Chapter Text
Гондола дирижабля изредка еле заметно покачивалась. Эллис сидел в углу тесной камеры, обшитой тонким и лёгким металлом, и прислушивался: его деймон была за одной из боковых стен, и от любого приглушённого звука, любого напоминания, что она по-прежнему рядом, тугой клубок горечи за его рёбрами хоть немного бы ослаб. Ещё никогда в жизни Эллис не чувствовал себя настолько одиноким — и это было только начало. В конце концов, он знал, что его ждёт.
Магистериум так и не решился сделать эту практику по-настоящему повсеместной, но встретить людей, отсечённых от своих деймонов, было не такой уж и редкостью. Это могли быть солдаты с почти до неразличимости похожими хмуро-отрешёнными выражениями лиц, которых сопровождали деймоны, потерявшие интерес к внешнему миру, — или инакомыслящие, объявленные еретиками, с бессмысленно пустыми глазами, которые продолжали жить словно по привычке и чьих деймонов Магистериум оставил себе; зачем именно, никто не знал. Завидев одного из них на улице, большинство прохожих отводили взгляд и ускоряли шаг: стоит заметить, что с человеком перед тобой что-то глубоко неправильно, что какая-то очень важная часть в нём умерла раньше срока, и игнорировать это становится невозможно. И если не произойдёт чуда, Эллис вскоре станет таким же.
Он ожидал, что для него всё закончится в Лондоне, но после ареста его вывезли за город и выпустили из полицейской машины на площадку, где был пришвартован дирижабль и ждал десяток солдат — все очевидно отсечённые, даже если их деймоны с безразличным видом стояли или сидели поблизости. На земле стояла пустая железная клетка, и один из солдат, махнув рукой в её сторону, сказал громким, даже звонким, но очень ровным, безэмоциональным голосом: «Или ты сделаешь это сам, или мы заберём её силой». Эллис и Стелла переглянулись: они сразу догадались, что клетка предназначена для деймона.
Решив, что самое время провести эксперимент, Эллис сделал пару быстрых шагов в сторону; мигом вскинувшиеся винтовки дали понять, что, вопреки слухам, ни с концентрацией, ни со скоростью реакции у таких солдат проблем не было. Тогда Эллис приподнял руки, скованные наручниками, показывая, что не пытается сбежать. Чувствуя себя загнанным зверем, он кивнул Стелле и медленно двинулся вперёд. Она тоже пока не видела иного выхода, так что последовала за ним, сама забралась внутрь клетки и позволила ему под сфокусированным, но мертвенно-апатичным взглядом солдата — от неестественного сочетания Эллиса пробрал озноб — закрыть за ней дверцу.
Позже, запертый в камере, Эллис задумался о том, как это парадоксально и лицемерно: солдаты старались не трогать чужого деймона, несмотря на то что собирались сотворить с ним нечто куда более ужасное. Интересно, они получили такой приказ или сохранили память о том, насколько — и почему — это было недопустимо? Надо полагать, в скором времени Эллис узнает ответ наверняка.
В возможность побега он всерьёз не верил: слишком методично были организованы и арест, и перевозка. Его задержали не дома и даже не в Колледже святого Доминика, где он читал лекции; нет, полиция подсторожила его в Институте Естественных наук, причём прямо на выходе из уборной, куда он отлучился после встречи со знакомым профессором ботаники — и откуда, кроме двери, перекрытой полицейскими, наружу вело лишь маленькое окошко под потолком. Да и то, что их со Стеллой так быстро разлучили и заперли по отдельности, не могло быть случайностью. Конечно, Эллис планировал оставаться настороже, чтобы воспользоваться случаем, если он всё-таки представится, но... Сепарацию — максимально нейтральное и оттого почти кощунственное название, позволяющее Магистериуму игнорировать чудовищность процесса, которому он охотно подвергал и противников, и даже собственных слуг, — проводили мало где, не желая терять контроль над ситуацией, однако все знали, что Лондон был одним из таких мест. И, раз уж Эллиса рискнули сперва куда-то перевезти, вряд ли его конвоиры вдруг позабудут о мерах предосторожности.
Судя по времени в пути, дирижабль давно покинул Британию, и Эллис начал гадать, куда именно они направляются. Его даже успели один раз покормить: миской склизких консервов из неопознаваемого мяса и чашкой воды, которые солдат передал ему через прорезь в самом низу двери, прикрытую заслонкой, что отпиралась только снаружи. Голодать из упрямства Эллис смысла не видел, поэтому съел неаппетитный ужин, что со скованными руками оказалось не так уж и просто; и, когда ему приказали вернуть посуду — видимо, опасаясь, что он попытается использовать её как оружие, — он подчинился: создавать себе репутацию проблемного заключённого без веской причины не стоило. Возможно, над Эллисом решили устроить публичный показательный суд. Или, возможно, его везли в какой-нибудь экспериментальный центр в отдалённом малонаселённом уголке планеты. Официально их, разумеется, не существовало, однако замести все следы не удавалось даже Магистериуму, и под зловещими слухами, помимо небылиц и преувеличений, были и реальные основания.
Когда Эллису под ноги швырнули тёплые куртку и ботинки, он понял, что дирижабль должен приземлиться то ли далеко на севере, то ли высоко в горах: иначе для короткой прогулки хватило бы и обычного городского костюма.
— Одевайся, — приказал солдат, который перед этим снял с Эллиса наручники — но не раньше, чем дверь за его спиной закрылась на замок.
Вещи, особенно длинная куртка, набитая пухом или чем-то похожим, оказались слишком велики, зато в правом рукаве Эллис обнаружил пару шерстяных перчаток. Пока солдат снова сковывал его запястья, он рискнул:
— Скажите, вы понимаете... вы помните, что у вас отняли? И если да, неужели вы хотите помогать делать то же самое с другими?
Солдат заторможенно поднял голову и посмотрел на Эллиса, будто изо всех сил стараясь уловить смысл его слов. Эллис не отвёл глаза, игнорируя подспудное желание отвернуться, сбежать от пугающей близости пустоты во взгляде солдата.
— Это не сработает, — наконец сообщил тот и после щелчка наручников отступил.
Что ж, по крайней мере, Эллис попытался.
***
Это в самом деле был дальний север. Вокруг были только снег, лёд и голый камень; низкие тучи, из которых срывались редкие снежинки, подсвечивались слепящими белыми фонарями, неровно торчащими вокруг здания, расположенного на соседней скале. Несмотря на виднеющиеся на крыше антенны детекторов, оно больше походило не на исследовательскую станцию, а на крепость: подобраться к нему по отвесным склонам было бы практически невозможно, и единственным способом подойти поближе служила подвесная лестница между скалой и выступом, где пришвартовался дирижабль.
Эллиса сопровождали пятеро солдат; один из них держал в руках клетку со Стеллой. Наверное, это лишь самовнушение, но сейчас Эллис чувствовал невидимую нить, что связывала его с деймоном с самого рождения, острее, чем когда-либо.
Он запрокинул голову, тщась рассмотреть небо сквозь просветы в тонких рваных тучах. Глупо, но от мысли, что напоследок ему не удастся взглянуть на звёзды, у Эллиса в груди защемило. А ведь именно с этого всё и началось: когда ему было двенадцать, его ныне покойный отец поддался на уговоры и взял его с собой в горы, в геологическую экспедицию. Никогда прежде он не видел такой яркой, насыщенной звёздной россыпи в черноте ночного неба. Тогда-то ему впервые и пришла в голову идея, что однажды люди могли бы достигнуть небесных светил — и что он сам может стать одним из тех, кто приблизит этот момент.
После окончания школы Эллис посвятил себя экспериментальной теологии — и, когда спустя почти десять лет в основном теоретических исследований по астрономии и аэромеханике он стал говорить о прототипах летательных аппаратов, выяснилось, что для Магистериума это покушение на власть над небесами, которая безраздельно принадлежит Господу. И теперь самое большее, на что он мог надеяться, — что его матери не придётся иметь дело с пустой оболочкой, которая от него останется. Уж лучше пропасть без вести после ареста.
Прежде чем уйти со своими конвоирами, Эллис бросил короткий взгляд на дирижабль, оставшийся позади. Ему не верилось, что такой долгий путь был проделан ради него одного; должно быть, заключённых просто выводили по отдельности, чтобы они не могли объединиться против общего врага и напасть на солдат.
Сухой, рассыпчатый — похоже, недавно выпавший — снег похрустывал под подошвами ботинок. Попасть бы Эллису со Стеллой в эти края свободными, по своей воле... Они с детства мечтали о путешествиях в далёкие неизведанные земли, развешивая вырезанные из книг иллюстрации по стенам спальни; ох, как же им однажды досталось от отца Эллиса за испорченный ценный том. И отнюдь не без причины Стелла в итоге приняла облик полярного песца. Раньше эти воспоминания вызывали у Эллиса ностальгическую улыбку, а сейчас — только сжимающую сердце тоску по отныне недосягаемому будущему.
Посреди моста Эллис остановился и посмотрел вниз, на дно пропасти, куда не попадал свет фонарей. Интересно, что убило бы его раньше, если бы он перегнулся через хлипкие перила и спрыгнул: падение на камни или боль от разрыва связи с деймоном? Конечно, если бы он на самом деле хотел расстаться с жизнью, то уже нашёл бы способ — но он решил провести со Стеллой всё время, что им отпущено, каким бы коротким оно ни было. Солдаты терпеливо дождались, пока Эллис не продолжит идти, даже не приказав ему поторопиться: должно быть, ничего, кроме попыток бегства, их не беспокоило.
Коридоры станции встретили его серыми стенами и тусклым светом лигроиновых ламп. За одной из безликих железных дверей, в слишком тесной для такого количества людей комнатушке без мебели, Эллиса и Стеллу передали трём, как он предположил, здешним охранникам. У них деймонов тоже не было.
В соседнем помещении — не намного более уютном, но хотя бы обставленном парой низких скамеек и несколькими табуретами у стен — охранники освободили руки Эллиса и позволили ему снять верхнюю одежду. Затем один из них открыл клетку, и Стелла метнулась к Эллису, который тут же её подхватил.
— Мне жаль, мне так жаль, — лихорадочно прошептал он в мягкий и шелковистый белый мех, — это всё моя вина.
