Work Text:
— Виктор. Они его приняли.
Голос Джейса дрожит, когда он с шумом захлопывает дверь из лаборатории за собой, судорожно оглядываясь. Его слегка потряхивает, и Виктор, мгновенно развернувшийся на шум, уже тянется к костылю. Джейс опережает его, практически подлетая к партнёру и хватаясь за его плечи, словно тот сейчас растает в его руках. Правда была не так далека. Они оба это понимали ещё после первых взрывов.
— Я пытался сделать всё, что мог, шли дебаты… но мы с Мэл оказались в меньшинстве. Даже Кассандра… После произошедшего с Кейт в Нижнем Городе она поддалась.
Виктор, по-прежнему сидящий на своём небольшом стуле на колёсах, смотрит на него снизу вверх, одна из его рук ложится поверх ладони партнёра на собственном плече. Он делает глубокий вдох и выдох. Что ж, это было вопросом времени.
— И Профессор… Чёрт, я был таким идиотом, когда предложил его исключить, он был бы на твоей стороне, с его мнением бы посчитались, мне жаль, Виктор, я…
— Джейс… — Виктор твёрдо заземляет, успокаивает, хотя нервничать стоит сейчас ему. Но он сохраняет холодную голову настолько, насколько это возможно в их ситуации. Ради них обоих. — Как они его назвали?
— Статут о преследовании диссидентов и измене Пилтоверу.
В воздухе повисает холодное и липкое молчание.
— Вот как… — Виктор многозначительно кивает и опускает взгляд, поджав губы, обдумывая сказанное. Мысли роятся, но не могут найти себе места в его голове. — Что мне вменяют?
— Пока ничего, но я… — Джейс запинается, захлёбывается собственными словами, рухнув на колени перед Виктором в таком необузданном сожалении, что становится страшно, и Виктор растерянно смотрит на него, не зная, куда себя деть и как правильно действовать. Им обоим страшно, но каждому по-своему. Каждый боится потерять что-то своё. Ещё страшнее потерять друг друга. — Им достаточно того, что ты из Зауна.
— Очевидно, — Виктор, не сдерживаясь, фыркает будто бы даже беспечно. — Но я диссидент или изменник?
— Всё сразу, — уткнувшись лицом в чужие больные колени, Джейс продолжает. Слышно его тяжелый вздох, больше похожий на всхлип. Он очень старается держаться. — Они… Они приплели наш взлом в день открытия Хекстека. А потом твою работу по разминированию бомбы Джинкс. Ты обвиняешься в пособничестве Силко и прочей чуши, которая не имеет ничего общего с действительностью.
Они снова молчат. Молчание горчит скорбью о том, чего ещё не произошло. Виктор несколько рассеянно кладёт руку поверх волос Джейса, мягко поглаживая, и не совсем понятно, для кого это успокоение. Странно узнавать, что ты снова предатель, снова белая ворона и снова лишний, неудобный, неудобоваримый. Виктор привык к этому за годы, но рядом с Талисом удавалось забывать об этом хотя бы на минуты, короткие выкраденные у судьбы мгновения. Он потерял бдительность. Привык быть равным хоть иногда. Но всё равно был к этому готов.
— Тебя они не трогали?
— Что? — Джейс непонимающе поднимает глаза. Они уже красные. На затёртых брюках Виктора влажные следы. Ох, Джейс…
— Я спрашиваю, тебя они не трогали? Ты без обвинений? — взгляд Виктора серьёзный, даже решительный.
— Обошёлся, — но он говорит это с таким отвращением… Виктор понимает, в чём дело. Джейс ненавидит свою привилегированность. Но сейчас так даже лучше. Для них и для их общего дела.
Виктор мягко ведёт рукой по волосам Джейса и просит его подняться. Сам он встаёт с места и ковыляет к одному шкафу, к другому, вытаскивает тюки записей, дневники, черновики. Облака пыли вздымаются, заставляя трепетать ноздри, но сердце трепещет сильнее. Непонимание на лице Талиса читаемо, но Виктор пробегается взглядом только по килограммам своих рукописей разных лет. Его глаза хищно ищут все собственные тайники, смотрят, куда могут ещё зайти миротворцы с обыском, а он будет. Он не знает, сколько у них времени. Но ему не привыкать бежать на перегонки со стрелками часов.
