Chapter Text
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПАВШИЙ
Спали в обнимку, закутавшись в зловонные одеяла, в темноте, на холоде. Он прижал мальчика к себе. Кожа да кости.
— Сердце моё, — сказал он. — Сердце моё.
Кормак Маккарти, «Дорога»
Ты — тот, кто ты есть, когда никто не смотрит.
Стивен Фрай
У шахтёрских платформ есть щиты.
Это единственный факт, которого Вейдер не может избежать. Реальность, о которой он вынужден вспомнить теперь, когда ему пришлось вернуться на Мустафар. Правда, вынужден — понятие относительное. Никто прямо не говорил ему, что он должен отправиться на Мустафар, лишь что он должен оставаться на одном месте и не покидать его. Учитывая деликатность ситуации, выбор тюрьмы был его собственным, и из тех существ, что намеренно и жестоко изолировали бы его на шахтёрской планете, никто не знал о связи Вейдера с ней.
Это стало бы для них сюрпризом, думает он, что даже сам Палпатин не поступил бы так же. Природа отношений между мастером и учеником была сложной, многогранной и даже в самом конце не была полностью враждебной, как охарактеризовал бы её Вейдер. Возможно, величайшим доказательством этого стало то, что Палпатин был в равной степени нетерпелив и поражён, когда Вейдер сообщил о своём намерении возвести постоянное личное убежище на месте своего самого сокрушительного поражения.
— Что значит эта глупость, Вейдер?
— Несомненно, медитация на Мустафаре способна породить только внушающий благоговейный трепет источник Тьмы.
Палпатин бросил на него сомневающийся жёлтый взгляд.
— Даже способность Ситхов переосмысливать травму имеет пределы. Ты можешь пожалеть об этом… проекте.
Император ничего не сделал, чтобы задержать строительство. Хотя большая часть личности бывшего канцлера была тщательно сконструирована для публики, его принцип обучения был подлинным. Он позволял ученику совершать собственные ошибки и учиться на них. Вейдер чувствовал такую жалкую благодарность за эту свободу, что почти отменил проект, но, опьянённый новообретённой возможностью приказать возвести такое грандиозное безумие, он преодолел свои колебания.
Его мастер, конечно же, был прав. Воспоминания и ощущения, связанные с Мустафаром, были ужасающе сильны и провоцировали больше депрессию и апатию, чем приумножали Тьму. После своего первого, мучительного десятидневного пребывания в башне, которое он выдержал лишь из упрямой гордости, Вейдер тихо избегал этого места, посещая его, быть может, лишь несколько недель в году. Он поддерживал крепость только как хранилище своих самых мощных секретов и немногих драгоценных физических одержимостей.
Теперь он живёт в своём безумии. Отправиться в свои личные покои на Корусанте — не вариант. Имперский дворец разбомбили на прошлой неделе, во-первых.
Стоя на вычурном балконе, Вейдер заворожённо наблюдает за брызгами и изгибами жидкого пламени под платформами и контрфорсами крепости. Несмотря на своё беспокойство, он не мог отказаться от ритуала: каждую ночь задерживаться снаружи, сжимая руки в перчатках на перилах. Там он смотрит вниз, на реки магмы, и воображает, что может уловить запах собственной горелой плоти, тот призрачный запах-воспоминание, который до сих пор будит его с криком в редких случаях, когда он погружается в истинный сон. Всё красное за его забралом, но огни Мустафара пылают дикой угрозой, которую он до сих пор помнит с чудовищной ясностью. В тех снах Вейдер всегда останавливается, замерший на берегу реки, его тело защищено от огня в тот самый миг перед тем, как — побуждаемый ещё большим огнём в крови — он совершает ошибку, которая изменит всю его оставшуюся жизнь.
В молодости Вейдер был слишком зол, чтобы осознать риск. Провозглашая своё могущество Кеноби и будучи уверенным в собственной правоте, он почувствовал лишь слабейшую тень того жара, который поглотит его, когда он упадёт на поблёскивающий чёрный сланец. Потому что у шахтёрских платформ были щиты, тело не могло понять взрывных температур за пределами их защиты. Платформы предназначались для разведки и добычи богатых природных ресурсов Мустафара. Один человек, скользя по поверхности, мог перемещаться на умеренно высоких скоростях до двух часов без вреда для себя.
