Work Text:
Чай у Лены был очень вкусный, именно такой больше всего нравился Антону — чёрный, с бергамотом, круто и крепко заваренный. И ещё у Лены был секрет — она добавляла в заварник корочки мандаринов. Они должны были быть свежие, буквально двух-трёхдневной давности. В нынешние времена мандарины можно было купить круглый год без проблем, а не как в их советском детстве — только строго под Новый год. Но Лена все равно говорила, что именно под Новый год появляются те самые, настоящие и правильные мандарины — ароматные, твёрдые, сладкие, и иногда даже с зелёными листочками на черенке. Корочки от таких мандаринов она заботливо и без устали заготавливала для сезонного, исключительного зимнего, чая, чаще всего новогоднего. В январе, когда все уже наедались мандаринов до отвала, больше в таких количествах их покупать не тянуло.
— Не знаю, я и в январе целый пакет их слопать могу. — Пожав плечами, Руслан старательно чистил очередной, аккуратно складывая корочки на блюдце рядом, стараясь не задеть тяжело поскрипывающий от натуги и изрядно нагревшийся за вечер ноутбук.
Антон украдкой поглядывал на него, делая вид, что тоже безумно занят чисткой своего мандарина, и прислушивался к доносящимся с кухни звукам — Лена ушла погреть чайник ещё раз и заварить свежий чай. Вокруг витал одуряющий сладко-цитрусовый новогодний дух, пронизанный счастьем, снова и снова заставляющий вспомнить детство. А следом пришла мысль, что у Руслана, должно быть, детские воспоминания совсем другие.
— Я впервые попробовал мандарины, кажется, лет в девять. Уже когда вернулись, и… Ну, короче, вот там. В Магадан мандарины не доезжали.
— Теперь никак наесться не можешь?
— Вроде того.
— Я помню, как однажды в продуктовый магазин возле моего дома привезли много ящиков мандаринов на две недели раньше времени. Весь квартал знал, что они есть, стоят на складе, мёрзнут и гниют, но в продажу их не давали. Только строго за три дня до Нового года. К тому моменту все мандарины превратились в забродившую кашу, и их просто списали, вывалив на мусорку и забросав снегом.
— Не понимаю, почему нельзя было списать их раньше и раздать людям по пакету на руки, чтобы спасти хоть что-то.
— Не положено. До сих пор помню этот медленно умирающий сладковато-гнилостный цитрусовый дух вокруг магазина «Овощи-фрукты».
— Плановая экономика, — зло фыркнул Руслан, разламывая очищенный мандарин на две половинки. — Насрать на людей и нужды населения, главное — галочку поставить в выполненном плане.
— Сейчас разве лучше? Ты видел, сколько стоят эти мандарины? — Антон слегка кивнул на блюдце перед собой. В отличие от Руслана, он чистил мандарин тщательно, снимая каждую белую прожилку, разделяя на красивые дольки. Хоть бери и рисуй.
— Сейчас есть сама возможность их купить. И не только их. Вопрос лишь в цене. Можно накопить почти на что угодно. Пусть придётся работать как ишак и в чём-то другом себя ограничивать. Но возможность должна быть.
— Возможность — это хорошо. Только в чём разница, если что тогда, что сейчас есть огромное количество людей, которые могут поесть мандарины лишь раз в год, в честь праздника? В другое время они доступны, но никто не будет тратиться на них просто так. Хотя да, возможность есть. Есть возможность украсить прилавок ананасами и фейхоа.
— Ананасы стоят не так уж дорого… — всё ещё вяло сопротивлялся Руслан.
— Ананасы — да. И мандарины. А отпуск летом? Медицина? Высшее образование? Раньше мы ели мандарины раз в год и стояли в очередях за колбасой и консервами, зато картошки, хлеба и овощей точно хватало всем. А сейчас полки супермаркетов ломятся от голубых сыров, икры и деликатесов, а у людей нет возможности съездить на море, выучить ребёнка и сходить к врачу, не дотянув до последнего.
— На море… Раньше нельзя было спокойно выехать даже за пределы Союза.
— Тогда у Союза был свой юг и своё море.
В глазах Руслана что-то опасно потемнело.
— Оно и теперь есть.
Антон промолчал. Он действительно не хотел касаться этой темы и не понимал, как они сейчас на неё вырулили. Он знал отношение Лены и Руслана к сложным политическим вопросам, и спорить с кем-то из них, или и того хлеще — с обоими сразу, не было ни малейшего желания. Тем более сейчас. Сегодня.
За окном мягко вьюжил конец декабря, уже витал расслабленный дух длинных праздничных выходных, от которых даже можно устать. Антон знал, что Руслан как раз из тех, кто лезет на стенку от вынужденного ничегонеделания, и традиционная халтурка Дедом Морозом его не спасает. Голова у него сейчас занята совсем другим, мысленно он уже проживал апрель и предпоказ «Последнего испытания». И Антон не знал, как заставить Руслана переключиться, но уж точно не собирался рассуждать о плановой экономике в СССР.
