Work Text:
Правило, обязующее всех студентов из Зауна бриться наголо, отменили на следующий год после поступления Виктора.
Скай, поступившая на два года позже, свои волосы сохранила. Джейс, учившийся на курс младше, не застал в своей группе ни одного бритого заунита.
Зато застал повсеместное к ним обращение.
Вошью Виктора прекратили называть, только когда он стал помощником декана — и продолжили бы, не появляйся Виктор рядом с Хаймердингером так часто. Скай так называть перестали совсем недавно — когда у неё уже три месяца был ключ от лаборатории изобретателя Хекстека и «этого его помощника». «Помощник» неизменно брался в ироничные кавычки. Шепотки в спину, что Скай, что Виктора, время от времени долетали до сих пор.
Джейс ни разу не назвал никого из заунитов вошью. Джейс никогда не давал понять, что относится к ним — к Виктору, к Скай, к тому второкурснику, что брал интервью для студенческой газеты — как-то иначе, чем к Кейтлин, чем к его бывшим одногруппникам-пилтоверцам или к кому-то ещё.
— Почему вошь? — всё же спросил он однажды. Они шли к Хаймердингеру накануне, пересеклись с группой студентов в коридоре. Их тоже приняли за студентов. На них вообще не обратили внимания, продолжили сеанс лёгкого словесного издевательства над щуплым парнем в изношенной форме. Джейс хотел возмутиться, но Виктор потянул его за рукав. — Почему заунитов называют вшами? — спросил Джейс на следующее утро. Грустный, невыспавшийся, будто его это терзало всю ночь.
Будто он так и не смог ни у кого спросить за несколько лет. Будто не понимал, почему Виктор не позволил ему влезть в мордобой посреди коридора — а Джейс бы влез. А так... они позубоскалили и отстали. И Джейс ни на что не нарвался.
Но Виктор рассказал.
Рассказал про то, что мера, как заявлялась, против распространения паразитов, перестала нести всякий практический смысл с изобретением дешёвых мазей и шампуней, которые были доступны даже в Зауне. Про то, что это стало ещё одним пунктом в огромном списке теневой академической сегрегации; про то, что это было лишь очередным поводом для издёвок и насмешек. Рассказал, что заунитки, и без того прогрызавшие себе путь наверх годами с большим трудом, чем кто-либо другой, в итоге отступали на последних шагах. Капитулировали перед бритвенной машинкой. Про то, что это было больше похоже на акт унижения, чем на гигиеническую процедуру, и про то, что унижением оно по сути своей и являлось. Про то, что в общежитие вшей куда чаще притаскивали молодые пилти, слонявшиеся по борделям и барам Нижнего города. Те, кто вышел из Зауна, лишний раз в него не совался.
— Но это же... дискриминация, — почти сокрушённо проговорил Джейс. Виктор кивнул. Его волосы отросли давно, несколько лет уж как, его костюмы стали подогнаны по фигуре, его трость была сделана наследником дома Талис лично — и всё равно затылок холодило, как в тот день, когда он впервые ступил в коридоры Академии как полноправный её студент. Затылок покалывало, как и в тот день, когда он заметил, как его одногруппники толкают друг друга локтями и кивают на него. Фантом машинки прожужжал где-то возле уха.
Голову захотелось втянуть, как тогда, когда к нему впервые обратились не по имени, не по «эй ты, пацан», а назвали дерзко и пренебрежительно прямо в лицо, издевательски глядя прямо в глаза:
«Вошь».
Джейс не знал об этом. Виктор не хотел бы, чтобы он узнал. Джейс бездумно и беспардонно накрутил его прядь себе на палец и сказал сожалеюще:
— Как у них вообще на такие волосы рука поднялась?
Больше они это не обсуждали. Никогда.
Больше Джейс не узнавал про другие малоприятные прозвища для заунитов. Виктор видел иногда, как он пытается делать всё намеренно политкорректно. Видел и улыбался про себя. Душил тепло от этого, заправлял отрастающую прядь за ухо. Годами ловил за кончик волос мысль: «Джейс другой».
И лишь на мосту Джейс сбросил с себя натянутую вежливость и учтивость. Забыл, что Виктор тоже из Нижнего города. Забыл, что Виктор тоже может быть опасен.
Виктор хотел бы не таить обиду. Постарался забыть. Постарался сказать себе, что у всех бывают плохие дни. И у — теперь — Советника Талиса вся неделя была так себе, и что сорвался он к нему лично, отрываясь от важных дел, потому что переживал. И что сказал он это в сердцах, и что на самом деле он так не считает и никогда не считал. И что Джейс всегда от нервов машет руками и повышает голос.
Уговорить себя не выходит. Затылок чешется.
***
Когда волосы, побритые однажды в прошлой жизни, достают почти до плеч, когда всё, что остаётся от прежнего Виктора — только воспоминания и имя, он встречает очевидца из бывших инфорсеров. Очевидец приходит сам и просит об исцелении, пускает в своё сознание, в свою память, в которой Виктор встречает Джейса. Видит всполохи молота, видит смерть.
Он знает, что это был за день, помнит его. Помнит и свой незавершённый шаг, и грусть в глазах Джейса, знает, что всего через несколько часов та его жизнь, полная боли и слабости, закончилась на голубой вспышке.
Джейс тогда пришёл, зная, что сотворил. Не зная, что сотворил Виктор, но не собираясь исповедоваться перед ним. Собирался искупить вину иначе, так, как привык — сотворив что-то революционное, создав то, что отвергали как невозможное. За несколько лет до того — Хекстек. В тот золотистый закат — независимый Заун. Верил ли Джейс в то, что говорил? Или так старался притворяться понимающим и принимающим, так старательно годами разыгрывал этот спектакль перед Виктором, что и сам запутался, сам в него поверил до глубины души?
Виктор не знает. Виктор лишь видит, как Джейс палил по химтековым солдатам, по цистернам с шиммером, по детям.
Он спускался в тот день в Заун с оружием и инфорсерами, зная точно, что оставит там калек и трупы.
Виктор знает, какой риторикой Джейс мог себя тогда успокаивать, чего он наслушался в Совете, в барах и академических коридорах, что впитывал в себя месяцами. Знает, что повторял себе, стоя в полушаге от Виктора, держа руку на его плече. Знает: Джейс хотел очистить Нижний город от всех возможных паразитов.
Но раздавил лишь гниду.