— Вик, что…
— Тебе нужно будет успеть прийти ко мне домой до ареста, Джейс. Это — всё, что у меня есть, — он вручает стопку своих работ, ещё времён Академии, глазами ищет понимания. Джейс должен понять, они всегда знают мысли друг друга. — Эти формулы, эти слова, теории. Это весь я.
— Это не так…
— Молчать, — Виктор отрезает, передавая бумаги полностью, и очередная тяжесть повисает над ними и между ними. — Это всё, что останется после меня. Джейс, я и так умираю, но всё это… Может только ускорить процесс, давай так. Мы будем надеяться, что всё обойдется, но надейся на лучшее, а готовься к худшему. Давно пора было это сделать и, кажется, самое время.
Мысли скачут галопом, который никогда не был подвластен Виктору, он не поспевает за ними, но пытается оседлать. Как иронична жизнь. Он ведь идёт судьбой своего учителя. История так циклична.
— Подпиши их. Своими инициалами. Сделай своим. Твои рукописи они не тронут. Прошу, сохрани их любой ценой. Скажешь, что я был твоим стенографистом, вёл общие записи, что угодно. С твоей подписью они не представляют такой опасности, — огонь в глазах заполошный, тревожный, когда Виктор продолжает искать частички себя по лаборатории. На ум приходит такая дурная шутка о том, что достаточно просто обмануть миротворцев видом, перевернув всё вверх дном, словно обыск уже был. Виктору почему-то в самом деле хочется смеяться.
Нет ничего смешного в том, чтобы родиться в неправильном городе и сохранить на себе клеймо предателя, будучи хорошим человеком. Нет ничего смешного в том, чтобы положить жизнь во благо науки и человечества, а потом стать врагом народа. Нет ничего смешного в том, чтобы стать частью одной правильной революции, а потом быть обвинённым в покушении на переворот. Ничего смешного нет, но смех продлевает жизнь, может, Виктору стоило чаще смеяться? Может, отсрочит себе ещё немного. Он фыркает себе под нос, закашливаясь, и они продолжают собирать килограммы бумаг. Главное, не кашлять кровью на конспекты, сразу станет понятно, что его.
О чём может думать человек на пороге ареста? Виктор не знает. У него нет мыслей конкретно об этом. Единственное, чего он всегда хотел — оставить после себя след в истории. Не такой, конечно же. Хороший, светлый, как хвост кометы. Не как сажа после потухшего огня на кострище. Он хотел, чтобы люди его помнили, его мысли, деяния, всё то, чем он жил и во что верил. Вся эта вера останется в памяти тех, кто его знает сейчас, но вряд ли проживёт долго. Хеймердингер вскоре забудет о нём, а Джейс… Джейс мог бы. Джейс и может сохранить всё то скромно нажитое, что у него есть, все сложенные в мысли о будущем, которого у него нет, буквы на пергаменте и дневниковых страницах. Джейс. Мысли о нём успокаивают. Джейс это всегда надежда. Был, есть и будет.
— Скай в порядке? — негромко спрашивает Виктор, когда они перебирают переподписанные работы, сидя прямо на полу. Оба нервно то и дело смотрят на дверь, которую закрыли на замок и подпёрли его костылём. Маленькая дань уважения тому, как всё начиналось.
— Она из бедного, но Пилтовера, — так же тихо отвечает Талис, без устали ставя свои инициалы на каждую страницу не его записей. Его маленькая привычка, возможно, спасёт физическую часть души и ума Виктора. Это позволяет не обращать внимание на боль в руке.
— Хорошо.
За эту ночь им удаётся справиться с некоторой частью. Рассвет настаёт. Это не может не радовать. Джейс больше не оставляет Виктора одного, боясь, что того могут увести в любой момент, и не безосновательно. Это было бы трогательно, если бы не причина. Скай приходит к ним в лабораторию сразу же, как настаёт новый рабочий день. Она тоже в курсе, конечно же, и Виктор с болью в сердце признаётся, что рад её видеть больше, чем показывал всё это время. Теперь их трое, и вот уже всё не кажется таким уж страшным. Всё обойдётся. Точно.