Руслан всё ещё молчал, сосредоточенно пережёвывая мандарин, и смотрел куда-то поверх крышки ноутбука. Антон заметил, что ест он как варвар — вместе с косточками, а если бы Лене не нужны были корки, то как знать, может, Руслан сжевал бы и их тоже.
— Извини, — тихо выдохнул Антон. — Я не хотел это начинать. Не сегодня точно.
— Не думай, что я дурак, который ничего не понимает.
— Это не ностальгия в стиле «раньше было лучше», Рус.
— Я знаю. Я знаю, что сколько стоит, лучше других. И понимаю, о чём ты. Но всё равно считаю, что выбор и возможность должны быть. Я не хочу, чтобы кто-то решал за меня, куда я могу поехать, где работать и что покупать.
Антон молча кивнул, закрывая тему. Обтёр пальцы, теперь ярко пахнущие мандариновыми эфирными маслами, о подложенную под блюдце салфетку, и принялся искать в ноутбуке свой плейлист, сохранённый на странице ВКонтакте. Специально когда-то сделал его, чтобы не париться каждый год, собрав все свои любимые новогодние мелодии из старых фильмов. Только мелодии, без слов. Слова отвлекали и на фоне были совершенно не нужны. А сейчас хотелось включить что-то фоном, чтобы скрасить густую и тяжёлую тишину в комнате.
Руслан прислушался, пальцы его на миг замерли, и Антон увидел, как слегка дрогнули уголки губ. Губы эти привычно воспалённо горели красным и были обветрены. Руслан узнал музыку.
— Это «Ирония судьбы».
— Да. «Снег над Ленинградом» Таривердиева.
— Точно.
С кухни выглянула Лена, оценила обстановку и кивком позвала Антона к себе. Собрав все мандариновые корочки, которые они с Русланом успели начистить, Антон поднялся с дивана. В дверях кухни он не выдержал и быстро обернулся, бросив взгляд на Руслана. Тот немного сполз на диване удобнее, но почему-то не лез привычно в телефон, прячась за этим действием, просто смотрел перед собой и думал о чём-то. О чём-то, Антону недоступном. Так теперь бывало очень часто, если не всегда. И, по идее, должно было отталкивать всё дальше, но вместо этого их связь, наоборот, ощущалась крепче и болезненнее, чем раньше. Антон скучал по Руслану сильнее, чем смел себе признаться.
— Здесь тебе запасов до следующего года хватит. — Он поставил блюдце на стол, без подсказки беря стеклянный заварник. У Лены на кухне Антон всегда ориентировался лучше, чем на собственной.
— Это ты так думаешь. Тут дня на три. — Лена усмехнулась. Она уже сняла кокошник Снегурочки, в котором сидела весь их совместный стрим, и собрала волосы в длинную тугую косу, что неимоверно ей шло.
— Через три дня уже как раз Новый год.
— Первого и второго января у меня не будет сил резать и сушить мандариновые корки для чая. Так что надо бы сделать про запас.
Обдав стеклянный заварник кипятком, Антон засыпал три ложки чёрной заварки, кинул горсть уже готовых корочек и стал осторожно заливать водой, медленно помешивая. Чаю ещё следовало настояться как следует, и можно было вернуться в комнату — тогда наедине с Русланом у Антона было бы ещё минут десять — но он почему-то не двигался с места. Стоял и опирался обеими руками о стол, склонившись над ним и разглядывая узоры на скатерти. Ему всегда казалось странным, что в весьма небольшой кухне у Лены стоит круглый стол, но она уверяла, что так намного удобнее.
— О чём спорили? — тихо спросила она, присаживаясь. Сложила руки, как будто в школе, и пристально заглянула Антону в глаза снизу вверх.
— Мы не спорили. Мы… детство вспоминали. Наверное.
— У нас с тобой и у Руслана детство было разное.
— Разное, но не настолько уж. А мне иногда кажется, что между нами и ним разница не десять лет, а двадцать.
— Хочешь сказать, что Рус ведёт себя как ребёнок?
— Нет. Хочу сказать, что мне с каждым годом всё сложнее его понять.
Лена некоторое время думала о чём-то, то и дело поглядывая на Антона, будто не решалась сказать или считала, что не вправе открывать чужие тайны. Но в итоге улыбнулась, встав и начав выставлять на стол кружки. Высокую красную — себе, приземистую и круглую — для Антона, и самую большую, с массивной ручкой — Руслану.
— Он и правда иногда похож на ребёнка. Не ведёт себя как ребёнок, а именно похож. Если загорается чем-то, то горит так яростно, что у всех вокруг резь в глазах. Он в своей голове чётко знает, что хочет увидеть, у него есть готовая картинка. И чем меньше она совпадает с реальностью, тем больше Руса колбасит в желании непременно дотянуть до идеала. Чтобы совпадало.
