощурившись, продемонстрировав венок полевых цветов. — Потанцуешь со мной, Каору-кун?
— Ты с ума сошёл, Рэй-кун?! — сквозь зубы шипит Каору, до онемения сжав чужую кисть в своей. Судя по сурово сдвинутым бровям, он разозлился не на шутку. Рэй пожимает плечами, однако извиниться за своё опрометчивое предложение не успевает, ошеломлённый продолжением: — Я же отправил тебя спать! А ты под солнцепёком полез в реку?! А если бы ты пострадал?!
— Я поймал его уже в роще, там было достаточно тенисто и…
— Рэй-кун, тебе что, пятнадцать? Лезть в воду из-за венка… — Каору коротко вздыхает и устало трёт переносицу. — Я же не девица на выданье, на танец с тобой я и так бы согласился.
Рэй замирает, словно парализованный, а сердце ухает пушечной канонадой; дыхание перехватывает, и он хрипло от волнения просит:
— Тогда потанцуй со мной, Каору-кун.
Каору снова вздыхает; отсветы костров пляшут по его лицу, и какой же он красивый; волосы словно жидкое золото, как же хочется пропустить их между пальцев… Он смотрит на Рэя веско, недовольно и вместе с тем как-то странно, а потом забирает из его рук свой венок, осторожно надевает на голову — тёплые ладони скользят по высоким, острым скулам.
— Хорошо, — наконец отвечает он и улыбается поразительно лучисто, обворожительно, на что Рэй невольно улыбается в ответ. — А твой венок должен надеть я? Или меня венчаешь ты?
У Рэя голова идёт кругом, а внутри горит огонь ярче кострищ на площади. Вот каково… быть обычным человеком? Не проклятым стригоем, не отщепенцем, а самым простым и бесхитростным, не таящимся, чтобы не испортить праздник, а быть его частью? Ещё и с Каору — самым лучшим, восхитительным, от чьей улыбки обмирает сердце. Внутри всё сладко цепенеет, этот вечер он будет помнить всю свою жизнь. Рэй бережно надевает на голову Каору венок из роз — как же они ему идут… знает ли он, что значат эти бордовые, как кровь, цветы? что символизирует этот венок? — ледяные пальцы слегка подрагивают, непослушные, они ложатся на горячие от летнего тепла и жара пламени щёки. Его кисти обхватывают и согревают; вокруг кружатся люди, и Рэй будто куда-то уплывает в мареве грёзы.
— Ты в порядке, Рэй-кун? — обеспокоенно спрашивает Каору, и это возвращает в сказочную реальность. — Тогда пойдём!
— Куда? — растерянно спрашивает Рэй, покорно поднявшись со скамьи.
— В самый центр, — Каору весело смеётся, одёрнув тяжёлую сутану и поправив колоратку. Какой же он… может, его подменили, и это морок, какая-то нечисть? Рэй приглушённо смеётся в ответ, прикрыв глаза, слегка опустив голову.
Почему бы ему не обмануться хотя бы сегодня?
Хотя бы сегодня не поверить в то, что он обычный человек из плоти и крови, способный веселиться, танцевать и любить без сожалений?
Каору задорно смеётся, привлекает Рэя ближе, тесно прижавшись к нему, положив руки на плечи, такой восхитительно близкий, что не получается сосредоточиться на музыке, на тактах, но они всё равно кружатся, летят куда-то в толпу. Руки осторожно оплетают скрытую плотной чёрной тканью талию, словно одно неосторожное движение развеет лёгкую праздничную атмосферу. Каору что-то говорит и снова смеётся, но Рэй не может расслышать из-за громкой музыки, мягко улыбается в ответ, больше любуясь. Неожиданно его резко отталкивают, и его руки смыкаются на талии другой девушки: раскрасневшейся, пьяной не то от наливок, не то от восторга; и снова — не проходит и круга, как партнёрша сменяется: взрослая, в цветастом платке, осуждавшая его после каждой посещённой мессы, но в праздничной суете не заметившая, что в танце её ведёт ненавистный стригой. И вновь. Ещё раз. Рэй кружится среди людей, с людьми, ненавидящими его до зубного скрежета, но сейчас он не чудовище, а простой юноша, смазанный в жаре костров, громкой музыке и всеобщей радости. Наконец на плечи ложатся обжигающе-тёплые, крепкие ладони, и Каору, наклонившись к самому уху, спрашивает:
— Не устал? Потанцуешь ещё со мной?