Не было, понимает теперь Вейдер, ни одной здравой причины покидать платформу. Он мог бы обогнуть её с тыла и преследовать своего бывшего мастера с другой позиции. Он мог бы прервать битву, отложить её на другое время, позволить Кеноби бежать, пока восстанавливал равновесие.
Столько раз он пытался изменить исход того дня. В обломках сна, что терзал его. В тех осколках сновидений он воссоздавал событие и искал в крови океан силы в отчаянной попытке реконструировать прошлое. Если бы только мог он, как-нибудь, хоть на мгновение…
Но прошлое — это другая страна, а Мустафар — проявление окончательного бессилия Вейдера. Несмотря на миллионы солдат, исполнявших его приказы, он часто чувствует себя животным. Пойманным крайт-драконом, мечущимся в тисках. Как великолепен дракон, слышит он восхищенный шёпот поражённой толпы, как прекрасен он по-своему. И всё же именно глазеющая толпа находится снаружи, на свободе.
Люк!
Вейдер посылает слово в светящийся красный эфир Мустафара, вопит его со всей агонией и жаждой того заточённого в зоопарке животного. Он нуждается в своём сыне, как раб, оставленный блуждать в Пустошах Джундленда, нуждается в воде. Иногда хозяева так поступали, вспоминает он. Те жестокие и расточительные существа выводили раба в пустыню просто забавы ради или чтобы избавиться от обузы, когда раб становился слишком стар или слаб. Хозяин деактивировал чип раба и говорил ему, что если тот сумеет выбраться живым, то он свободен. Энакин никогда не слышал, чтобы эти несчастные, обречённые выживали. Даже среди рабов не было ни единого слуха хотя бы об одном таком успехе, а немногие удачи скорее воспевались в мифах и легендах, не имеющие к рабам Татуина никакого отношения.
Вейдер отступает с балкона в отполированное пространство своих личных покоев. Не в спальню, а в свою медитационную камеру, где капсула установлена в центре комнаты, словно разрезанное яйцо. Вейдер активирует её, верхняя половина поднимается, а бывший тёмный лорд снимает доспехи и шлем. Он присоединяет дыхательный аппарат капсулы ко рту и носу, прежде чем забраться внутрь.
— Люк, — хрипит Вейдер. Тонкий шёпот его голоса ненавистно слаб, почти не слышен. — Люк, приди ко мне.
Он не посылает свой голос за пределы планеты, хотя мог бы сделать это, и больше. Астральная проекция, даже частичное физическое проявление — одни из его способностей, но опасность нельзя недооценивать. Ослабленное тело Вейдера грозило отказать и в лучшие дни. Большая часть его присутствия в Силе теперь посвящена поддержанию плоти и костей, которые погибли бы десятилетия назад, будь он менее одарён. В отсутствие этой животворящей силы шанс того, что Избранный умрёт от сердечной недостаточности, отнюдь не мал.
Избранный кем, задаётся он вопросом, не в первый раз. Не джедаями, определённо. Ситхами, или одним конкретным ситхом, возможно, но в это не верили его мастера в Ордене. Неохотно они признавали его превосходящий талант и загадочную значимость, хотя никогда не упускали случая напомнить, что он обязан их щедрости.
— Люк, — шепчет Вейдер в последний раз.
Тишина его башни отзывается ему эхом. Нет даже слуги, который мог бы услышать его увечные мольбы. Он отослал Вани, велел ему отправляться домой. Вейдер старается не думать слишком усердно о том, что Вани — нубианец. Этот человек вернулся на ту планету, что породила и Падме, и Палпатина, двух столь разных людей, которые, тем не менее, были одинаково ключевыми фигурами в судьбе Вейдера. Даже сейчас Вани, возможно, смотрит на Озёрный край, восстанавливая ясность ума и проживая свои оставшиеся годы в каком-то подобии покоя. Постепенно он забудет большую часть времени, проведённого в подчинении Вейдера, и лишь смутные тени и приглушённые угрозы будут преследовать его сон, который будет естественным, восстанавливающим и глубоким.
Вейдер поднимает глаза к тёмным и затенённым аркам, где можно было разглядеть вырезанные ситхские глифы, окрашенные химикатами, светящимися красным для его искусственного зрения, и представляет себе утончённо красивые черты лица Люка.
Есть причина, по которой Вейдер не смеет звать своего ребёнка за пределами границ Мустафара.