— Почему он меня никогда не слушает?
— Он слушает. Но сейчас ему уже важнее своё видение, чем чужое. Эта версия… Антон, она правда будет совсем, совсем другая. А ты хочешь прежнюю.
— Я этого не говорил.
— Да тебе и не надо ничего говорить. Я вижу и знаю. И Руслан знает. Но ставить так, как было четыре года назад, он не будет. Не в этот раз.
— Лена, я для себя всё это закрыл ещё тогда. Я ведь говорил.
— Тогда почему ты обижаешься на него и на меня, будто мы не позвали тебя в общую песочницу? Он очень хотел, чтобы ты тоже полностью вовлекался в постановочный процесс, а ты даже не был ни на одной репетиции.
— Потому что у меня давно уже другая песочница. Мне там интереснее.
— Одному?
— Да.
Лена отвела взгляд, обнимая себя руками. Этот непроизвольный защитный жест Антон видел пугающе часто и у Руслана. И ему каждый раз делалось горько от этого, как и от понимания, что Лена и Рус всегда были, есть и будут друг другу в чём-то куда ближе, чем каждый из них — ему.
— Он хочет, чтобы ты тоже был с нами.
Своими словами, этими тихими откровениями, Лена совсем не помогала. Антону и так было тяжело и горько, он и так почти весь этот год держался на последних морально-волевых, и не только потому что Руслан окончательно вырвался в собственный полёт сначала с Гастролькой, потом со съёмкой фильма-спектакля, а теперь с постановкой Перезагрузки. Антону было тяжело и горько из-за полной невозможности видеться с ним, потому что Руслан в очередной раз переехал. И жил теперь не один.
Лена больше не говорила ничего, но Антон знал, что она прекрасно всё поняла. Ему вряд ли когда-то хватит сил и смелости на разговор с ней об этом — о том, что их связывает с Русланом помимо «Последнего испытания» и работы над ним. Но шестым чувством Антон понял, что знает всё про них Лена уже давно. И молчит, как настоящий друг их обоих, не позволяя себе нравоучений и попыток вправить мозги морализаторским «что же вы натворили». Антон был ей за это до безумия благодарен, но ему всё равно было неловко под взглядом всепонимающих тёмных глаз.
Помешав ещё раз заварку, убедившись, что всё готово для чая, он взял заварник за ручку, намереваясь разлить по кружкам. Нагретое кипятком закалённое стекло обожгло ладонь, Антон этого не ожидал и чуть было не выронил заварник, но в голове щёлкнуло понимание, что нельзя разбить его, всё-таки неудобно будет перед Леной. Стараясь удержать тяжёлый заварник и поставить его обратно на стол, Антон качнул им слишком сильно, только теперь поняв, что не надо было заливать кипяток почти до горлышка. Заварка обильно выплеснулась из прозрачного, причудливо изогнутого носика ему прямо на свитер и частично на пол и на стол.
— Горе луковое, — констатировала Лена, наблюдая за всем этим дурацким перфомансом. — Антош, вот сразу видно, ты на кухне случайный гость. Прихватками пользоваться не учили?
— Идиотский какой-то чайник, — проворчал Антон, разглядывая коричневые пятна на белой скатерти. Слава богу, на собственном тёмно-синем свитере их было не видно.
— Что у вас тут за испытание чаепитием? — Руслан нарисовался в дверях кухни как нельзя кстати, но сейчас Антону хотелось на него огрызнуться. И это было странно, учитывая, что ещё секунду назад так тянуло его обнять, даже не стесняясь Лены.
— Антон его не прошёл, — не осталась в долгу Лена, тут же подхватив чужой шутливый тон.
Иногда эти двое были просто невыносимы. Терпеть каждого из них поодиночке для Антона ещё куда ни шло, но когда они, не сговариваясь, объединялись, он чувствовал своё бессилие и одновременно с этим острое нежелание сопротивляться и спорить. И именно поэтому, назло себе, Антон сопротивлялся, ворчал и спорил.
— Свитер, между прочим, новый был, — буркнул он, взяв полотенце, тщетно стараясь промокнуть невидимые, но заметно влажные участки на тёмной шерсти.
— Ты так говоришь, будто ты на него серную кислоту пролил, — закатил глаза Руслан, делая ровно один шаг на территорию кухни, чтобы дотянуться до Антона. Деловито пощупал свитер, зачем-то его оценивая. — Вроде пополам с полиэстером. Лена кинет его сейчас в машинку, высохнет быстро. Снимай.
— А я что, голый буду сидеть?
Руслан смотрел невозмутимо до неприличия, но тёплые глаза уже лукаво заискрились — Антон слишком хорошо знал этот взгляд.
— Ну почему, в штанах… — начал он, но Лена тут же подхватила его мысль:
— …да, какое счастье, что джинсы испытанию чаепитием не подверглись.