— Неправда, — тихо ответила Стелла. — В этом виноваты только они — а мы не сделали ничего плохого. В стремлении к истине и прогрессу нет зла. Что бы ни случилось, не дай им убедить тебя в обратном.
Вместо ответа Эллис прижал её к себе ещё крепче. Он не знал лучшего способа выразить расцвётшую теплом внутри благодарность, которая хотя бы ненадолго растопила лёд отчаяния, — да и не нуждался в нём. Его душа, вторая половина его сущности чувствовала всё без жестов и слов. От с новой силой ударившей под дых мысли, что они вот-вот друг друга потеряют, Эллис невольно задрожал.
— Я здесь, — напомнила Стелла. — Ничего не кончено.
Она, конечно, была права. Не время и не место топиться в жалости к себе. Но понять это разумом оказалось гораздо легче, чем взять под контроль эмоции. Эллис заставил себя дышать медленнее и глубже — пока не успокоился достаточно, чтобы его голос не звенел обречённостью:
— Я в порядке. Не беспокойся.
***
Кабинет, куда их отвели охранники, — в отличие от череды невыразительных, служащих чисто практическим целям помещений, сквозь которую они перед этим прошли, — выглядел по-настоящему обитаемым и нёс какой-никакой отпечаток личности своего владельца: мебель из тёмного дерева, похоже, была куплена в хорошем магазине, а то и сделана на заказ, и на полках застеклённых шкафов, кроме ровных рядов книг, расположились какие-то механические приборы и статуэтки.
Хозяин кабинета, сидящий за массивным столом, — мужчина, на вид ровесник Эллиса, в костюме, стилизованном под военную форму, — смерил гостей оценивающим взглядом, непривычно острым и живым после ничего не выражающих стеклянных глаз лишённых деймонов, и, поднявшись из кресла, протянул ладонь для рукопожатия. Эллис неверяще на него уставился: неужели кто-то в трезвом уме мог ждать от приговорённого хоть минимального дружелюбия к собственным палачам? Впрочем, неудивительно, если у того, кто согласился работать в этом проклятом месте, как раз со здравомыслием окажется не всё в порядке.
— Как хотите. — Мужчина как ни в чём не бывало пожал плечами и показал на стоящий напротив стул с мягкой обивкой. — Присаживайтесь.
Эллис, так и не выпустивший Стеллу из рук, помедлил. Но за его спиной у дверей стояли охранники, и он не горел желанием проверять, к чему приведёт напрасное упрямство, так что напряжённо, осторожно подошёл к стулу и на него опустился.
— Меня зовут Лайонел Уоллис, — сказал мужчина, вернувшийся в своё кресло. — Как вы, возможно, догадались, я руковожу этой исследовательской станцией. Ваше имя, — он демонстративно постучал ногтем по лежащей на столе картонной папке, — мне, разумеется, уже известно. Говорить, что рад знакомству, не стану — подозреваю, это вы тоже сочтёте оскорблением — и предлагаю сразу перейти к делу. Мне бы хотелось поговорить о вашем будущем.
— Разве оно у меня есть? — с нескрываемым скептицизмом спросил Эллис.
— Смотря что под этим понимать. Если вы о своём приговоре, то вас в любом случае разделят с вашим деймоном, это верно. Однако обсудить я предлагаю всё остальное.
Эллис судорожно вцепился в тёплое, невыносимо близкое тело Стеллы. Он через силу разомкнул губы и, призвав остатки самообладания, смог прозвучать почти невозмутимо:
— Остальное?
— Именно. Для начала скажите: как много вы знаете о сепарации?
— Достаточно.
Если этот Уоллис пытался выбить Эллиса из колеи, то был очень близок к успеху. Разве не ясно, что это было последним, о чём Эллис предпочёл бы думать и тем более разговаривать? Разве мало того, что с ним вознамерились сотворить немыслимое, — так надо ещё и поиздеваться, заставив его вникать в подробности? И он даже не мог воскликнуть «хватит, просто делайте что собирались», как бы какая-то его часть этого ни желала: любая отсрочка — любая возможность чуть подольше остаться со Стеллой — стоила мучений, которые приходилось ради неё перенести.
— Вы так считаете? А по вашему первому вопросу мне так не показалось. — Уоллис откинулся на спинку кресла и немного помолчал. — Уверяю вас, я затеял эту беседу не для развлечения. Вы ведь задумывались, почему вас привезли именно сюда, не так ли? Дело в том, что мы занимаемся в первую очередь экспериментальными исследованиями. Некоторые из них вы бы, безусловно, не одобрили, но некоторые другие достаточно близки к вашим научным интересам. Да, я ознакомился с частью ваших публикаций. Вы хороший учёный, и я предлагаю вам остаться здесь и продолжить работу.
Эллис опустил взгляд на Стеллу, которая тем временем успокаивающе свернулась у него на коленях, и стал рассеянно гладить её по спине. Он знал, что истина не изменится от того, что он её озвучит, но всё же...
— Предлагаете? Насколько я понимаю, вскоре у меня всё равно не останется выбора. И неужели после... — несмотря на все старания, Эллис запнулся — и смог продолжить, только когда выровнял вновь сбившееся дыхание: — после... сепарации кто-то может представлять для вас ценность как исследователь?
— Всё немного сложнее, чем вы думаете, и ответ на ваш вопрос зависит в том числе от вас. Вот видите: я же говорил, что вы знаете недостаточно. Впрочем, — резким, рваным движением Уоллис потянулся за одной из ручек, лежащих в подставке на столе, только чтобы начать задумчиво крутить её в пальцах, — это долгая история. И не надо так нервничать: пока мы всё не обговорим, вам ничего не грозит.
От язвительного комментария Эллис воздержался, хоть и не без труда.
— Видите ли... когда Магистериум начал разделять людей с их деймонами в военных целях, выяснилось, что результат не всегда предсказуем. Чаще всего они получали то, чего хотели: послушных солдат, не отвлекающихся на лишние эмоции. Но иногда — на первый взгляд, без причины — подопытные становились настолько пассивными и апатичными, что переставали реагировать на указания, или, наоборот, теряли эмоциональную стабильность. Как вы знаете, те времена были довольно хаотичными — разрыв в небе, проделанный лордом Азриэлом, вызвал немало шумихи, — так что от неудавшихся солдат без дальнейших разбирательств избавлялись. А вот более поздние исследования показали, что состояние разума, в котором находится объект во время сепарации, играет ключевую роль. И, управляя им, мы можем повлиять на то, какие именно качества личность сохранит полностью или почти полностью.
— Сохранить можно далеко не всё.
Эллис вспоминал пожилую женщину по имени Агата, которая преподавала историю в его колледже и в какой-то момент стала слишком вольно критиковать политику Магистериума — лишь в частных беседах, но, чтобы за ней пришли, хватило и этого. Вернувшись — без деймона, — она продолжила читать свои обычные лекции. И хотя теперь слушатели редко задавали ей вопросы, когда это всё-таки происходило, она с лёгкостью поддерживала связный диалог. Очевидно, она не утратила ни интеллект, ни логическое мышление, но в остальном... Она больше не написала ни одной статьи и даже ни разу не поменяла план лекций. А когда кто-то осмеливался завести с ней разговор не по теме её предмета, она молча смотрела сквозь собеседника, пока тот, не выдержав, не уходил.
— Конечно, не всё. Но пространство возможностей шире, чем вы думаете. Возьмём, например, солдат, которые вас сюда сопровождали. Вы ведь заметили, что они отличаются от своих... коллег, которых вам доводилось встречать прежде? Они внимательнее к обстановке, более сосредоточены на задаче — и лучше принимают самостоятельные решения. На самом деле экипаж этого дирижабля состоит только из них и, как мы видим, вполне успешно обходится без постоянного внешнего руководства. Возможно, такие солдаты хуже обычных справляются с экстренными ситуациями, требующими импровизации, но и это под вопросом: да, они менее... скажем так, изобретательны — зато более узкий эмоциональный диапазон гарантирует, что они не впадут в панику и будут действовать с холодной головой.
— Какая удача, что для научных исследований «скажем так, изобретательность» вовсе не требуется... Ой, погодите.
— Не притворяйтесь, что не понимаете. — Уоллис раздражённо фыркнул. — Если мы говорим о солдатах, то определённая автономия, безусловно, делает их эффективнее, однако способность к по-настоящему независимому, творческому мышлению плохо сочетается со слепой преданностью, которая нужна Магистериуму.
— Значит, вы надеетесь убедить меня, что в действительности эта способность теряется не всегда?
— А почему в это так сложно поверить? Впрочем, я попробую угадать. Вы, как и все мы, несомненно, знакомы кое с какими из трудов — в том числе запрещённых Магистериумом — о Пыли, деймонах и их взаимосвязи. И ваше мнение основано на них — ну и, конечно, на тех случаях, которые вы могли увидеть своими глазами. Но приходило ли вам когда-нибудь в голову, что известная нам теория не совсем верна? Если воля и воображение — порождения Пыли, то почему почти не притягивающие её дети нередко обладают более богатой фантазией, чем взрослые? И как тогда многие из тех, чья связь с деймонами, а стало быть, и с Пылью, была разорвана, частично сохраняют эти качества, причём в разной степени? Наличие связи между всеми этими вещами очевидно, однако она не так прямолинейна, как мы привыкли считать.
— Прекрасно звучит — в теории. Но на практике мы оба знаем, как выглядят люди, отрезанные от деймонов. Как мало в них остаётся из того, что делало их личностями — что делало их по-настоящему живыми. Почему бы вам не зайти ещё дальше — и не предположить, что мы и вовсе не нуждаемся в деймонах и... сепарация может идти нам на пользу? Насколько мне известно, Магистериум отказался от гипотезы первородного греха, но у вас наверняка найдётся для неё убедительная замена.
Эллис украдкой покосился на неподвижно стоящих охранников; увлёкшись спором, он почти забыл об их присутствии — и только теперь понял, что рассуждает в том числе и о них. Он не был уверен, что происходит в их разуме — осознают ли это они сами, — но ни один человек не заслуживает обращения как с неодушевлённым предметом. Продолжать разговор стало некомфортно.
