Work Text:
Авария транспортера должна была вернуть Дамару спокойный сон и вычеркнуть из его жизни Вейюна. Да что там из жизни Дамара — из жизни Кардассии, это ведь главное, ничего личного, ничего слишком личного... Однако всё идёт не так, не так, не так...
Тем не менее, спать удаётся. Конечно, лучше спится, если принять канара вместо снотворного, и сны потом тоже похожи на канар: вязкие, плотные, тягучие, не желающие отпускать поутру.
И где-то на границе ночи и утра, сна и яви, Дамар чувствует: вот они, почти невесомые шаги, шорох многослойных тканей, чуть примятая постель с краю и живое тепло у левого бока — манящее и ненавистное.
— Снова многовато канара, так, Да-мар?
У него и голос как канар, сладкий и вязкий.
Лёгкий звенящий звук и плеск: поднимает с пола бутыль, взбалтывает остатки. Наверняка подносит к лицу, подслеповато щурится, сверкает из-под ресниц доминионским пурпуром — взгляд у Вейюна цвета их герба. Вот колыхнулся совсем рядом терпкий канарный дух: вероятно, он даже открутил крышку, чтобы понюхать и брезгливо сморщиться.
— У вас есть ещё пара часов, надеюсь, этого хватит... А всё же, Дамар... Зачем вы меня убили?
Это снится, это точно только снится ему, как снилось уже не раз.
— Это ведь так... бессмысленно.
В голосе Вейюна ни гнева, ни обиды — только растерянность. Недоумение, любопытство. Те же нотки, какие бывают, когда он спрашивает о чём-то для Дамара совершенно очевидном. Например, о системе званий в кардассианском войске. «Мне называть вас теперь „легат“? Или лучше просто Дамар, как и прежде?»
Чтоб ты пропал.
Дамар стискивал от этих расспросов зубы, помнится, а ворта — ворта улыбался. Так застенчиво, издевательски мягко, невинно.
«Просто Дамар мне больше нравится, но как пожелаете».
Как «просто Вейюн», пояснил тогда он. Очень по-доминионски, ничего личного, опять же.
— Зачем, Дамар, — лёгкие тёплые пальцы зарываются в волосы, проходятся по затылку, по шейным позвонкам. — На создание нового клона тратится немало ресурсов.
Но как же при этом быстро тебя сделали, как быстро. Ещё шестой клон, дефектный, поломанный, последний дух не испустил — и вот уже седьмой. Слепили, вдохнули жизнь и память, обмыли, причесали, вырядили в нелепую эту одёжку — и прислали Дамару на погибель. И ведь точно такой же, как и предыдущие, только глаза, всё думает Дамар, безжалостнее, и в голосе больше яда, или это просто он сам, Дамар, стал уязвимее, прошла трещина по броне, чешуе, по сердцу. Дамар спит без брони — на этот раз, — и безжалостное тепло просачивается ядом сквозь ткань рубашки ему под кожу, течёт с кончиков бледных пальцев.
— Не стоит повторять попыток, договорились? Что бы вы выбрали, в конце концов, для нового раза? Выстрел в спину? — Вейюн чуть нажимает между позвонков. — Скажите, чтобы целились сюда, — стучит костяшками пальцев левее. — Сердце у меня там же, где и у кардассианцев. Не советую стрелять в голову: попадание в терминальный имплант может вызвать неприятные последствия... Не для меня.
Это всё меньше похоже на сон, но Дамар не может разлепить сейчас неподъёмные веки, и, помимо его воли, с губ срывается стон: лишний, слишком громкий.
Вейюн отдёргивает пальцы и какое-то время молчит.
— Главное — не используйте яд, — говорит наконец он совершенно без эмоций, бесцветно, холодно. — Пустая трата ресурсов и времени.
Вейюн встаёт, и по спине и боку — слишком быстро привыкаешь к его теплу — пробегает дрожь.
Слишком заметная, уж наверняка. Проклятие, проклятие это всё и есть.
Тихий шорох входной двери, отъезжающей в сторону. Дамар не слышал, как Вейюн вошёл, но слышит, что теперь он не уходит, и на веках у Дамара — отсветы коридорного освещения.
Вейюн возвращается, быстрым и лёгким шагом, шелестнув чем-то по пути, и сердце Дамара ухает куда-то в абсолютный космический вакуум, когда на плечи, на спину и ниже, до самых пальцев ног, опускается одеяло.
— Не повторяйте, — снова говорит Вейюн ему в ухо, обдавая лицо жарким дыханием и почти касаясь кожи губами (наверняка они мягкие, его губы, мягкие, как андорианский шёлк, — и губы, и кожа, и волосы, упрямо ноет внутри). — Не надо, Дамар.
Он уходит, и каюта погружается в канарно-густую тьму.