— Будешь навещать меня в «Тихом Омуте»?
Они укладывают в коробки аккуратными стопками то, что теперь принадлежит Джейсу. Талис смотрит на партнёра как на идиота, видя, что тот улыбается, задавая ему этот вопрос. По-прежнему ничего смешного, но это помогает не сойти с ума.
— Ты от меня там устанешь ещё сильнее, чем здесь.
Шутить о том, как ужасно будет смотреться тюремная роба на худощавом Викторе, оказывается даже весело. Скай подкидывает им на размышление мысль о том, побреют ли Виктора при поступлении в штат особо опасных, и представлять коротко стриженного калеку… успокаивающе. Сам Виктор на периферии думает о том, что в тех условиях долго не протянет со всем ворохом своих болезней, да и Джейса вряд ли будут пускать к изменнику без подозрений, но в целом… Это можно пережить. С этим можно справиться. И из-за решётки можно сохранять трезвый разум и оптимизм. Он выжил на Линиях, переживёт и «Омут». Он справится.
Втроём они перебираются к нему в квартиру и принимаются за все архивы, оставленные там, нажитые за годы жизни. Прощаться с этими стенами будет даже печально. Виктор уже прикипел к этому месту и иногда называл его своим домом. Не таким, как лаборатория, но всё же. Здесь и сейчас с ним люди, которым на него не всё равно, и это уже знак того, что он чего-то стоит. Джейс периодически предлагает уехать ему, скрыться где-нибудь, Мэл могла бы помочь с этим, с его слов, но всё упирается в то, что бегут те, кому есть, что скрывать. Виктор не хочет бежать, это не его путь. Он готов встретиться лицом к лицу с теми, кто думает о нём подобным образом. Трусость никогда не была ему присуща. Это почти горько. Было бы намного проще.
Виктор просит не читать его личные дневники, когда они их подписывают. Просит сохранить до времени, когда ему дадут амнистию. Он знает, что не доживёт до неё в любом случае, но говорить, что «это читать только после моей смерти», как-то неудобно. Джейс не поймёт. Джейс до сих пор отказывается принимать нынешний порядок вещей, не веря в то, что ему придётся подписаться под этим статутом, потому что он часть Совета. Он никогда в жизни не принял бы это, но те же инициалы, что стоят теперь повсеместно на мыслях Виктора, будут выведены на бумаге, подводящих его же к забвению. Виктор продолжает убеждать, что все обойдётся, но сам понимает, что путь ему заказан. Вся его жизнь теперь это вопрос времени.
Они почти успевают со всем разобраться, потому что теперь часть его трудов отходит и Скай, самая древняя и безобидная, но большинство всё равно принадлежит Джейсу. Его имя и фамилия под чужим почерком не смотрятся инородно. Виктор видит в этом определённую гармонию. Лучше так. Так его скудное наследие хотя бы имеет шанс на существование.
В детстве у него была мечта помогать людям, делать мир лучше. Он хотел, чтобы люди Нижнего Города могли спокойно дышать, жить, мечтать, он хотел стать голосом из-под земли. Он хотел, чтобы такие же дети, как он, могли поступить в Академию не как случайность, а со всеми наравне, быть частью этого великого, частью истории. Что ж, кто бы мог подумать, что всё обернётся именно так. Маленький Виктор ещё не знал тогда, что инициатива всегда наказуема.
За ним приходят на третий день.
Это случается неожиданно и неизбежно. Толпа миротворцев с ружьями врывается в их лабораторию, выбив и замки, и этот наивно приставленный костыль. Джейса тут же отводят в сторону под руки, говоря, что Виктор — ха, Виктор — особо опасен и подлежит ликвидации. Они вдвоём сначала даже не улавливают сути этого слова. Улавливать что-либо довольно сложно, когда тебя укладывают лицом в пол и заламывают и без того изломанные руки, Виктор от резкой боли едва мог слышать в тот момент. Талиса не пускают помочь ему подняться, удерживая в шесть рук. Кейт среди всей этой группы нет. Джейс не понимает, к чему такое жёсткое задержание, пока Маркус, чёртов Маркус, не зачитывает приговор, оканчивающийся словами:
— …приговорён к смертной казни путём расстрела.