— О, об этом не волнуйтесь. — Уоллис, лениво постукивающий по столу несчастной ручкой, которую никак не мог оставить в покое, видимо, разгадал мысли Эллиса. — Их наша беседа не тревожит — по крайней мере, в том смысле, в котором мы это понимаем. Лучше ответьте: неужели вам совсем не интересно, что означают теоретические несостыковки и какие возможности они могут открывать? Пусть это довольно узкая область знаний, но... даже сейчас, когда это касается лично вас? Удивительное для учёного отсутствие любопытства.
— Меня больше удивляет ваша логика. Может быть, мне следует ещё и испытывать исследовательский интерес к методам инквизиции? Я слышал, в застенках Магистериума ими до сих пор не брезгуют, так что с ними у меня тоже были все шансы столкнуться на личном опыте. А ведь то, чем вы здесь занимаетесь, даже хуже: вы калечите не человеческие тела, но души.
Уоллис внезапно рассмеялся — не злорадным, но мягким и каким-то недобрым смехом.
— Знаете, я тут размышлял о вопросе предопределённости. И вы только что развеяли любые сомнения: конкретно вас сюда привело вовсе не случайное стечение обстоятельств. С таким сочетанием — слишком много жажды истины и справедливости и слишком мало терпения, чтобы действовать тоньше, — это не могло закончиться иначе.
— Может быть, вы и правы. — Прежде чем продолжить, Эллис заколебался скорее по привычке: сейчас неосторожно подобранные слова едва ли могли ухудшить его положение. — Но вам никогда не приходило в голову, что с миром, где это закономерно, что-то очень сильно не так?
— Разве это имеет значение? Мы не выбираем, в каком мире родиться, и должны иметь дело с реальностью, а не нашим идеальным представлением о ней. И вам незачем выражаться настолько обтекаемо: мы оба прекрасно понимаем, что именно вы подразумеваете. Впрочем, хватит игр. Вы просили более убедительных доказательств, что после сепарации возможно сохранить желание и способность заниматься наукой, — и я готов вам их предъявить. Как вы чуть позже сможете убедиться, все сотрудники этой станции — не только обслуживающий персонал, но и исследователи — были разделены со своими деймонами.
— Не все, — машинально возразил Эллис вопреки жутковатому подозрению, что это не оговорка, которое уже поселилось внутри.
Уоллис молча посмотрел на него со снисходительной улыбкой.
— Этого не может быть, — вырвалось из Эллиса.
Пусть поведение Уоллиса не было лишено странностей, пусть его деймон никак не давал о себе знать всё время их разговора... мало ли на свете эксцентричных людей с не менее эксцентричными деймонами. Но те, от кого оторвали душу, выглядят — просто обязаны выглядеть — иначе.
— А, собственно, почему? — Точно таким же испытующим, вызывающим взглядом Уоллис встретил Эллиса в самом начале — но на этот раз выдержать его оказалось сложнее. — Нет, правда: назовите хоть одну фундаментальную причину, по которой это не должно быть возможно.
Эллис не ответил, занятый сопоставлением всех мелочей, что успел заметить и загнать в подсознание. Будничное спокойствие, с которым Уоллис говорил об отсечении деймонов, он, естественно, списывал на необходимое для такой должности — чтобы не сойти с ума — умение отстраняться от сути происходящего. И всё же за, казалось бы, ничего не значащей лёгкой беспорядочностью жестов и эмоций, за постоянным поиском, чем занять руки, чувствовалась царапающая разум неправильность, игнорировать которую можно было, лишь приложив усилие — чем Эллис, похоже, и занимался, сам того не осознавая. А когда он заставил себя по-настоящему внимательно посмотреть Уоллису в глаза, то из-под напускной, поверхностной живости в ответ на него взглянула голодная пустота, и он поёжился.
— Вы не представляете, насколько это забавно — наблюдать за тем, как ломаешь чужую картину мира самим фактом своего существования, — с ехидным смешком сказал Уоллис, который теперь подпирал голову рукой, расположившейся на подлокотнике кресла. — Служит не только небольшим приятным дополнением, но и лишним свидетельством, что это того стоило.
Эллис нахмурился: Уоллис говорил так, словно...
— Хотите сказать, вы добровольно позволили это с собой сделать?
— О нет, я никому ничего не позволял — я сделал это сам. По своей инициативе и, больше того, в обход инструкций.
— Вы что?.. — Пальцы Эллиса безотчётно потянулись к Стелле и зарылись в её мех. — Но как... зачем... — он практически утратил дар речи: мысль, что у кого-то могла подняться рука отрезать собственную душу, не поддавалась пониманию.
— Я не устану повторять: мир разнообразнее, чем вам кажется. Это касается и отношений между человеком и деймоном. В моём случае... между нами накопилось слишком много разногласий. Однажды я понял, что деймон чаще мешает мне, чем помогает, — и решил это прекратить.
— Нормальные люди в таких ситуациях, — не сдержался Эллис, — разговаривают и ищут компромисс. И, если замечают, что это происходит слишком часто, задумываются, не делают ли они что-нибудь неправильно.
Не то чтобы он всерьёз рассчитывал достучаться до Уоллиса, которого не сумел вразумить даже собственный деймон, но промолчать было выше его сил.
— Правильно, неправильно... это просто слова, а не объективные категории. — Уоллис бросил задумчивый взгляд в небольшое зарешёченное окно, за которым всё равно не было видно ничего, кроме отражения кабинета, залитого желтоватым светом висящей под потолком антарной лампы. — И даже если принимать их в расчёт, рано или поздно наступает время выбирать между ними и достижением цели.
— Никакая цель этого не стоит.
— Неужели? — Уоллис неприятно, насмешливо ухмыльнулся. — А сами-то вы тогда как здесь очутились? Вот только не лгите, что не знали, чем рискуете. — Он помолчал, давая Эллису ответить, но тот лишь потупил глаза. — Впрочем, я и не ждал, что вы поймёте. Кстати, реализовать мою идею было не так уж и просто: я ведь даже не знал, действительно ли при помощи сепарации можно достичь нужного эффекта. Мне требовалось получить должность в лаборатории, где я бы имел доступ и к оборудованию, и к данным экспериментов. Поскольку такого рода исследования всегда были засекречены и строго контролировались Магистериумом, это в любом случае было игрой в рулетку. Как экспериментальный теолог, я мог только проявить умеренный интерес к теме — и надеяться, что меня заметят, и я получу приглашение на работу, а не билет в один конец в качестве подопытного.
— И что вы в итоге выиграли? Застрять здесь на почётной должности подопытного над подопытными?
— Бросьте свои детские попытки меня задеть — а то я тоже могу меньше осторожничать с вашими чувствами. И потом, с чего вы взяли, что я здесь застрял? Потому что рядом со мной нет деймона? Это моё собственное решение: после того, как я разорвал с ним связь, наши и без того натянутые отношения, как вы можете себе представить, не улучшились.
Ответ на вопрос, который Эллис не осмелился задать, тяжестью повис на его сердце. Конечно, каким бы безумцем ни был сам Уоллис, его деймон никогда бы не согласился с ним разделиться: иное бы шло против всех законов природы. От картины, которую нарисовало воображение — как тот же человек, который сейчас сидит перед Эллисом, силой заталкивает своего деймона в установку для сепарации, не обращая внимания ни на крики, ни на отчаянное сопротивление, — стало почти физически плохо.
— Так или иначе, — преспокойно продолжил Уоллис, — мне повезло, и я сумел устроиться сюда младшим научным сотрудником. Тогда члены Магистериума, которые этим занимались, придерживались примерно тех же взглядов на сепарацию, что и вы, поэтому, хотя отдельные результаты опытов выглядели перспективно, она использовалась менее широко. Через неё проходило большинство ассистентов — от них требовались покорность и беспроблемность, а вовсе не инициативность, — тогда как исследователей ей подвергали разве что в порядке исключительного наказания. Зато когда я удостоверился, что мои шансы на успех достаточно высоки, дальнейшее не составило труда: те, кто работал с сепаратором, могли попасть в помещение, где он находился, в любое время — равно как и включить его. Когда другие сотрудники меня нашли, то подумали, что я потерял рассудок...
— И были правы, — вмешался Эллис.
— С их точки зрения — может быть. И ваша невоспитанность начинает меня утомлять. Если перебьёте меня снова, я задумаюсь над тем, чтобы отозвать своё предложение. Вы знаете, почему тем, кого обвинили в ереси, не возвращают деймонов после сепарации?
— Догадываюсь, — неохотно, сквозь зубы отозвался Эллис; разумеется, Магистериум не удовлетворялся, пока не отбирал у своих врагов всё, до чего мог дотянуться.
— Это делается на случай, если им у них снова появятся крамольные идеи, пусть вероятность такого исхода — учитывая вариант процедуры, который к ним применяют, — минимальны. А известно ли вам, что происходит с человеком, чьего деймона сначала отделяют, а затем убивают?
— Известно.
Так получались те, кого в Африке называют зомби, — люди без деймонов, полностью лишённые собственной воли, настолько, что они не будут ни есть, ни спать, если не отдать им соответствующий приказ. Руки Эллиса сжались в кулаки; он подозревал, к чему клонит Уоллис.
— Еретики тоже это знают. Как и то, что, пока их деймон в руках Магистериума, с ними это могут сделать в любой момент — и таким образом уничтожить все крохи личности, которые они сохранили. Этому нечего противопоставить, от этого нельзя сбежать. Неудивительно, что Магистериум так легко отпускает их разгуливать на свободе, не правда ли?
— Это отвратительно. — Наверное, в нём говорила наивность, но такого надругательства над уже искалеченными людьми Эллис не ожидал даже от Церкви; есть ли предел тому, как низко можно опуститься, стремясь к абсолютному контролю?
— А теперь представьте, что это случается лично с вами. — В глазах Уоллиса вспыхнуло нечто хищное и жадное, и Эллис дрогнул. — Вам страшно? И правильно. Потому что именно это вас ждёт, если вы попадётесь на попытке к бегству или какой-нибудь ещё безрассудной глупости.
Эллис скривился. Отрицать ужас, проступивший на его лице, было бы нелепо. Да и что иное он мог испытывать при мысли, что Стеллу — его часть, существование без которой он не мог вообразить, — не просто от него оторвут, но и запрут где-то в одиночестве, только чтобы однажды использовать против него, причинив ей ещё больше боли? А Уоллис... он даже не понимал истинной причины, по которой бесчеловечные методы Магистериума были так эффективны. Впрочем, человеку, который годами целенаправленно шёл к тому, чтобы избавиться от своего деймона, должно быть, и впрямь нелегко заметить, что остальным на собственные души не плевать.