Рэй кивает, стискивает затянутую в чёрное талию в ладонях, прикрывает глаза, подавшись к Каору вплотную. Если бы он пришёл за ним ещё раньше… смог бы он поверить, что нет никакого проклятия? Чушь, оно реально, и если бы Каору родился здесь, он бы точно так же, как и все, ненавидел сам факт существования Рэя. Однако сейчас, хотя бы на секунду помечтать… он ведь может?
Каору замечает, что Рэй слишком притих, хотя до этого (он не сводил с него взгляда) смеялся с остальными, и его насыщенно-алые глаза сияли, словно рубины.
— Ты всё-таки устал…
— Нет. Просто… мне здесь непривычно.
Каору осторожно перемещает руку с плеча на затылок, зарывается в распущенные спутанные волосы, и Рэй ощутимо вздрагивает от неожиданности. Мягкие, а кожа тёплая, немного влажная; пальцы скользят к трепещущей жилке — пульс упруго ударяется под кожей. И как это может быть не человек? Кто тогда?
— Не хочешь исповедоваться, сын мой? — шутливо спрашивает Каору, опалив ухо дыханием, розовые лепестки ненавязчиво щекочут кожу.
— Хочу, — неожиданно соглашается Рэй, медленно отстранившись от обжигающе-горячего, но от этого ещё более желанного Каору. — Я провожу тебя домой.
— Но дети…
— Каору-кун, ты совсем не веришь в своих подопечных.
Каору, поколебавшись (ну как оставить на этих шалопаев, увлечённых праздником, младших?), кивает; они ловко выныривают из толпы и растворяются в темноте ночи.
На усыпанном звёздами небе уже восходит крупная белёсая луна, освещающая им путь по узкой дорожке.
— Дождёшься, когда мы придём в церковь? Или начнёшь уже сейчас?
— Ты веришь в Бога, Каору-кун?
— Рэй-кун, — голос Каору холодеет и наполняется укором.
— Я тоже верю, — со странно-обречённым вздохом замечает Рэй, надолго замолчав. Дорожка забирает влево, и церковь вырисовывается чёрной громадой среди близких деревьев. Ещё левее начинается погост, перетекающий во владения семьи Сакума, но людей в своё время это не останавливало, и старая часть кладбища превратилась в заброшенный сад, в котором проводил детство Рэй, тогда ещё беззаботный, немного обгорающий на солнце, энергичный, любознательный. А потом пришло проклятие, и он превратился в стригоя. — Но я не понимаю божественный план.
— Он непознаваем, — терпеливо напоминает Каору.
— И какой тогда смысл было вкушать плод с древа познания, если это не помогло? — невесело шутит Рэй. У нижних ступенек, ведущих к церкви, он останавливается и перехватывает руку растерявшегося Каору. — Но я всё равно не могу понять: почему именно я?
— О чём ты?
Каору склоняет голову набок, венок из бордовых роз слегка сползает; какой же он красивый даже в скупом свете луны. И Рэй жаждет его с новой силой; не пожрать, не поглотить — забрать себе, отвоевать у всех других, его уютная гавань, не считающий его монстром, так потрясающе улыбающийся ему. Если бы он только мог… Язык с нажимом ведёт по острым клыкам; нет, нужно напугать его, обидеть, опорочить, чтобы Каору отвернулся от него, потому что когда он превратится в чудовище, он погубит его; и Боже, пожалуйста, только не его, он же такой замечательный… Нет, с этим нужно покончить прямо сейчас. Даже если потом будет мучительно и он останется во тьме и боли в одиночестве.
— Если всё это божественный план, — Рэй усмехается уголками губ, недобро сощурившись, — то моя участь — превратиться в чудовище и угодить в ад. Не припоминаю, чтобы я столько грешил.
— Рэй-кун…
— Но даже это не будет главным моим грехом, — вкрадчивый, тихий шёпот прерывает возражения Каору. — Главный мой грех — возжелать тебя. И если моя страсть к тебе предрешена и божественный замысел толкает меня в преисподнюю, я приму это с благодарностью.