Всё вокруг перестаёт существовать.
Оглушающая тишина закладывает уши, как если бы прямо сейчас в лабораторию кто-нибудь по наводке точно запустил мощную тяжеловесную ракету. Сердце колотится как бешеное, бьёт по ушным перепонкам как метроном, но теперь, кажется, это таймер, дающий обратный отсчёт. Нет. Не может быть. Глаза мокнут, а горло сводит болезненным спазмом немого крика. Джейс встречается взглядом с лежащим на полу Виктором и видит в его глазах только:
«Меня уже не сохранить, храни мою речь»
Джейс ненавидит себя каждую секунду причастности к тому, что происходит прямо сейчас, пытаясь растолкать миротворцев, надеясь узнать хоть что-то кроме зачитанных холодных слов. Ему не говорят ничего, просто уводят едва стоящего на ногах Виктора прочь, не давая им обменяться ни словом — недопустимо, опасно, Советник, вы не понимаете. Нет, Джейс не понимает. Он не понимает ничего, когда мчит по коридорам в попытках найти хоть кого-то, кто знает. В кабинете Мэл та, прикрыв лицо ладонью, слабо кивает ему на подписанный не его рукой статут. У них были эти три дня, потому что всё это время Советники выбирали меру наказания. И для Виктора — в частности. Слишком приближённый, слишком умный, слишком опасный. Слишком Заунит. Концентрат.
Джейсу хочется рыдать.
Виктору хочется знать финальные значения временного отрезка, которые выведут на его несуществующем надгробии, но пока его бесконечно опрашивают и занимаются бюрократией, которой не уподоблялись во времена активной контрабанды, надо же, какая нынче сознательность. В его камере нет ничего, кроме решётки вместо четвёртой стены, но он даже видит небо. Красивое. Остальные камеры пока пусты и ему интересно, как много будет таких же «особо опасных». Грудь сводит болью после задержания, кашель возвращается с новой силой, и он не уверен, что ему не переломали рёбра. Ни о какой уверенности не может быть и речи теперь. Ни в чём. Теперь точно всё. Виктор ложится на ледяной каменный пол, перебирая в пальцах припрятанную шестерёнку, улыбаясь себе и своей мысли, что теперь наконец-то выспится.
Как же дерьмово.
Во сне к нему впервые за долгие годы приходит она. Её светлые волосы щекочут щёки, как в детстве, когда она наклонялась, чтобы подоткнуть одеяло перед сном, её голос кажется таким знакомым, хотя Виктор был уверен, что совсем забыл его, как и её черты лица. Память о последнем осталась с ним только потому, что он видел осколки её внешности в зеркале каждое утро, маленькая морщинка здесь, родинка там. Он скучал. Её не стало слишком рано, чтобы он мог по-настоящему узнать её и запомнить по-особенному, как личность. Но он помнил её как маму, и сейчас этого оказалось достаточно, чтобы сон впервые за долгое время был таким спокойным. Она снова была рядом, она снова пахла травами и жжёными нитками и улыбалась потрескавшимися губами. Она тоже много кашляла, но сейчас они будто оба были здоровы. Виктор не знает, перерос ли он её и сколько конкретно ей было лет, когда её не стало. Она никогда сама не говорила, потому что мамам не положено стареть, так она шутила. Он правда скучал, хотя уже прошло так непозволительно много времени. Она гордилась им, когда он помогал чинить ей педальку швейной машинки, смеялась, когда он сам сидел под столом и вручную дёргал механизм, чтобы мама могла спокойно работать. Она бы гордилась им, когда увидела бы его в форме Академии на пороге дома и обязательно пришила бы маленькую скрепочку с внутренней стороны его галстука, на удачу. Даже узнав, где он сейчас, гордилась бы. Может, как раз сейчас и гордится, пока они сидят посреди этого нигде. У неё тёплые руки, все в мозолях. Её ладонь ложится ему на щёку таким родным жестом, и Виктор хочет остаться в этом мгновении хотя бы ещё на немного. Он слышит какие-то шорохи, которых не было, и, скорее всего, она сейчас растворится, такая акварельная, яркая и нежная. Она смотрит на него его же глазами, пока они, собственные, слезятся от горечи несправедливости.