Они оба рассмеялись, и невыносимо захотелось обидеться, но Антон не мог. Мог только изо всех сил сдерживать рвущуюся ухмылку, чтобы не поломать свой образ новогоднего душнилы. И душнилы в принципе круглогодичного.
— Пошли, я тебе свой свитер дам пока, — отсмеявшись, предложил Руслан, наконец отлепившись от косяка, так и не пройдя в кухню. Потому что кухня у Лены была габаритного ограничения «больше двух не собираться».
Он завернул обратно в комнату, и Антон потянулся за ним, как всегда — почти непроизвольно, забыв опомниться. Руслан притягивал его, будто плюсовой заряд, в то время как сам Антон был минусовым.
— А ты в чём будешь тогда ходить?
— У меня под свитером футболка. А у тебя нет.
— Откуда ты…
— Да знаю. Помню.
Антон смущённо успел подумать только о том, что лучше бы Лена этого не слышала. Он обернулся к ней, чувствуя неловкость, что они с Русланом опять оставляют её возиться одной на кухне.
— Прости, что насвинячил. Я переоденусь и приду, помогу с чаем, и...
— Да иди уже к нему, бога ради, — перебила его Лена, вытирая разлитую заварку. — Свитер в ванну только отнеси сразу.
«Иди к нему».
Лена сказала это так, что у Антона что-то похолодело в солнечном сплетении, и тут же почти одновременно весь холод затопило мягким и солнечным мандариновым теплом.
Как и было велено, он оставил свой залитый чаем свитер в ванной и вернулся в зал, сложив руки на груди, не столько из-за смущения, сколько из-за внезапно пробившего озноба. Жаркая солнечная точка в центре груди всё ещё пылала огнем, но плечи покрылись мурашками, Антон ощущал странный контраст температур, будто находился не в квартире у Лены, а в эпицентре снежной бури, разметавшей только что пылавший громадный костёр. Внутреннее жгучее тепло и внешний трясун вынуждали тело мелко дрожать, Антон изо всех сил пытался справиться с этим, но не мог. Стоя посреди гостиной, он смотрел на Руслана, который в эту минуту стаскивал через голову свой свитер. У него действительно была под ним футболка, и край её тоже сильно задрался, когда Руслан вытянул руки вверх. Взгляд Антона упёрся в его оголившуюся поясницу, и вдоль позвоночника прошёл резкий электрический разряд, прошив молнией мозг. Он шагнул ближе, как сомнамбула, заворожённо глядя на взлохмаченного Руслана.
— Держи. — Тот протянул ему свитер, безжалостно одёрнув на себе серую футболку с принтом в виде песочных часов.
— Ты замёрзнешь так. — Последняя слабая попытка возразить утонула в остром желании укутаться в чужое живое тепло. Антон взял свитер, встряхнул и расправил, сразу же и без промедления натягивая его на себя.
— У меня куртка тёплая.
— И шапки нет, как всегда.
— Лена даст что-нибудь. Или так добегу, тут до метро пять минут.
— Я тебя подвезу.
Облачившись в чужой свитер, Антон старался унять не к месту разгулявшийся тремор и вообще успокоиться, чтобы не выдать ничем, как его взбудоражила сперва картина раздевающегося Руслана, а теперь его вещь на себе. Мягкий свитер грел, пах чужим теплом, едва ощутимым ароматом туалетной воды и самую малость — табаком. За вечер Руслан несколько раз выходил на балкон покурить.
Перед глазами, как в калейдоскопе, мелькали картинки — обрывки воспоминаний, хлынувшие потоком в старательно изолированное от них сознание. Это походило на прорыв плотины — шлюзы стремительно заполнялись водой, срывало гидрозатворы. Казалось бы, Антон столько раз видел, как Руслан раздевается в темноте. Но каждый раз это было для него. Чтобы быть с ним.
За весь минувший год это случилось лишь пару раз в январе, ещё до съёмок фильма-спектакля. Съезжая со старой квартиры, Руслан оплатил месяц вперед, и они встречались там. Тогда у Антона было странное ощущение, будто они прощаются, оставляя позади какой-то рубеж, и не только потому что квартира была уже нежилой и из неё постепенно исчезала принадлежность Руслану, всё то, что делало для Антона это пристанище таким тёплым и родным. Он списал всё на завершение гастрольного периода «Последнего испытания», на грандиозные планы сделать новую версию спектакля — более масштабную, профессиональную и театральную. Но в действительности дело было в другом. Он почти год не хотел себе признаваться, а сейчас, когда наконец признал — возможно, было уже поздно.
Антон прислушался к звукам с кухни, пытаясь понять, сколько ещё есть времени. Погасил верхний, слишком навязчиво режущий глаза свет, оставив только торшер и гирлянды на ёлке и на окне. В этом году Лена выбрала монотонные, отказавшись от яркого разноцветия, и большая ёлка в углу ее гостиной мягко переливалась жёлтыми огоньками, дополняя такую же гирлянду-штору под лёгким слоем тюля.