Каору заливается краской, в замешательстве отступает на шаг, прикусив внутреннюю сторону щеки. Сердце ухает куда-то в пятки, секунду спустя заходится, как птичка в горсти. Рэй улыбается обречённо, безнадёжно, но рука, держащая кисть, сжимается бережно, поглаживая похолодевшие пальцы.
— Если с тобой, я без сожалений превращусь в чудовище, жаждущее крови.
— Рэй...
У Каору в горле стоит ком, голос падает до шёпота, но выдавить из себя продолжение он не может. Это не сон?.. Что за дьявольский искус? Подаренный Рэем венок бордовых роз сползает на глаза; щёки печёт от румянца, пальцы слегка подрагивают, выдавая смятение сильнее голоса. Внутренности будто скрутило в тугой узел, дыхание срывается; это сон, это всё сон, слишком сладкая для реальности грёза. Неужели все те нелепые ухаживания... Неужели Рэй пойдёт за ним, сбежит из дремучего городка, если Каору предложит, вырвется из предрассудков, из выдуманного сумасшедшим прадедом — если верить бабке-повитухе — семейного проклятия и проживёт жизнь с ним? Даже если это значит отказаться от веры, благодаря которой выживал в самые тёмные ночи… Сможет ли он? Смогут ли они? За это Каору точно уготован путь в ад, а он так надеялся, что как станет покойником, отыщет мать и сестру… Но мама всегда повторяла, что он должен прожить счастливую жизнь… А посмертие… А может, это и правда превратности божественного замысла?
Ветер раздувает светлые прядки, вышедшая из-за облаков белёсая луна освещает поляну перед церковью, сгустившиеся тени вытягиваются; в воздухе разливается одуряющий аромат ночных фиалок и роз.
— Я всё понимаю, — наконец произносит Рэй, смежив веки, скрывая притаившуюся в уголках глаз горечь, — Бог...
Он осекается, замерев, напряжённый, точно тетива лука, боясь пошевелиться: Каору, сделавший от него шаг назад, отвернувший лицо, подаётся вперёд и нерешительно приникает к губам. Прохладная ладонь ложится на острую скулу, пальцы бережно касаются смоляных вьющихся прядок. От лёгкого, нелепо-нежного поцелуя перехватывает дыхание; Рэй распахивает глаза, часто моргает, глядя на сосредоточенное лицо Каору: залитый румянцем, с длинными светлыми ресницами, красивый, красивее всего, что он видел в жизни, ограниченной родовым поместьем и городком.
— Искуситель, — едва оторвавшись от тёплых, мягких губ, шепчет Каору, обхватив фарфорово-белое лицо руками, — за эту любовь мы оба сгорим в аду.
— Пусть так, — сипло соглашается Рэй, жарко выдохнув в щёку. Сердце готово разорваться от бурлящих в нём чувств: Каору говорит о любви, он любит его? Неужели это правда? Рэй бережно касается губами переносицы и, осознав, что под ласку подставляются, чертит дорожками поцелуев линию скул, носа, подбородка. Каору запрокидывает голову, боже, есть ли в мире что-то более соблазнительное? У Рэя от нетерпения подрагивают пальцы, но он справляется с высоким воротником и колораткой, наконец картинно, алчно приникает к шее, долго целует пульсирующую под губами жилку, в затем осторожно прикусывает кожу острыми клыками. Каору вздрагивает от неожиданности и отзывается приглушённым стоном, запоздало впившись зубами во внутреннюю сторону щеки.
Не боится. Совсем не боится… Рэй рвано выдыхает, оставляет ещё один укус сильнее, но Каору вздрагивает скорее от неожиданности, чем от боли или страха. Почему он такой?.. Зачем искушает до головокружения? Рэй же точно его не отпустит теперь, выпьет до дна, запрёт в своём поместье и будет согреваться его теплом, любовью, заполучит его целиком!..
— Рэй-кун, мы точно сгорим в Геенне огненной.
— Уже горим, Каору-кун.
«Но, если с тобой, я приму эту долю с благодарностью», — думают они, свившись в тесных объятиях: священник и вампир.