— А я всё гадал, — ответил Эллис, собравшись с силами, чтобы звучать не слишком жалко, — доберётесь ли вы сегодня до прямых угроз. Всё-таки к ним обычно переходят тогда, когда логические аргументы исчерпаны.
— Главное, что они работают. К тому же, я не пытаюсь ничего ими доказать, но ставлю вас перед фактом.
— Вы, кажется, рассказывали свою историю, — устало, без намёка на язвительность напомнил Эллис, признавая поражение. — Не собираетесь продолжить?
— Похоже, мы друг друга поняли, — усмехнулся Уоллис, но развивать тему, по счастью, не стал. — На чём я остановился? Ах да, меня сочли сумасшедшим, однако, пока решали, как со мной поступить, с удивлением выяснили, что я в состоянии продолжать работу, — и, как я и надеялся, рассудили, что проще всего оставить меня на месте и пронаблюдать, что из этого выйдет. Мне, конечно, пришлось поразыгрывать спектакль: если бы они поняли, что моя задумка удалась — что я не потерял свободу воли, — то не стали бы рисковать. Пожалуй, им следовало что-то заподозрить, когда оказалось, что я по-прежнему способен самостоятельно планировать исследования и получать оригинальные результаты... но большинству людей легче закрыть глаза на то, что не вписывается в их представление о мире, чем изменить свои взгляды. Когда до них наконец дошло, что они ошиблись, прошло несколько лет, и у меня уже была своя исследовательская группа. К тому моменту избавиться от меня без последствий стало гораздо сложнее: я успел заранее об этом позаботиться. Наши руководители из Магистериума были не слишком довольны таким развитием событий, но, несмотря на обман, я ни разу не дал им усомниться в моей лояльности, так что мне снова позволили сохранить и жизнь, и даже должность.
— И что, в итоге вас назначили здесь руководителем? — без особого интереса — чтобы поддержать диалог — спросил Эллис, размышляя, насколько правдивы слова Уоллиса.
— Далеко не сразу. Мне больше не приходилось скрывать свои интересы и желания, поэтому я занялся проектом, который давно вынашивал — и результатом которого во многом является нынешнее положение дел. Когда я предположил, что учёные, пойманные на мятежных идеях, после сепарации — если проводить её определённым образом — могут и дальше работать над исследованиями, но теперь уже в интересах Магистериума, найти тех, кто согласился меня поддержать, оказалось нетрудно: в конце концов, даже если бы проект не увенчался успехом, им это почти ничего не стоило.
— А как же риск того, что ситуация выйдет из-под контроля, как это получилось с вами? Сомневаюсь, что для кого-то из Магистериума это могло быть приемлемо.
— Прежде всего, мой случай никогда не был общеизвестен. А в остальном... за моей работой, разумеется, присматривали, но особых поводов для беспокойства никто не видел. Сепарацию не без причины используют в качестве наказания: редко кто после неё способен доставить серьёзные проблемы — и, даже если и способен, рычагов давления на него предостаточно.
— Знаете, ваше предложение нравится мне всё больше и больше, — саркастически прокомментировал Эллис.
— Оно и не должно нравиться само по себе: лишь в сравнении с альтернативами. Свободы вам никто не обещает. Так вот, вскоре — после некоторой отладки процесса — появились первые результаты, и финансирование, как и количество подопытных, выросло. Со временем мы, скажем так, вытеснили отсюда обычных сотрудников: многим из них оказалось психологически сложно работать бок о бок с коллегами, лишёнными деймонов, и они стали переходить в другие лаборатории.
Повисла тягостная пауза. Эллис не столько обдумывал услышанное, сколько готовился на сей раз по своей инициативе поднять самый важный вопрос — тот, которого он отчаянно избегал; с которого разговор начался и которым неизбежно должен был закончиться.
— Я по-прежнему не понимаю, зачем вам моё согласие, — наконец пересилил он внутреннее сопротивление.
— Как я и сказал, исход сепарации неразрывно связан с психическим состоянием объекта. Обычно, чтобы получить желаемый результат, мы прибегаем к психотропным препаратам, но в этом случае они бесполезны: объекту — вам — необходимо оставаться в ясном сознании. Так что без вашей добровольной готовности следовать инструкциям ничего не выйдет.
— А если я откажусь?
— Зависит от того, насколько ценными мы посчитаем ваши знания и умения. Скорее всего, произойдёт то, что должно было без моего вмешательства: сепарация по стандартному протоколу, после которой вы вернётесь домой, а ваш деймон останется у нас. И нет, самостоятельно сохранить значительную часть своей личности вам не удастся: мы не полагаемся на случай и используем препараты, которые это предотвращают. Второй, менее вероятный вариант... Иногда мы особенно заинтересованы в наработках учёного, но по какой-то причине — из-за его несговорчивости или из-за того, что оставлять ему высокую степень автономии попросту небезопасно, — не можем пойти тем путём, который я вам предлагаю. И после сепарации, в данном случае направленной на то, чтобы максимально подавить волю к сопротивлению, такой человек рискует утратить способность понимать свои идеи достаточно глубоко, чтобы суметь их объяснить — и тем более реализовать. Поскольку на интеллект разделение с деймоном, как известно, не влияет, проблема решится, если человек заранее напишет подробные инструкции, которые сам же потом получит на исполнение. Что касается того, как именно мы убеждаем его их предоставить... я избавлю вас от подробностей, но вы обладаете достаточно богатым воображением, чтобы их предположить. Это ведь вы сегодня вспоминали о методах инквизиции.
— Вы это сейчас серьёзно?.. — надломленным, потрясённым полушёпотом сорвалось с языка Эллиса.
— Если вопрос не риторический, вам придётся быть конкретнее. — Уоллис всем своим видом демонстрировал недовольство очередной эмоциональной вспышкой собеседника — и это распалило Эллиса ещё сильнее.
— Вам даже не нужно отсекать от них деймонов, — сказал Эллис, неверяще качая головой. — Если их сломили, они и так будут вам подчиняться. Хотя вам и это не нужно: инструкциям вместо них может следовать кто-нибудь другой.
— Вы заблуждаетесь. Покорность, полученная иными методами, далеко не всегда длится вечно. А что до вашего второго замечания — верно, однако даже с чисто практической точки зрения они для этого лучшие кандидаты. И давайте не забывать, что вопрос исследований, как правило, вторичен: если в Магистериуме посчитали нужным наказать и обезвредить их при помощи сепарации, то именно это в конечном итоге и должно произойти.
— Значит, пройти через пытки — недостаточное наказание? И кто же так решил — вы или Магистериум? — Не будь на его коленях Стеллы, Эллис бы подскочил на ноги; он ненадолго задумался, чтобы затем продолжить тише и спокойнее: — Можете не отвечать. И без того очевидно, что это ваш проект и всё это — ваших рук дело. У меня просто нет слов... Никто — даже вы сами — такого не заслуживает.
Эллис смотрел на ничуть не изменившегося в лице Уоллиса, задаваясь вопросом, всегда ли в нём была эта беспощадная жестокость — или он приобрёл её, избавившись от деймона. И нравилось ли ему низводить людей до лишённых права на чувства и желания инструментов реализации своих амбиций — или было плевать на боль, которую он причинял. Впрочем, озвучивать свои размышления Эллис не стал: это привело бы лишь к новой пустой перепалке и, возможно, новой порции угроз. Да, он и правда начинал бояться Уоллиса: не из-за власти над его жизнью, которой тот сейчас обладал, но из-за осознания, что для того не существует границ допустимого.
— Полагаю, я должен чувствовать себя польщённым, — тем временем отозвался Уоллис, — но вы, кажется, запамятовали, с кем говорите.
— Это не то же самое. То, что вы описываете, и то, что вы сделали с собой, — разные вещи.
— Если вы так говорите. — Картинно вздохнув, Уоллис остановил взгляд на часах на стене. — Однако на сегодня мы, к сожалению, исчерпали время на обсуждение моего морального облика. Своё предложение я до вас донёс — и вам пора как следует его обдумать. А пока что идите за мной: я покажу вам кое-что... познавательное.
— Мне это понравится? — с подозрением уточнил Эллис, от которого не укрылась подчёркнутая аккуратность формулировки, — и удивлённо прищурился, заметив, что пальцы Уоллиса, застывшие на всё той же ручке, побледнели от напряжения.
— Я никогда не утверждал, что у сепарации нет побочных эффектов, — с беззаботной невозмутимостью — деланной ли, Эллис определить не смог — напомнил Уоллис и наконец швырнул ручку обратно на стол. — И отвечая на ваш вопрос: маловероятно.
— Кто бы сомневался. — Прежде чем подняться со стула, Эллис осторожно опустил Стеллу на пол: пускай она не нуждалась в его помощи, он надеялся хоть немного её приободрить.
— Привыкайте. — Тоже встав, Уоллис прошёл мимо него к двери, обернулся через плечо и бросил: — Теперь в вашей жизни будет много того, что вам не понравится.
***
Когда они оказались в коридоре, который заканчивался гладкой металлической дверью, закрытой на кодовый замок, Эллис — и Стелла, прижавшаяся к его ноге, — замер в инстинктивном испуге. Позади молчаливыми тенями следовали охранники, так что бежать было некуда — и ему пришлось облечь жуткое подозрение в слова:
— Скажите, за этой дверью находится то, о чём я думаю?
— Не стоит ждать от меня умения читать ваши мысли. — Уоллис остановился. — Но да, там находится сепаратор, если вы об этом.
Эллис сделал пару шатких шагов назад; из его горла, на котором затянулась удавка отчаяния, вырвался невнятный жалкий звук.
— Будьте же благоразумны, — недовольно цокнув, Уоллис к нему повернулся. — Если предположить, что я не заинтересован в вашем согласии, то зачем мне тратить усилия на объяснения и уговоры? И какой смысл заманивать вас сюда хитростью? Давайте так: когда наступит ваша очередь, я предупрежу вас заранее — скажем, не меньше чем за сутки, — а вы взамен обойдётесь без некрасивых сцен, и мне не придётся прибегать к принуждению.
— Теперь я должен верить вам на слово?
— Если у вас есть конкретные идеи, как ещё я мог бы убедить вас в своей честности, я готов их рассмотреть. И если вы предпочитаете более сложный путь, для меня это не проблема.