Руслан стоял у окна, слегка сдвинув занавеску, и смотрел перед собой. Антон шагнул к нему, остановившись за спиной так близко, что мог уловить его дыхание — неспокойное, сбивающееся. Ноутбук всё ещё гонял на повторе один и тот же до боли знакомый трек, вкрадчиво разбавляя тишину, которую не хотелось нарушать. Ладони горели от острого желания прикоснуться, и Антон малодушно сдался — снова и почти сразу, как и всегда. У Руслана была над ним особая власть, даже когда он ничего вроде бы и не делал, не говорил, не давал ни единого намёка. Но власть была, и Антон не мог ей сопротивляться, даже если бы захотел.
Он не вздрогнул, когда ладони Антона легли ему на плечи, словно ожидал этого. Прильнув к его спине, Антон некоторое время медлил, не решаясь обнять крепче, но в итоге, конечно, сделал это и сразу почувствовал отклик — Руслан качнулся назад, плотнее и сильнее вжимаясь спиной в его грудь. Опустив голову ниже, Антон знакомо и привычно уткнулся виском в его макушку, несмело вдохнул глубже запах волос, от которого тут же слегка закружилась голова.
Во всех их спорах, во всём этом единстве и борьбе противоположностей было кое-что ещё, та самая истина, перед которой оба они — Антон в это верил — становились бессильны. Общие чувства пресекали на корню желание продолжать любой спор.
Хотелось что-то спросить. Что-то очень важное. Возможно, самое важное за весь минувший год. Но вместо этого Антон сильнее сомкнул руки, заключая Руслана в кокон своих объятий, и устроил ладонь у него в центре груди. Сердцебиение, как и дыхание, было неспокойным, более быстрым, чем можно было ждать, когда человек просто стоит у окна.
— Я так соскучился.
Голос предательски дрогнул, ушёл в хрип последним слогом, утонув в еле слышных гитарных аккордах, в деликатной пляске клавиш рояля, в тонком, изящном пении скрипок. Над гостиной кружился «Снег над Ленинградом», а за окном кружил снег над Москвой, метель робко плела своё мелкое кружево. Пока ещё такая слабая и тёплая, но Антон знал, что впечатление обманчиво. Этот медитативно падающий мелкими хлопьями снег походил на их с Русланом нынешнюю фазу отношений: всё замерло почти в стазисе, беспощадная пурга улеглась, и кажется, что медленно летящий снег — последнее, что им осталось. Но какой же это был грандиозный самообман. Попытка убедить друг друга, что бьющееся подо льдом пламя больше не найдёт выхода. Но Антон знал, что рано или поздно ледяная толща лопнет, и будто уже слышал, как наяву, шипение и треск вырывающегося на свободу тщательно сдерживаемого огня.
Руслан накрыл его ладонь своей, крепко сжав пальцы. Он тоже знал. Тоже чувствовал.
— И я скучаю, Маэстро.
Антон так давно не слышал это слово. Зажмурившись, он почти забылся и потерялся в пространстве. Сколько прошло времени? Минута? Две? Десять? Может быть, Лена давно уже вернулась в комнату, смотрит на них и всё понимает. Не одобряет, разумеется, но понимает. Или Антон это себе придумал, чтобы легче жилось? Чтобы не скребло так больно где-то на самом донышке сердца, чтобы грозный вой совести стих хоть немного. И вопли бесов замолкли в его голове, перестали терзать так настойчиво, подбрасывая мысли из разряда: «Тебе же так хорошо с ним, почему ты сознательно его избегаешь? Кого наказываешь? Его или себя?» Он не знал. Знал только, что уже почти четыре года не может отпустить. По времени это столько же, сколько шла война. А где их награды? Где их завоевания? Только растущий ком взаимных упрёков, ширящаяся пропасть непонимания и всё сильнее натягивающийся канат — как в детской игре, кто кого перетянет.
— Та новая музыка, которую ты написал и скинул мне позавчера. Она правда идеально подходит. — Руслан даже сейчас мыслями весь был в новой постановке, но впервые Антон ощутил, что больше не ревнует так неистово. Нет, ему не всё равно. Просто сейчас он впервые допустил мысль, что, возможно, ошибся, отстранившись от своего детища.
— Я обязательно приду на предпоказ, — прошептал он, почти касаясь губами мочки уха Руслана, кончиками пальцев отводя с него растрёпанные вихры. В тёплом освещении гостиной было незаметно, но сейчас, когда дрожащий свет гирлянд скользил по волосам Руслана резко и наискось, Антон чётко видел искрящуюся седину. Пока её было мало, но процесс этот необратим и уже запущен. Слишком рано.