Стоит ему проснуться, проморгавшись от этого сна, он замечает, что на него с тем же теплом, но с болезненным отчаянием смотрит Джейс. Ставший таким же родным. Чёрт возьми…
— Ты здесь… — шепчет Виктор, хрипя, и горло сковывает очередным спазмом. Джейс протягивает ему фляжку с водой и накрывает их обоих синим тёплым пледом. Точно, он же уснул на каменном полу. — Почему?..
Джейс не даёт договорить, просто притягивает к себе, согревает своим присутствием и что-то явно говорит, но Виктор не разбирает ни слова, пока пьёт и ему закладывает уши. Только сейчас он осознаёт, как продрог. Но теперь он не один, хотя всё ещё не понимает, как. Амнистия не могла произойти ни за эти пару часов, ни в ближайшие годы, Талис бы тогда просто вывел его отсюда сразу же. Значит, кто-то исполняет его последнюю волю, которую он никому не озвучивал, потому что не спрашивали.
— Кейт, — и этого слова достаточно, чтобы понять, что всё это просто удача. Никто не пустил бы к нему ни Джейса, ни кого-либо ещё.
— У тебя синяк, — он замечает это не сразу, тянет руку к смуглому лицу, на котором видит… гордость?
— Маркус, прикладом, — да, Джейс в самом деле улыбается. — Но ему от меня досталось сильнее.
— Так хотелось сесть в соседнюю со мной камеру?
— Он заслужил.
Да, он заслужил. Теперь Виктор улыбается тоже. Как это глупо. Они сидят на полу тюремной камеры под покрывалом, прижавшись друг к другу как бездомные котята, и в любой момент их могут разогнать, и прикладом достанется уже ему, возможно, в висок, таким образом удачно сократят его время пребывания здесь до минимума. Но они здесь. Джейс рядом. Этого оказывается снова достаточно. Это больше, чем он может сейчас просить. Виктор чувствует влагу у себя на макушке, и это не пытка водой, но это Джейс, который плачет, и это намного страшнее.
— Брось. Всё будет в порядке. От пули умирают быстро…
— Виктор!
— Ну, мне будет не больнее, чем при задержании, — он пожимает плечами, которые болят от сна на камне, и, кажется, это совсем не успокаивает, конечно же. Но ему уже не страшно. — Джейс, я проспал закат. Было красиво?
Они говорят обо всём, как прежде, но только не о том, что наступит утром. Талису это даётся тяжело, но они пытаются. Обсуждают грядущие презентации Хекстека, Виктор критикует слишком высокопарные речи и нарочито громко искусственно храпит, заставляя Джейса менять формулировки. Планируют совместную прогулку по набережной, как только Джейс соберёт ему новый костыль, он уже придумал чертёж. Смеются над очередной глупой постановкой, которую опять показывают на одном из перекрёстков Пилтовера, недалеко от старой мастерской Кирамманов. Мечтают о следующем Дне Прогресса.
— В этот раз ты выйдёшь говорить речь со мной, Ви, — шепчет на ухо Джейс, его голос почти не дрожит, когда он говорит об этом.
В этой фразе скрыто больше, чем они оба могут себе позволить. Они оба строят из слов и предложений несуществующее будущее, рисуют его сладким молоком, которое будет видно только над пламенем свечи. Что-то, что могло бы быть, но белый неприметный лист с этими письменами используют как черновик, сомнут и выбросят. Но пока его подсвечивает подступающее зарево просыпающегося солнца, нежно выглядывающего из-за горизонта. Последний рассвет. Это почти поэтично.
— Выйду.
Когда солнца становится больше, они оба выбираются из камеры, продолжая стоять плечом к плечу у бойницы, и глядят на золотые крыши Пилтовера, облизываемые первыми лучами. Виктор опирается на Джейса, не способный стоять самостоятельно, и крепкие руки тёплым кольцом обнимают его, стараясь делать это как будто не в последний раз. Он будет скучать. Он правда будет, даже если не уверен, что это возможно, ведь они так и не исследовали потенциал перемещения физического тела в нематериальную оболочку с сохранением данных. Джейс сам как солнце, в самом деле золотой мальчик, а не позолоченный, этого у него не отнимут ни Советники, ни время, ни жестокая реальность. Виктор не знает, что будет с их городами дальше, но знает, что ничего в масштабе Вселенной не изменится, если его не станет. Джейс останется, это главное. Он должен остаться.