— Нет, я... — Эллис посмотрел себе под ноги; он понимал, что должен взять себя в руки независимо от того, лжёт ли Уоллис. — Хорошо, мы... — Дождавшись нерешительного кивка Стеллы, он закончил: — Мы идём. Просто... дайте нам немного времени.
***
Посреди светлого, сияющего белизной пола и стен помещения стоял аппарат, которого не должно было существовать. Эллис не хотел ничего знать, но чудовищное устройство намертво приковало к себе его взгляд, и он не мог запретить своим глазам видеть, а разуму — осознавать увиденное. Принципом работы сепаратор, очевидно, не отличался от модели, придуманной в ходе ранних экспериментов, записи о которых мог найти практически любой желающий, несмотря на то, что Магистериум до сих пор их отрицал: открыто принять ответственность за похищения детей и тайные опыты над ними оказалось чересчур даже для Церкви. Одна из клеток — предназначенная для человека — была больше, чем на иллюстрации, которую Эллис когда-то имел несчастье увидеть: достаточного размера, чтобы в ней свободно помещалась кушетка. Клетка была приоткрыта, а на кушетке полулежал мужчина, одетый в однотонные, грязновато-белого цвета брюки и рубашку. Судя по зловеще поблескивающему серебром лезвию гильотины, которое висело под потолком и было готово в любой момент сорваться вниз, ничего ещё не случилось, но мужчина, вроде бы не связанный, не выглядел встревоженным; на посетителей он отреагировал лишь еле заметным поворотом головы — и почти немедленно вернулся к равнодушному созерцанию стены перед собой. Его деймон, лохматый чёрный пёс, полусонно лежал во второй клетке и тоже не показывал признаков эмоций. Похоже, мужчину чем-то накачали.
Прежде чем Эллис сформулировал вопрос — или возмущённый комментарий, — раздался щелчок: Уоллис распахнул очередную дверь.
— Сюда, — позвал он, и Эллис, нервно сглотнув, подчинился.
Единственным источником света в небольшой комнате служило огромное окно, выходящее в помещение с сепаратором; у стены, вплотную к окну, стоял длинный стол, рядом с которым были беспорядочно расставлены несколько стульев. Уоллис подобрал лежащий на столе планшет и стал флегматично перелистывать прикреплённые к нему бумаги.
— Если хотите что-то сказать — говорите, — предложил Уоллис, не отрываясь от чтения.
— Этот человек... выглядит не вполне в ясном сознании, — не трудясь скрыть обвинение в голосе, заметил Эллис; апеллировать к этике он решил даже не пытаться.
— Естественно. Он здесь не по той же причине, что и вы: это солдат Магистериума, и с ним мы стремимся добиться иного результата. Боевая эффективность не требует максимальной осознанности в привычном нам смысле.
— Вот как, — с ядовитым холодом отозвался Эллис и отвернулся к окну.
— И не делайте такое лицо: он тут по своей воле. — Уоллис, видимо, всё-таки на него посмотрел — но отвечать тем же Эллис из мелкого упрямства не стал. — С вашей любовью к независимости в это может быть трудно поверить, однако среди тех, кому Магистериум предлагает пройти через сепарацию, находится немало готовых согласиться. Поскольку сменить работу такие солдаты больше не смогут, взамен они получают пожизненное содержание, а их семьи — достойное денежное вознаграждение. Кроме того, вера некоторых из них настолько сильна, что им хватает услышать, что так будет лучше для дела Церкви.
Требовать во имя веры отказаться от собственной души... После всего здесь услышанного Эллис возненавидел Магистериум ещё больше, чем раньше.
— То есть вы утверждаете, что он идёт на это добровольно? Даже если опустить вопрос природы и сути деймонов... Он вообще понимает, что утратит большую часть свободы воли?
— Люди вроде нас с вами — те, кто предпочитает интеллектуальный труд, — привыкли смотреть на военных свысока, но не стоит считать их круглыми дураками. В армии они не могли не сталкиваться с теми, кого разделили с деймонами, так что да, они знают, на что соглашаются. И вы упускаете кое-что ещё: это для вас свобода воли — безусловная ценность, тогда как для Церкви она является способностью выбирать не только благо, но и грех.
— А для вас? Вы всё ссылаетесь на меня — но вы тоже не похожи на человека, который бы легко расстался со свободой и независимостью, — Эллис действительно так считал, и оттого уложить в голове мысль, что Уоллис выбрал лишить себя деймона, становилось ещё труднее.
— А вы сами как думаете? — Эллис, не выдержав, взглянул на Уоллиса; тот с насмешливым превосходством улыбался.
— Тогда почему вы настолько охотно отнимаете их у других? И неужели, когда речь зашла конкретно о вас, вы не побоялись ставить их на кон?
— Разве вы всегда желаете одного того же и себе, и другим? Я в этом сомневаюсь. И нет, как видите, не побоялся: я оценил риски и решил, что в моём случае они оправданы. Да и если бы мои расчёты не подтвердились... — Уоллис замолк; на его лицо тенью легла хмурая задумчивость. — Меня настоящего бы уже не существовало, и некому было бы переживать. Не подумайте, если бы я мог избежать этого риска, то так бы и поступил — но такова жизнь.
— Понятно, — сдержанно ответил Эллис, жалея, что поднял этот вопрос. — Что именно вы хотели мне показать? Как вы мучаете людей? Вряд ли наглядная демонстрация сообщит мне что-нибудь новое на этот счёт.
— Терпение, — снова повеселел Уоллис — и почти мгновенно переключился на деловой тон; скорость, с которой сменялись его настроения, поверхностные и мимолётные, действовала на нервы. — Надо ли мне объяснять, как работает сепаратор?
Эллис мотнул головой.
— Хорошо. Не уверен, обратили ли вы внимание, но увидеть эту комнату из соседнего помещения невозможно: когда там включёно освещение, стекло пропускает изображение только с одной стороны. Кроме того, звукоизоляция позволяет нам решать, можем ли мы слышать происходящее там — и могут ли оттуда слышать нас. Так что, пока мы наблюдаем, нас никто не потревожит. Надеюсь, вашего самоконтроля хватит, чтобы удержаться от попыток вмешательства: ими вы добьётесь разве что ухудшения наших с вами отношений.
Спорить Эллис не стал: какой в этом прок, если любые его слова проигнорируют, в лучшем случае прикрывшись маской вежливой и циничной рациональности, а любые действия — встретят грубой силой? Уоллис же подошёл к висящей на стене панели с микрофоном и динамиком, щёлкнул парой переключателей из длинного ряда и скомандовал: «Начинайте».
Спустя несколько минут ожидания ещё одна дверь в помещении с сепаратором — такая же, сквозь которую они зашли, но на противоположной стороне; Эллис умудрился совершенно её не заметить: он вообще мало что заметил, кроме самого аппарата, — открылась, впуская мужчину средних лет со светло-серыми висками, выделяющимися на фоне в остальном едва тронутых сединой чёрных волос. Вошедший был одет странно: в белый халат, исчерченный ярко-оранжевыми полосами. Обнаружив, что у него нет деймона, умом Эллис почти не удивился, но всё равно почувствовал пробирающий внутренности инстинктивный холодок.
Мужчина — вероятно, один из, если так можно выразиться, работающих на Уоллиса исследователей — подошёл к лежащему на кушетке солдату и что-то сказал; тот почти без промедления кивнул с серьёзным, гораздо более осмысленным, чем прежде, хоть и по-прежнему отчуждённым видом и, прикрыв глаза, откинулся на спинку. Мужчина в халате пристегнул солдата к кушетке несколькими ремнями. И пусть само их наличие не было сюрпризом... Эллис обернулся, чтобы вопросительно посмотреть на Уоллиса.
— Это для его же безопасности, — объяснил тот. — Чтобы он не навредил себе в процессе.
На вкус Эллиса, это звучало не слишком обнадёживающе. Впрочем, как напомнил ему короткий мрачный взгляд на вездесущих охранников, не то чтобы в его власти было помочь несчастному, которого убедили, что он обойдётся и без души, — или, раз уж на то пошло, себе и Стелле.
Достав из кармана халата шприц с бледной полупрозрачной жидкостью, мужчина быстрыми, явно привычными движениями вколол его содержимое в предплечье солдата, а потом закрыл клетку и отступил к стене, рядом с которой была установлена, очевидно, панель управления: очередная деталь интерьера, ускользнувшая от внимания Эллиса. После сложной последовательности нажатий на кнопки и переключатели — Эллис сомневался, что запомнил бы её с первой попытки, даже если бы лучше видел панель, — мужчина сосредоточенно что-то перепроверил и будто на долю секунды заколебался, но тем не менее потянул за два рычага одновременно.
Гильотина молниеносно — глаз мог выхватить лишь мелькнувший отблеск холодного и яркого освещения — сорвалась вниз со свистом. По комнате словно прокатилась волна слабого антарного разряда. Солдат закричал и раненым зверем заметался, насколько позволяли ремни. Никогда раньше Эллис не слышал такого нечеловеческого, леденящего душу, пронизанного невыносимой болью вопля.
Слепо, без единой связной мысли в голове, он попытался сдвинуться с места, сам не понимая, что делает, но один из охранников — и когда только успел очутиться у него за спиной? — придержал его за плечо. Внезапно крик оборвался. Эллису понадобилось несколько мгновений оглушительной тишины, чтобы осознать, что ничего не изменилось — что Уоллис просто отключил передающий звук динамик.
— К сожалению, боль при сепарации не имеет физического источника и потому не может быть заглушена никаким анестетиком, сохраняющим объект в сознании, — от будничности в тоне Уоллиса, который наблюдал за немой агонией солдата с таким жадным вниманием, что, кажется, даже не моргал, Эллиса передёрнуло. — Если в процессе разум бодрствует, то она неминуема.
— А вам... — словно бы чужим, неузнаваемым голосом — и чужими словами — Эллис мучительно долго формулировал вопрос, — было так же больно?
— Сложно сказать. Шок от разрыва связи с деймоном делает воспоминания размытыми и ненадёжными. Однако я бы предположил... сопоставимо.
Спрашивать, не мешает ли Уоллису это заставлять своих подопытных проходить через те же нестерпимые страдания, Эллис не стал: в конце концов, ответ был очевиден.