— Ты же не хотел идти на недоделку? — Руслан слегка повернул голову к нему, не убегая от прикосновений, а скорее наоборот, пытаясь как можно лучше почувствовать, как можно дольше их сохранить.
— Я приду, — повторил Антон, чувствуя, как сердце бьётся в горле, мешая говорить.
Как же до безумия хотелось его касаться. Вести губами по шее, целовать заполошно бьющуюся венку. Жадно и голодно расчерчивать поцелуями разворот ключиц. Греть дыханием солнечное сплетение. Щекотно водить губами по рёбрам, чувствуя ладонь Руслана у себя на затылке. Заново вспомнить всего его губами — как будто Антон вообще мог хоть что-то забыть.
Его руки опять плавно скользнули по чужому пылающему телу, забрались под футболку. Антон едва соображал, что творит, казалось, разум полностью затуманен желанным теплом, обволакивающей мягкостью чужого свитера, севшего на удивление удобно и хорошо, будто это была его собственная любимая вещь. Руслан, как живое пламя, вдруг извернулся в его руках, и Антон бездумно попытался обнять его сильнее, не отпускать, но отстраняться он на самом деле и не думал. Просто теперь они были лицом к лицу.
Иногда преодолеть несколько сантиметров намного сложнее, чем сотни километры пути. Антон с трудом перевёл взгляд с мерцающих глаз ниже, глядя на бордово темнеющие в полумраке губы. Воспалённые, будто Руслан кусал их, и обветренные, потому что делал он это явно на морозе, пока шёл от метро. А может, они были такими всегда. Всегда доводили Антона до умопомрачения, так что тянуло прикасаться к ним снова и снова, впитывая их жар и живительную шершавую мягкость.
Он молча склонил голову, целуя Руслана с какой-то больной, лихорадочной и непозволительной нежностью. Поймав чужой едва ощутимый всхлип, он мягко ворвался в его жаркий рот, тут же ощутив ответный порыв. Руслан льнул так отчаянно, отзывался так ярко, что треск ледяных глыб заполнил собой всё пространство. Пламя рвалось из-подо льда, грозясь спалить всё живое, им необходимо было последним усилием воли сомкнуть ледники, сдержать эту стихию. Не здесь. Не сейчас. Они ведь не одни, с ними где-то здесь, в одном пространстве квартиры, есть Лена. Но мысль о Лене не стала спасительной, скорее, вызвала желание ещё больнее, ещё отчаянее впиться в обветренные красные губы, воруя мгновения у вечности.
Руслан обхватил Антона одной рукой за шею, другой вцепившись в собственный свитер у него на груди. Старался притормозить, успокоить, успокоиться сам, но не мог разорвать поцелуй. Пылкий и нежный одновременно, страстный и робкий, грешный и спасительный. Антон сделал это за него — всё ещё легко касаясь приоткрытых губ, прижался к горячему лбу Руслана своим. А потом они неловко стукнулись очками, и от этого захотелось по-детски рассмеяться. Руслан и правда улыбнулся, ласково зарываясь пальцами в его волосы, и снова потянулся ближе.
— С наступающим, — губами в губы, едва слышно и бережно. Нежно.
Будто не он секунду назад едва не сорвался, чувственно касаясь языка Антона своим, зная, как это действует на них обоих, как им замыкает клеммы и рвёт в клочья любые предохранители.
— С наступающим, Руслан, — заворожённо, как мантру, повторил Антон, с наслаждением опять выдыхая его имя так, как это бывало у них только в той особой точке пространства, где они становились единым целым. Невозможно мягкое, желанное, созданное для любви имя.
Миг был волшебный, но вместе с тем впервые как никогда чётко Антон понял, что в его чувствах, желаниях и тяге нет ничего сверхъестественного. Он долго позволял себе обманываться, но сейчас уже пора было признать — никакой мистики не было. Никто его не морочил и не привораживал. Просто случилось так, что они с Русланом позволили чувствам взять верх. Укрепиться. Пустить корни, оплетая сердца так глубоко, что разорвать эти путы без последствий уже не получалось. Антон чувствовал, что рвать настолько крепкую связь у него нет сил, а Руслан вёл себя так, словно смирился с её существованием.
И всё-таки пришлось отпустить. Они отпрянули друг от друга молча, не сказав ни слова, успев сделать это до того, как в комнату наконец вернулась Лена.
— Загрузила твой свитер в стиралку, придется тебе посидеть ещё полчаса, — сказала она, обращаясь к Антону. Он только теперь заметил кружку в её руках. — Идите, там на кухне я чай налила, несите каждый себе. И, Рус, захвати печенье.
Лена уселась на диван, аккуратно сдвигая в сторону всё, что было на столике перед ним, чтобы уместить где-то чашку. Антон и Руслан, не сговариваясь, вместе выскользнули на кухню за чаем и сразу же поспешили назад — казалось, задержись они наедине ещё хотя бы несколько секунд, и случится катастрофа. Антон всё ещё ощущал в своих руках чужое тепло, и вырывающееся в мир собственное бессознательное сигналило ему что есть сил, что это неправильно — отпустить и больше не касаться, когда Руслан настолько близко.