Влажные губы прикасаются к его виску, и Виктор слабо улыбается, думая, что Джейс снова плачет. Он хочет пошутить что-то, но просто наслаждается тишиной момента. Так хорошо. Они вспоминают свою первую научную выставку почти с опаской, боясь испортить существующее воспоминание отпечатком настоящего. Приятно было бы снова проснуться, в этот раз на пару лет раньше, где они только-только встретились. Виктор хочет встретиться с Джейсом снова и снова, в каждой из возможных реальностей, хочет прожить этот момент опять. Вдохнуть эту надежду полной грудью, ещё не обезображенными лёгкими.
— Пора.
Кейтлин входит тихо, может, она стояла здесь уже какое-то время, просто наблюдая за ними. На её лице такое нескрываемое сожаление, что становится тошно. Она не виновата, но ей стыдно, потому что она не смогла повлиять на то, что произойдёт. Виктору жаль, что она так скоро разочаровывается в их мире, так искренне желая сделать его лучше, справедливее, а мир разъедает своей желчью её наивность. Кейт стыдно, потому что она не пошла сама под статью только благодаря матери. И стыдно, потому что даже так на Виктора их с Джейсом влияния не хватило. Виктор её не винит, и не только потому, что она сама прекрасно с этим справляется. Она и так подарила им эту ночь и этот рассвет. Это щедрый подарок. Как полагается дому Кирамманов.
— Спасибо.
Он надеется, что у неё жизнь сложится лучше, в конце концов, она у неё вся впереди. Кейт хороший человек. Может быть, ей удастся что-то изменить между двумя городами вместе с Джейсом. Виктору очень хочется в это верить, пока его этапируют в наручниках. Ему интересно, где Совет учредил эшафот, пока он смотрит на пейзажи из маленького окошка мотокареты.
В овраг, расположенный не так далеко от черты Пилтовера, его ведут уже без корсета и ортеза, и его без того уязвимое хилое тело, кажется, само развалится на части ещё до финального прочтения приговора. Он оказывается даже не один, но эти бандитской внешности зауниты явно просто пойманы на улицах для количества, потому что никто из них не выглядит ни как Джинкс, ни как хим-барон, чтобы называться особо опасными преступниками. Как и он, хах. Это, должно быть, жалкое зрелище, но Совет любит подобное. Зрелища. Личные вещи приговорённых лежат недалеко от линии, на которой уже стоят готовые к исполнению приказа миротворцы, уверенные в том, что всё делают правильно. Виктор счастлив, что и среди них нет Кейт. Он видит, как поблескивают на рассветном солнце изгибы металла в цветах дома Талисов в его куче и та самая шестерёнка. Хочется верить, что Джейс заберёт и это. Он стоит на пригорке, и его уже несколько раз тошнило. Виктор будет скучать по нему.
Их подводят к землистому склону, покрытому щекотливой травой, выстраивая в шеренгу, в одних нижних рубашках, и его бледная кожа кривых ног кажется совсем мертвецки белой на фоне остальных, закопчённых рабочих. Даже среди предателей он не самый красивый, думает Виктор, чтобы просто развлечь себя, хотя в голове не осталось ни единой мысли. Ему приходится прижаться к холму позади него просто чтобы сохранить равновесие. Маркус поочередно вновь зачитывает приговор каждому, ни у кого из стоящих здесь нет фамилии, и Виктор думает, можно ли предать Пилтовер, не являясь его гражданином в полном смысле этого слова. Видимо, можно. Хотя они ведь один город, но Пилтовер вспоминает об этом только когда ему это выгодно, как сейчас. Веки тяжелеют от слепящего встречного солнца.
Звук взведённых ружей приводит в себя, и Виктор поднимает взгляд, чтобы напоследок посмотреть на своего палача. Он не видит ничего, кроме силуэта хрупкой девичьей фигурки в синей форме, и вспышка её волос на солнце, напоминающая тепло глаз Джейса, становится последним, что он видит в своей жизни.