— Полагаю, сегодня вы получили достаточно пищи для размышлений, — сказал Уоллис после недолгой паузы. — До завтра можете отдыхать. Впрочем, рекомендую обдумать всё — и в особенности моё предложение — как следует.
***
Комната, где их заперли, выглядела — да и являлась — тюремной камерой: с металлической мебелью, прикрученной к полу, и рядом узких диагональных прорезей в стене вместо окна. Эллис, в ушах которого до сих пор звенел истошный вопль солдата, опустился на заправленную кровать и отрешённо приласкал Стеллу, пристроившуюся у него под боком и положившую мордочку ему на колено. Он хотел расслабиться, на время забыть о том, где они и зачем, — но не мог. Его слишком потрясла устроенная Уоллисом демонстрация, память о которой теперь не выпускала разум из железной хватки, навязчиво пульсируя в голове.
— Мне страшно, — потерянно, совершенно по-детски пожаловался Эллис.
— Мне тоже, — призналась Стелла, и неспособность её утешить стянулась в болезненно-колючий клубок холода где-то глубоко внутри.
Эллис не знал, как долго они просидели в гнетущем молчании, прежде чем он справился с собой и поднялся на ноги, чтобы осмотреться. Кроме кровати, в камере имелись письменный стол со стулом, прибитые к стене пустые полки и платяной шкаф, где Эллис обнаружил несколько комплектов одежды из такой же грубоватой и светлой, почти белой ткани, что и вещи на подопытном солдате. Удивительно, но, как выяснилось, его настроение могло испортиться ещё сильнее.
Зато ванная комната — с горячей водой в кранах, пахнущими мылом чистыми полотенцами на крючках и ванной, пусть и чугунной, — была отдельным небольшим помещением, даже если дверь заменяла плотная шторка. С точки зрения чисто бытового комфорта здесь было... пожалуй, неплохо — а остальное не исправила бы никакая роскошь.
— Как быстро ты догадалась, что у него нет деймона? — Эллис очень надеялся, что вопрос не прозвучал как обвинение.
— Почти сразу.
— Почему ты мне об этом не сказала?
— Потому что он бы использовал это против тебя. Он только и занимался тем, что пытался вывести тебя из равновесия.
— Не сказать чтобы ему это не удалось, — с невесёлым смешком заметил Эллис. — Но всё равно спасибо. Как ты считаешь... и я пойму, если ты не захочешь это обсуждать... то, о чём он говорил, действительно возможно?
— Ну... та часть, где он описывал наши перспективы в случае отказа, показалась мне вполне убедительной.
— Ценю твой оптимизм. — Эллис почувствовал, что это всего лишь вымученная грустная шутка, но её не хватило, чтобы развеять безнадёжный настрой, повисший на нём свинцовым грузом. — Но ты прекрасно знаешь, что я спрашиваю не об этом.
— Конечно, знаю. И я бы ответила, если бы могла. Дело в том, что этот Уоллис... он от нас с тобой отличается. Не только отсутствием деймона — по крайней мере, мне так кажется. Он... как будто и вовсе меня не видел, если не прикладывал для этого сознательное усилие.
— В самом деле? Это... жутковато. Даже по сравнению с другими людьми без деймонов.
— Вот именно. Допустим, это не притворство, и он правда сохранил свою личность. Но я сомневаюсь, что нам доступен тот же путь. Давай подождём до завтра: он наверняка планирует познакомить нас с кем-то из здешних учёных.
— Думаешь, это на что-то повлияет?
— Посмотрим. Нет смысла мучить себя бесплодными мыслями раньше времени. В одном Уоллис точно не ошибся: нам следует отдохнуть.
Не то чтобы Эллис был полностью согласен, но идей получше у него не нашлось, так что, устало вдохнув, он стал набирать ванну и снова распахнул дверцы шкафа. Ничего своего, кроме измятого, запылившегося и пропотевшего костюма, у него не осталось, и переодеваться в безликие вещи даже не заключённого, а лабораторного объекта Эллис категорически не хотел. Но это было лишь очередным детским капризом: конфликты на пустом месте разве что осложнят возможную попытку побега. И пусть бежать посреди ледяной пустоши словно бы некуда, пусть угрозы Уоллиса достигли своей цели — и теперь Эллис крепко задумается, прежде чем что-то предпринять... всё его существо восставало против мысли сдаться.
Наугад выбрав один из почти идентичных комплектов одежды, Эллис разделся — многострадальный костюм он после раздумий бросил валяться на полу; зачем обманываться надеждой, что у него не отберут эти вещи при первом удобном случае? — и залез в как раз успевшую наполниться ванну.
— Присоединяйся. — Обычно Эллис мылся в одиночестве, но сейчас не был способен его вынести.
Когда Стелла запрыгнула в воду, Эллиса обдало брызгами, и ему пришлось проморгаться.
— Ты можешь мне кое-что пообещать? — прильнув к его груди, спросила она.
— Что именно?
— Если выяснится, что Уоллис нас не обманывает, рассмотри его предложение всерьёз. Мы не должны опускать руки, но если дойдёт до худшего... Не надо страдать понапрасну: не наказывай себя за то, что ты не всесилен. Этим ты лишь причинишь боль нам обоим.
— Я... не знаю, смогу ли. — Для Эллиса возможность взглянуть на это логически была иррационально сродни соучастию в преступлении против самой человечности. — Разве это не предательство всего, что нас связывает?
— Для меня — нет. Пожалуйста, пообещай, что хотя бы попытаешься.
— Хорошо. — Он знал, что это будет нелегко, но как он мог отказать Стелле перед лицом опасности расстаться с ней навсегда?
***
На кровати они улеглись так, как делали только в детстве: Эллис на боку свернулся вокруг Стеллы, которая и сама завернулась клубком, прикрыв нос пушистым хвостом. В повисшей тяжёлой, плотной, почти осязаемой тишине он перебирал пальцами её шерсть и невольно возвращался мыслями к разговору с Уоллисом — пока воспоминание об одной из деталей не укололо его виной.
— Я бы никогда не... — несмело начал Эллис; сглотнув вставший в горле ком, он попробовал снова: — Ты же знаешь, что я не выбирал пожертвовать тобой ради исследований?
— Ну разумеется, — с сонным зевком отозвалась Стелла. — Не верь глупостям, которые он наговорил, лишь бы нас доконать. Выбрось это из головы и спи.
Положив ладонь ей на макушку, Эллис послушно закрыл глаза. Как бы ему хотелось наслаждаться каждым драгоценным моментом близости к Стелле, не отравляя хрупкий покой страхами и дурными предчувствиями... Но даже этого ему не досталось.
***
Наутро — во всяком случае, Эллис предполагал, что наступило утро: в отсутствие часов и дневного света нельзя было определить наверняка — охранники передали ему сквозь окошко в двери поднос с удивительно сносным завтраком. И сосиски с омлетом, и чай подавались в обычной керамической посуде и были ещё теплыми; разве что ножа в пару к вилке заключённым, очевидно, не полагалось. Или это Уоллис пытался мелкими удобствами расположить к себе конкретно Эллиса?
Вскоре после еды пара охранники — кажется, те же, что и накануне, — забрали Эллиса со Стеллой из камеры. На этот раз он, не настолько подавленный и ошеломлённый, обратил внимание, что коридор, куда выходила дверь и с десяток её соседок-близнецов, заканчивался решёткой, запирающейся на замок. Отвели их не в кабинет Уоллиса, и, к облегчению Эллиса, не в помещение с сепаратором, а — судя по диванам, креслам и низким столикам — в комнату отдыха; в одном из кресел с чашкой в руке вальяжно расположился Уоллис, который встретил его кивком. Не дожидаясь приглашения, Эллис сел на ближайший диван и даже откинулся на мягкие подушки: он не чувствовал себя в безопасности — совсем напротив, — но постоянная напряжённая бдительность слишком его утомила.
— Чаю? — выдержанно-светским тоном предложил Уоллис.
— Нет, спасибо.
— Итак... — Он неспешно, с глухим позвякиванием помешал содержимое своей чашки, и Эллис заподозрил, что именно чайную ложку Уоллис будет в ближайшее время раздражающе вертеть в руках. — Вы приняли решение?
— Ещё нет. А вы действительно этого ждали? По вашим вчерашним аргументам, которые... трудно назвать по-настоящему релевантными, у меня сложилось обратное впечатление.
— Ваша правда. Однако вы и сами понимаете, что я преследовал больше чем одну цель.
— Ах, да, — не потрудился хотя бы изобразить маску вежливости Эллис. — Вы пытались на меня надавить и запугать меня, чтобы сделать сговорчивее. Спасибо, что напомнили. Впрочем, неудивительно: ваши методы под стать вашим хозяевам из Магистериума.
— Вы, как видно, всё так же упрямы и остры на язык, — назвать исказивший лицо Уоллиса оскал улыбкой Эллис не мог даже мысленно. — Ничего, скоро мы это исправим.
Стелла взобралась на диван и легла поперёк его ног быстрее, чем потерявший дар речи Эллис успел стряхнуть с себя оцепенение и инстинктивно к ней потянуться. Её прикосновение немного привело его в чувство — и вселило в него достаточно уверенности, чтобы сказать, пускай и тщательно удерживая голос тихим и нейтральным:
— Вы можете заставить меня замолчать, но от этого мои слова не перестанут быть истиной.
— А разве я с ними спорил? Если напоминания о вашем положении вызывают столь острую реакцию, возможно, вам следовало приложить побольше усилий, чтобы в нём не очутиться.
— Я не сделал ничего плохого.
— Я и не утверждаю, что сделали. Однако у политической игры есть правила, и вам они были известны.
— Могу только повторить вам ваши же слова, — сказал Эллис, отведя глаза, чтобы посмотреть на Стеллу — и успокаивающе потрепать её по холке: он чувствовал, что для неё этот разговор не меньшее испытание. — Не думаю, что вы способны понять.
— А вы попробуйте объяснить.
— Какой в этом смысл? — Если Эллис и сумеет в чём-то убедить Уоллиса, что само по себе сомнительно, что дальше? Тот раскается во всём, что здесь натворил, и отпустит его на все четыре стороны? Смешно даже воображать. — Вы ведь позвали меня сюда с какой-то целью, не так ли? Если не возражаете, я бы предпочёл перейти к ней.