— Печенье захвачено, о дочь святого Паладайна! — Руслан не был бы собой, если бы не шутканул сейчас, и Лена рассмеялась, глядя на него как на дурное дитя. Она вообще в последнее время часто вот так смотрела на него, и Антон знал, что дело тут, скорее всего, в новом персонаже и целой добавленной в постановку линии матери близнецов. И всё ещё отчего-то никак не мог принять это нововведение, хоть логика подсказывала, что так сюжет будет работать лучше.
Возможно, дело было в том, что всё это Лена и Руслан придумали без него. И это ему не принадлежало, было чужим.
— Я, наверное, поеду, — засобирался вдруг Руслан, глянув на часы. — В конце января уже, дай бог, если всё нормально будет, пересяду на собственные колёса, а пока надо ещё добраться до метро.
— А сколько сейчас уже?
— Половина десятого.
— Сколько? — Лена, опешив, взглянула на часы, словно и правда не веря, что они могли так засидеться. — Ничего себе. Я думала, ещё восьми нет.
— В хорошей компании время течёт незаметно, — хмыкнул Антон, залпом допил остатки своего чая и тоже поднялся на ноги. — Давай, я так заберу свитер, дома досушится.
— А ты куда вдруг резко заторопился?
— Руслана подброшу. А то он околеет, пока доберётся до дома в одной футболке под курткой.
— Эй, я вообще-то всё ещё здесь и слышу вас.
Они засмеялись, и у Антона на душе неожиданно стало легко. Светло и легко. Будто настигло наконец понимание, что в оставшиеся три дня до наступления нового года уже ничего не изменить, нужно просто остановиться, успокоиться и позволить всему идти своим чередом. Эти последние дни декабря, так похожие на каникулы, были созданы не для тяжёлых мыслей и неразрешимых сложностей.
Может быть, он думал слишком громко, а может, Руслан сам, независимо от него, пришёл к такому же выводу. Потому что внезапно решил не спорить и не упираться, хотя Антон ожидал, что придётся его уговаривать.
— А тебе идёт. — Провожая их в прихожей, Лена вдруг кивнула на серый свитер, который теперь красовался на Антоне.
— Да, удобно, — машинально буркнул тот, обуваясь.
— Может, себе оставишь?
— Думаю, Руслан будет против.
Руслан в застёгнутой как следует куртке стоял к ним боком, уже наматывая шарф. Бросив на Антона короткий выразительный взгляд, так, чтоб Лена не заметила, он едва заметно улыбнулся — только слабо дёрнулся уголок рта. От шапки, предложенной Леной, он, разумеется, отказался.
— Созвонимся 31-го, — обняв Лену, глухо выдохнул он ей куда-то в волосы.
— Я тоже позвоню, — пообещал Антон, прощаясь.
Они вышли на лестничную клетку, и пока вызывали лифт, Руслан с Леной продолжали ещё о чём-то торопливо болтать, будто вечера им для этого было мало и не хватило. Антон сжимал в ладони ручку пакета со своим свитером и думал о двух вещах: только бы не забыть дома сразу же повесить его нормально сушиться, иначе задохнётся и испортится, и только бы Руслан сейчас не заявил, что подвезти его нужно максимум до метро, а это всего какие-то жалкие пятьсот метров.
В ушах всё ещё звучала знакомая вплоть до последнего аккорда мелодия, идеально сочетающаяся с медленным снегопадом и поздним декабрьским вечером. Казалось, она плотно отпечаталась в подсознании вместе с ароматом мандаринов, гвоздики и табака. Антону даже было немного жаль, что эта музыка уже написана, уже существует в материальном мире. Он хотел бы когда-нибудь, если получится, тоже создать что-то настолько же вечное и прекрасное.
К счастью, Руслан не сказал ни слова о метро. Принял как данность тот факт, что Антон, которому нужно было совсем в противоположную сторону, повезёт его прямо до дома. В глубине груди мягко ворочалось тепло, и не только как итог этого длинного вечера на троих, но и как постощущение долгих и таких необходимых объятий. Прежде Антон чувствовал такую горькую эйфорию только после близости с Русланом, но дело было даже не столько в сексе, сколько в опьянении, отравленности им. Слишком большая доза вещества любви действовала наркотически.
Они ехали в молчании по сверкающему огнями городу, суетно гудящему в своей сказочной предновогодней красоте. Вот только это была явно сказка для взрослых, а взрослые сказки далеко не всегда завершались счастливым финалом.
— Включи что-нибудь, — тихо попросил Руслан, видно, замаявшись сидеть в тишине. — Только не радио.
— А что?
— То, что играло у Лены. Если есть.