— Значит, теперь вы предпочитаете деловой подход? Как пожелаете. Мне просто показалось, что, если я узнаю вас получше, это может пойти на пользу нам обоим.
— Мне не верится, что наши представления о пользе хоть в чём-то совпадают, — угрюмо возразил Эллис; до него вдруг дошло, что он ошибся: вместо чайной ложки Уоллис сегодня играл с его нервами. — Ну так что?
— Вы правильно догадались: я бы хотел предложить вам пообщаться с одним из тех, кто согласился на моё предложение. Вас это интересует?
Эллиса так и подмывало спросить, неужели, если он скажет «нет», Уоллис не станет настаивать и просто вернёт его в камеру. Но это не имело значения — в конце концов, он не забыл об обещании, которое дал Стелле, — так что он ограничился сухим:
— Интересует.
***
В просторном зале было не меньше пары дюжин столов — и каждый служил чьим-то рабочим местом: тут и там лежали исписанные расчётами и заметками листы бумаги, книги, ручки и карандаши, кружки и прочие личные мелочи. От внимания сотрудников, которые отвлекались от работы, чтобы украдкой на него поглядеть и почти тут же отвернуться, Эллису стало неуютно; непохожее на банальное любопытство, оно вызывало мурашки по коже и как будто душило. И хоть он не мог назвать ни единого реального, наблюдаемого признака из тех, что складывались в это ощущение, причина лежала на поверхности: они и впрямь сохранили себя в большей мере, чем Эллис считал возможным, — достаточно, чтобы по-настоящему осознавать, чего их лишили, и чувствовать разницу между собой и целым, не изувеченным человеком. Значит, вот оно, будущее, которое Уоллис предлагал ему выбрать?
Запоздало заметив, что отстал от Уоллиса, — охранники почему-то никогда его не подгоняли, — Эллис встрепенулся и прибавил шаг. Когда он заставил себя переключиться обратно на действительность, глаза зацепились за одежду сотрудников: несмотря на то, что она вся была разных фасонов и цветов, каждый носил хотя бы одну кричаще-яркую вещь. Предназначение странной расцветки халата вчерашнего исследователя внезапно прояснилось: так было проще ловить беглецов.
Остановился Уоллис в проходе у дальней стены зала. Из-за одного из столов поднялся мужчина в зелёной — в иных обстоятельствах Эллис бы сказал, что до нелепости яркой — рубашке.
— Это наш гость, о котором я вас предупреждал, — обратился к нему Уоллис, — доктор Эллис Стоунфилд. Ответьте на его вопросы, проведите небольшую экскурсию, если хотите. На случай... непредвиденных ситуаций за вами обоими присмотрят.
Когда мужчина, которого так и не представили по имени, кивнул — то ли в этом жесте и правда проскользнула неестественная рассеянность, то ли Эллиса обманывали собственные ожидания, — Уоллис ушёл. Впрочем, охранники, держащиеся поодаль, остались на месте.
Эллис снова повернулся к мужчине, и его сердце ёкнуло: тот, как загипнотизированный, смотрел ему под ноги. Чтобы понять, что взгляд мужчины магнитом к себе приковала именно Стелла, Эллису не нужно было прикладывать сознательное усилие — он чувствовал это всей своей сутью. К тому же, он видел такое далеко не впервые: похоже, люди без деймонов приобретали своего рода инстинкт, что влечёт их к чужим душам в заведомо обречённой попытке вернуть утраченное. Даже солдаты всегда смотрели сначала на Стеллу и только потом на Эллиса; всего долю секунды — они очень быстро справлялись с собой, — но и этого хватало, чтобы заметить, если следить достаточно внимательно.
— Извините, — торопливо сказал мужчина и, с явным трудом заставив себя встретиться взглядом с Эллисом, досадливо потряс головой. — Я...
— Ничего. Я... — Эллис не мог выдавить из себя «я понимаю»: они оба знали, что это ложь, и вопреки здравому смыслу он отчаянно надеялся, что она никогда не обратится истиной. — Для меня это не проблема.
— Спасибо. Вы ведь уже успели повздорить с доктором Уоллисом, не правда ли? — губы мужчины изогнулись в блеклом подобии улыбки.
— В самом деле доктором? — охотно поддержал смену темы Эллис. — И как вы догадались?
— А вы что, сомневались, что он настоящий учёный? Зря. Уж чего-чего, а желания разобраться, как устроен мир, у него в достатке. Другой вопрос — его неразборчивость как в средствах получения знаний, так и в целях, для которых они будут использованы. Он... нет, извините, я бы предпочёл не озвучивать своё мнение. Не поймите меня неправильно: доктор Уоллис настаивает на том, чтобы здесь соблюдалась свобода высказываний. Но лишний раз привлекать его внимание таким образом... лучше бы обойтись без этого. А догадался я по тому, как он на вас смотрел и о вас говорил. Я никогда не мог похвастаться тем, что хорошо разбираюсь в людях, и после... процедуры, через которую мне пришлось пройти, — эти слова мужчина произнёс так натужно и ломко, что, казалось, они причиняли ему физическую боль, — стал разбираться ещё хуже. Однако я давно с ним знаком, так что волей-неволей заметил закономерности. Тем более что тут не слишком много вещей, которыми можно занять разум, — а для таких, как мы, их отсутствие значит нечто пострашнее обычной скуки.
Неловкая пауза затянулась. Сколь многое Эллис бы ни хотел для себя прояснить, если его расспросы для этого человека настолько мучительны...
— Не знаю, свободны ли вы в решении, отвечать ли мне, но если нет... пожалуйста, скажите, какие темы вам неприятно обсуждать. Я постараюсь их не поднимать.
— Боюсь, ничего не выйдет, — в смешке мужчины прозвучала глухая тоскливая горечь, — ведь в список войдёт почти любая тема. Но вам не следует быть настолько бережным: выбор, который перед вами стоит, слишком важен. Если это поможет вам сделать его взвешенно, я отвечу на любой вопрос по своей воле — а вовсе не из-за того, что доктор Уоллис использует меня, чтобы вами манипулировать.
— Тогда давайте хотя бы для начала по-человечески познакомимся. — Хмурое лицо мужчины немного разгладилось, и Эллис понял, что это удачный подход: мужчина не хотел от него признательности, продиктованной жалостью.
— Конечно. Томас Хейл, инженер-проектировщик. — Эллис с энтузиазмом пожал предложенную руку. — Для вас — просто Том.
— Как долго вы здесь?
— Почти три года. Достаточно, чтобы привыкнуть к тому, к чему возможно: к замкнутым помещениям станции, к положению почти заключённого, к суровому северному климату и полярной ночи. Но не лелейте ложные надежды: к главному привыкнуть всё равно нельзя. И в сравнении с этим остальное играет ничтожно малую роль.
Эллис не находился, что ответить: «мне жаль» казалось до неуместности пустым.
— Если вы так заботитесь о моих чувствах, — сказал Том, — не ходите вокруг да около. Чем быстрее мы с этим покончим, тем легче будет нам обоим. Может быть, вам это пока что не очевидно, но... здесь изучают в том числе связь между человеком и деймоном и последствия её разрыва. Вряд ли вы измыслите вопрос, на который меня не заставляли отвечать прежде — причём в менее приятных обстоятельствах.
Наверное, Том был прав. Эллис собрался с духом и спросил:
— Вы жалеете о своём выборе?
— Я не хотел умирать — и не хочу до сих пор, хоть и не слишком сильно. Говорят, в других местах Магистериум прикладывает немало усилий, чтобы минимизировать вероятность, что приговорённые к сепарации покончат с собой, но здесь всё иначе. Ни до, ни после никто не помешает вам, если вы решите повеситься на верёвке из постельного белья. А если не рассматривать смерть... варианта получше у меня не было. Так я хотя бы помню и осознаю себя — и даже могу видеться и общаться со своим деймоном. Этого мало, действительно мало, но, как я уже сказал, большего мне не предлагали.
— Значит... Уоллис не обманывает, утверждая, что те, кто принимает его предложение, способны заниматься наукой? Я имею в виду... Очевидно, вы здесь работаете над какими-то исследованиями... И, разумеется, я не пытаюсь вас обидеть или оскорбить... Извините, — подходящие слова ускользали от Эллиса; любая формулировка, что приходила ему в голову, отдавала издевательской лёгкостью, сквозящей в хладнокровно-жестоких речах Уоллиса. — Я хочу сказать, само по себе это не важно, но, чтобы выдвигать гипотезы и получать новые результаты, требуется самостоятельное, творческое мышление...
— И вы хотите знать, правда ли оно доступно таким, как я? — с печальной улыбкой избавил его от терзаний Том. — Видите ли, когда вы интерпретируете слова доктора Уоллиса, важно держать в уме вот что: я никогда не слышал, чтобы его ловили на прямой лжи, но есть вещи, о которых он намеренно умалчивает, равно как и вещи, которых он искренне не понимает. И речь вовсе не о пустяках, которые можно спокойно проигнорировать. Возьмём ваш пример. Нет, он не обманывает: оказывается, то, о чём вы спрашиваете, сцеплено с разумом и интеллектом достаточно, чтобы — в определённых условиях — сохраняться нетронутым. Но наша мотивация: жажда знаний, радость открытий... Если от неё что-то и осталось, то это жалкий призрак, не настоящая, глубокая эмоция, а скорее память о ней. Истина в том, что мы продолжаем исследования не из искреннего желания. Нам приказывают — и мы не видим причин отказываться: отчасти по привычке, отчасти из-за того, что нам в любом случае надо чем-то заниматься, отчасти... да, под принуждением. Если вам интересно, специально ли доктор Уоллис вас об этом не предупредил, то я не знаю: для него — как и во многих других аспектах — всё иначе. Что бы им ни двигало, оно не ослабло.
Эллис не горел желанием копаться в содержимом головы Уоллиса: маловероятно, чтобы там нашлось что-то, что придётся ему по вкусу. Он бы скорее уточнил, доводилось ли кому-то успешно отсюда сбегать, — но спрашивать об этом было небезопасно. Возможно, Том и не доложит о его словах, однако подслушать их беседу мог кто угодно, включая охранников. А если Уоллис узнает о планах, которые строит Эллис... добром это не закончится.
— Если прямо сейчас у вас больше нет вопросов, — добавил Том, — я предложил бы немного прогуляться и сменить обстановку. Вы не против?
— А... Конечно, нет, — после короткой заминки вынырнул из размышлений Эллис. — Давайте так и поступим.
— Тогда дайте мне полминуты... — Отвернувшись, Том открыл верхний ящик своего стола и стал перебирать его содержимое — пока не отыскал небольшой резиновый мячик жёлтого цвета, который поспешно, почти судорожно сжал в ладони, прежде чем снова посмотреть на Эллиса. — Мне так легче.
Смысл этого жеста, уже знакомого по повадкам Уоллиса, был очевиден: не способный прикоснуться к своему утраченному деймону, Том искал замену этому ощущению близости. Вот только ничего, кроме, может быть, привычного, но неодушевлённого, всё равно что мёртвого предмета, найти не мог. Эллиса охватила жгуче-горькая помесь ужаса и сострадания, защитить его от которой не сумела даже Стелла, ободряюще ткнувшаяся носом в его лодыжку.
Вдруг вспомнив, как в прошлом — как и все или почти все — сторонился людей без деймонов, малодушно уклоняясь от мыслей о том, каково им, Эллис со стыдом осознал, что вряд ли бы посочувствовал Тому, если бы столкнулся с ним на улицах Лондона. Вопрос, который пришёл Эллису в голову следующим, оказался ещё неприятнее: испытывал ли бы он настолько же сильные эмоции, не грози ему разделить участь Тома? Если быть с собой откровенным... приходилось признать, что это маловероятно. Как будто остального было мало, Эллиса ещё и начала грызть совесть.
Том, то ли не заметивший захлестнувших его чувств, то ли из вежливости решивший их проигнорировать, направился к двери — ближайшей из нескольких, не той же, сквозь которую Эллис сюда попал. Вслед за ним проходя мимо занятых столов, Эллис невольно зацепился взглядом ещё за пару деталей. Прежде всего, почти все сотрудники держали у себя какие-то безделушки или игрушки — видимо, с такой же целью, которой служил мячик Тома. А во-вторых, женщин тут работало больше, чем следовало бы ожидать от учреждения под началом Магистериума: не одна-две в порядке исключения. Возможно, это было всего лишь совпадением. Но, возможно, заправляющий этим местом Уоллис неслучайно не возражал едким комментариям Эллиса о так называемом правосудии, которое его сюда отправило, — и говорил о своём начальстве нарочито-отчуждённо, словно у них очень мало общего. И тогда Том не ошибался, когда считал важным порассуждать о мотивах Уоллиса: они и впрямь были ключевым элементом головоломки. Так что же здесь забыл человек, которому плевать на доктрины Церкви? Если бы он просто стремился к власти, то строил бы карьеру священника.
Покинув зал, Том и Эллис — вместе с неотступно следующими за ними охранниками — очутились в комнате отдыха. Она была меньше и уютнее той, где Эллису чуть ранее назначил встречу Уоллис: в шкафах и на столиках местами валялись книги и прочие мелочи, на серванте стояли корзины с какими-то сладостями, а один из углов занимала антарная плита с чайником и небольшой кастрюлькой.
— Мы здесь предпочитаем пить в основном шоколатл, — сказал Том. — Получать удовольствие от пищи нам сложнее, так что большинство из нас теряет вкус к горьким напиткам. Но в каком-то из ящиков наверняка есть чай или кофе.
— Спасибо. Шоколатл меня вполне устроит. — Эллис нерешительно взглянул на охранников, задумавшись, стоит ли — имеет ли смысл — предложить что-нибудь и им.
Тем временем включивший плиту и поставивший греться молоко, Том с отчётливой тревогой в выражении лица и голосе снова заговорил:
— Когда мы обсуждаем предложение, которое сделал вам доктор Уоллис... С одной стороны, я бы хотел дать вам как можно больше релевантной информации. А с другой — я не могу вам ничего советовать. Если я склоню вас к какому-то из вариантов, потом вы сможете обвинить меня в последствиях и будете совершенно правы. Боюсь, к такой ответственности я не готов.
— Я не собираюсь никого винить в последствиях собственных решений, — нахмурившись, возразил Эллис.
— Может быть, — неохотно согласился Том; убеждённым он не выглядел. — Но даже если так... А впрочем, забудьте: я отвлёкся от главного. До сих пор доподлинно не известно, что именно представляют из себя деймоны и какая именно часть человеческой сущности неотъемлемо с ними связана. Иначе в экспериментах, которые здесь проводятся, не было бы нужды. Однако... кое в чём я уверен — и считаю, что вас тоже следует об этом предупредить. Тот, кто лишился деймона, больше не способен испытывать истинное счастье.
***
Когда чашки с шоколатлом опустели, а разговор окончательно превратился в пустую светскую болтовню, Эллис поблагодарил Тома и вежливо с ним попрощался. Скрепя сердце Эллис спросил у охранников, что дальше, — и те без единого слова отвели его в уже знакомый кабинет, где он теперь стоял лицом к лицу с Уоллисом. В прошлый раз он слишком сильно боялся — и нависших над ним мрачных перспектив, и неизвестности, — чтобы трезво оценивать ситуацию, но сейчас место страха заняли злость и угрюмая решимость. После того, как Эллис повторил слова Тома, Уоллис лишь неопределённо пожал плечами и ответил:
— Значит, счастье? Если вы хотите всерьёз поговорить о тонких философских материях, для начала придётся дать им более строгое формальное определение. Если же вы хотите услышать моё... скажем так, обывательское мнение, то я не считаю, что достаточно изучил процесс, чтобы подтвердить это или опровергнуть.
— Это звучит как хитроумный способ ответить «да».
— Нет, это звучит как «я не знаю». А вас это правда настолько волнует? Много ли вы встречали людей, которые могли бы назвать себя поистине счастливыми — не мимолётно, в моменте, а всецело?
— Но ведь надежда на счастье придаёт жизни смысл.
— Не только и не всегда. Разве для вас нет вещей, ради которых вы готовы пожертвовать своим счастьем?
— А для вас?
Эллис ни на миг не забывал, что Уоллис мало того, что добровольно избавился от деймона, так ещё и не выглядел разочарованным результатом. И, раз уж на то пошло, войдя в кабинет, он как следует присмотрелся, чтобы удостовериться, что им со Стеллой не померещилось, — и действительно, чужие деймоны не вызывали у Уоллиса интереса даже на инстинктивном уровне.
— Ничего, что помогло бы вам отсюда выбраться, — отозвался Уоллис и чуть погодя, загадочно хмыкнув, добавил: — Но если ваш интерес сохранится и вне этого контекста, возможно, однажды я смогу вам ответить.
Эллис промолчал. Очевидно, Уоллис больше не планировал сообщать ему ничего важного, так что продолжать разговор значило лишь тянуть время. Пора было проявить инициативу — и Эллис даже знал, как именно. Однако...
Рационально идея, которую он уже некоторое время вынашивал, выглядела удивительно неплохо: благодаря ней он мог получить шанс если не сбежать, то хотя бы составить сколько-нибудь осмысленный план побега. И даже в худшем случае, который он с трудом заставлял себя рассмотреть всерьёз — слишком больно было думать о том, что это реалистичный и даже вероятный исход, а не абстрактная возможность, — им со Стеллой достанется хоть что-то ценное. Тем не менее его преследовало чувство, что, озвучив эту идею и таким образом воплотив её в жизнь, он собственноручно приблизит будущее, пробуждающее в нём ужас на грани потери здравомыслия.
Но, конечно, Эллис не мог отступить: если из всех когда-либо выпадавших возможностей нарушить слово, данное Стелле, он воспользуется именно этой... тогда, пожалуй, он заслуживает всё, что его здесь ждёт. Поэтому он собрал в кулак самообладание и сказал:
— Говорят, это случается всё реже, но иногда, когда северное сияние особенно сильно, сквозь него до сих пор просвечиваются призрачные тени иных миров. Это правда?
— Правда, — подтвердил Уоллис, не замешкавшись и даже не попытавшись указать на то, что Церковь не перестала официально считать гипотезу Барнарда-Стокса ересью даже после того, как та получила очевидные вещественные доказательства.
— Могу ли я увидеть это своими глазами? В обмен на принятие вашего предложения.
— Почему бы и нет? Впрочем — как вы, несомненно, и надеетесь, — нам придётся подождать подходящего момента. Это по-своему удивительно: несмотря на то, что мы достаточно хорошо понимаем механизм, стоящий за полярными сияниями, надёжно предсказывать их появление и интенсивность мы так и не научились, — в голосе Уоллиса явственно слышалось... неужели благоговение? — Вам так не кажется?
Эллис лишь растерянно сдвинул брови.
— А что, вы думали, что мне интересны только те исследования, для которых необходимо причинять людям страдания? Какая чушь. Для вашего же блага рекомендую поменьше полагаться на предрассудки. Что до вашей просьбы... Не беспокойтесь: время, потраченное на её исполнение, мы употребим с пользой для дела — так что причин вам отказывать я не вижу. В качестве встречной услуги от вас, естественно, потребуется добровольное сотрудничество.
— Я... понимаю, — как бы ему это ни претило, ответил Эллис: что ещё ему оставалось?
***
От невыносимой усталости, навалившейся на него по возвращении в камеру, Эллис завалился на кровать и уставился в потолок. Что же он только что натворил: подарил им со Стеллой последний эфемерный шанс спастись — или ценой пособничества бесчеловечным экспериментам Уоллиса просто предался глупым и наивным детским мечтам?
— Ты всё сделал правильно, — сказала Стелла, после того как легла рядом с ним.
— Ты действительно так считаешь? — Эллис обхватил её рукой, прижимая поближе. — Что если я окончательно нас обрёк?
— Возможно. Но разве у нас есть варианты получше? И спасибо, что сдержал обещание.
— Я не мог поступить иначе. Если уж я согласился... я же не Уоллис, в конце концов.
— Всё равно спасибо. Я знаю, как тяжело это тебе далось. И... не теряй надежду. Боюсь, мне не хватит сил надеяться за нас обоих.
— Я постараюсь, — тускло, почти одними губами прошептал Эллис; он знал, что Стелла в любом случае услышит. — Разумеется, постараюсь. Для тебя — что угодно, если это от меня зависит.
Никто из них не стал озвучивать очевидное: что в его власти сейчас было разве что смиренно сидеть и ждать удачного случая, который может никогда и не наступить.