«Снег над Ленинградом» снова тихо кружил, на сей раз в тёмном салоне машины. Это было лучшее, под что они могли сейчас продолжать молчать, потому что паутина высказанных и невысказанных слов уже душила обоих, забивала горло и не давала дышать.
«И я скучаю, Маэстро», — сказал сегодня Руслан, и сказал абсолютно искренне. Антон ему верил. Он смотрел прямо в его глаза и верил, что это было не просто зеркальной фразой.
— Я хочу увидеться, — вдруг совсем еле слышно выдохнул Руслан, когда они стояли на светофоре. Повернув голову, он неотрывно смотрел на Антона, явно ожидая ответа здесь и сейчас.
Вот теперь нужно было затормозить. Остановиться, перевести дух и поймать за хвост мгновение, когда снова совершается ошибка. В который раз — на те же грабли. Невозможно, неправильно, и сейчас нужно найти в себе силы, чтобы удержать себя и его, их обоих, от бега по кругу.
Но вместо всего этого Антон ответно взглянул на Руслана, спросив только одно:
— Когда?
Он не ненавидел себя. Он вдруг понял, что, возможно, всё так и будет повторяться вновь и вновь. Нагнетание, взрыв, откат, стазис и снова нагнетание. Это их цикл, от которого не уйти, чёртова спираль, закручивающаяся петлями серпантина, и нет ей конца.
— У тебя действительно в планах играть в снежки и кататься с горки?
— Да. Но это будет на даче. Я могу приехать в город один на несколько часов.
Руслан шумно выдохнул, будто ему со всей дури врезали кулаком в центр груди. Сняв очки, он небрежно бросил их вперёд на приборную панель, и сделал это с такой силой, что Антон подумал — не выдержат, треснут. Проведя ладонями по лицу, Руслан потёр глаза, лоб, взлохматил неумолимо отрастающие вихры. Антон видел, что ему больно. И больше всего на свете хотел бросить к чёрту руль, потянуться к Руслану ближе и крепко схватить его — обнять, убедить, что если кто тут и должен терзаться муками совести, то только он сам, а не никак не они оба.
— Ты будешь дома? — Этот последний уточняющий вопрос окатил всё тело горячей волной горького стыда.
Антон кивнул, сворачивая на узкую улочку с грохочущего и сверкающего огнями проспекта. Будто ныряя в подполье.
— Тогда пятого или шестого.
Шестого. Канун рождества. Таинство. И святотатство.
Заехав в какой-то тёмный двор, Антон остановился перед аркой в углу, понятия не имея, что это за улица и где они вообще. Заглушив мотор и погасив фары, он не успел сделать больше ничего, секунду спустя ощущая, как какая-то неведомая сила швырнула его к Руслану. А тот в темноте салона уже тоже ответно тянулся к нему, и они встретились на полпути. Как два небесных тела, столкнувшиеся в глубинах космоса и схлопнувшие на миг пространство с гигантским выбросом света и тепла.
Было неудобно, мешала шуршащая объёмная одежда, мешал намотанный в несколько раз шарф на шее Руслана, мешала коробка передач между водительским и пассажирским креслом. Но они всё равно сплелись в тесных объятиях, с жаром — губами к губам, кончиками пальцев по щекам и скулам.
— Тише… Не надо так, Рус… Пожалуйста, не надо… Всё хорошо… — зашептал вполголоса Антон, сам не понимая, почему говорит именно это. Почему успокаивает, почти баюкает Руслана в неловких и крепких до боли объятиях. А тот, уткнувшись ему лбом в висок, безмолвно скулит и воет. Сцепив зубы и не издавая ни звука, но каким-то образом так, что Антон слышал эту рвущуюся из чужой груди боль. И поцеловал снова, на сей раз отчаянно и жадно, придерживая ладонью затылок Руслана, чтобы не вздумал отстраниться.
Он и не думал. Он просто не мог. В тишине. В темноте. Посреди зимы и какого-то совершенно чужого московского двора. За считаные дни до новой точки отсчёта.
— Все будет хорошо… — повторил Антон, уложив голову Руслана на своё плечо и мучительно-мягко ещё раз целуя его в горячий сухой лоб.
Позже он придумает, зачем ему нужно в Москву пятого или шестого января. Позже он будет казнить себя и проклинать всю дорогу, и даже втайне считать, что заслужил аварию или что похлеще. Он снова будет мучительно думать, что всё это чудовищная ошибка и нужно как-то развязаться. Но всё снова станет неважным, когда он откроет дверь и увидит Руслана на своем пороге.
Осторожные гитарные аккорды цепляли струнами сердце, мягкие клавишные выстукивали пульсом в висках, тихие струнные выкручивали душу. Это было больно. Больно и вместе с тем — удивительно хорошо. Сквозь лобовое стекло Антон следил, как снег медленно кружится мелкими хлопьями в темноте, и чувствовал горячее дыхание Руслана у себя на шее.
Если бы только это могло длиться вечно.