Work Text:
Инспекция тянулась уже третью неделю. Северные просторы, побережье Полночного моря — что ни город, то подарок. От кесаря. Кошки бы его драли. Передвигаться приходилось верхом: кареты по этим дорогам не проходили. От холода, пробиравшего до костей, не спасали даже плащи из тёплого сукна, подбитые мехом. Бермессер мёрз невыносимо. И ещё отчаянно хотелось шадди.
В прошлом городе всё закончилось совершенно невозможным в это время года ледоходом. И если бы не местная шаманка, жертв было бы не избежать. Вернер тогда подумал, что хуже в этой инспекции уже быть не должно. Какая нехарактерно наивная для него мысль.
Новый город встретил их аккуратно выметенными улицами, полными складами и слишком довольными лицами городского магистрата. Богатый город. Уверенные в себе его хозяева.
Вечером магистрат дал банкет в честь графа фок Бермессера и его людей. В большом зале собрались лучшие люди города. Изобилие мяса радовало глаз, вино лилось рекой. Дров и свечей тоже не жалели. Градоначальник сиял, казначей поднимал тосты за процветание Дриксен, начальник стражи говорил о необходимости жёсткого порядка в этих суровых краях.
Вернер тосковал. Мясу он всегда предпочитал рыбу, пил только в проверенной компании, а шадди, поданный к десерту, оказался совершенно безнадёжным: зёрна пережгли при обжарке и попытались замаскировать их избыточную горечь обилием сливок и мёда.
О жизни за городскими стенами говорили вскользь. Хутора были цифрами в налоговых ведомостях, проезжие — источниками торговых пошлин, а местные племена — проблемой, которую следовало решать.
Вернер сдержано улыбался бургомистру, на слишком громкие шутки отвечал капризным поджатием губ, жаловался на холод и на отвратительное качество еды в придорожных трактирах. И запоминал.
Ночью, уже в доме, где их разместили, Хосс пришёл к нему в спальню, сел напротив, разложил записи и без вступлений начал:
— Лекари за городские стены не выходят. Только если за больного заплатят вперёд и будет разрешение бургомистра.
— За которое тоже нужно заплатить. Что ж, ожидаемо.
— На рынке торгуют только свои. Все остальные обязаны сдавать товар по фиксированным ценам у городских ворот.
— А иначе штраф или плети? Тоже ожидаемо.
— Проезжающие платят, чтобы их не «проверяли» ночью. И чтобы женщин не трогали.
Вернер устало провёл ладонью по лицу.
— Хоть раз было бы по-другому, — сказал он. — Ладно. Что еще? Убийства, исчезновения?
— Исчезновения. Пятнадцать дней назад ночью пропал сборщик пошлин — отличался особой жадностью даже среди своих. Ушёл вечером проверить остановившихся в трактире путешественников. Списали на метель.
Одиннадцать дней назад пропал стражник. Избил мальчонку, не желавшего отдавать пойманный за стенами города улов — река рядом, рыба хорошая. Решили, что вышел по нужде за стену и попался волкам.
Семь дней назад исчез человек из казначейства. Та же история.
А три дня назад — лекарь. Говорят, заломил несусветную цену роженице с хутора за помощь и без оплаты ни в какую. Пока искали деньги, роженица умерла. И младенец.
- Так, подожди. Не спеши. С датами или днями недели было бы легче, чем это неопределенное «пятнадцать дней назад ночью», но скажи мне, Говард, а за день до пропажи сборщика пошлин ничего не произошло? Может быть, горничная тебе что-то рассказала? Так ты ей улыбался. Ну и она тебе.
— Так я же в рабочих целях. С целью, так сказать, помочь следствию. Но да — рассказала. Во-первых, за день до пропажи сборщика пошлин в одно из местных племён из города пришли стражники. За данью — за мехом. Потом увидели девушек и решили забрать и их. Племя воспротивилось. Но что их ножи и луки против огнестрельного оружия? Стражники перестреляли всех. Осталась только старая бабка. Она вскрыла себе вены, залила кровью очаг и попросила справедливости.
— Какие ужасы творятся на окраине нашей Дриксен. Но если ты сказал «во-первых», значит, есть и «во-вторых»?
— Есть. Говорят, что утром перед зданием магистрата на снегу видели отпечатки гусиных лап. А откуда зимой гуси? И ещё говорят, что следы были огромные — намного больше ладони взрослого мужчины.
— А сегодня шестнадцатая ночь, выходит?
Вернер поднялся.
— Подай мне плащ, перчатки и шляпу. Пойду пройдусь, подышу свежим воздухом.
— Куда ты? Скоро полночь.
— Самое время подышать.
— Давай я пойду с тобой.
— Не нужно. В такое время лучше гулять в одиночестве. А шпага и пистолеты замечательно способны защитить меня от любопытствующих прохожих.
На улице было холодно. Мороз сразу обжёг щёки и уши, забрался под плащ, выстудил сапоги. Разумнее всего было вернуться в тепло, но Вернер не привык останавливаться на полпути.
Он дошел до здания магистрата, благо, было недалеко, остановился в центре пустой площади и произнес вслух:
— Гусиная бабушка, я знаю, что вы здесь.
Он помолчал.
— Давайте поможем друг другу.
Воздух стал плотнее. Снег скрипнул, хотя ветра не было. Тень возникла у Вернера за спиной.
— Не боишься? Может быть, ты тоже заслуживаешь только соломы в живот?
— Печень у меня и так шалит. И язва намечается.
Тень за спиной сгустилась, и Вернер понял, что время шуток прошло.
— Я не святой и никогда им не притворялся. Трус, потому что умею отступать. Взяточник, потому что привык оплачивать оказанные мне услуги. Говорят, что карьеру я сделал через постель, и о мужчинах в моей кровати — и многое из этого правда. Я клятвопреступник, потому что в гробу кесаря видал и не верен ему. И это тоже правда.
Но я люблю Дриксен. Страну. Я понимаю, что исчезновения были вашим судом. Справедливым судом. Тихим и не нуждающимся в свидетелях. Но если сейчас оставить все как есть, эти исчезновения спишут на зверей и на снег. И те, в магистрате, продолжат. И в других городах тоже продолжат. И чем слабее будет центральная власть, тем наглее они будут продолжать.
Тень исчезла. Вернер обернулся. След гусиной лапы и вправду был огромным.
Вернувшись в дом, он сразу подошёл к камину и протянул руки к огню.
— Тебя всего трясёт.
— Это от мороза. Прогулка была великолепной.
Говард взглянул на него и пожал плечами.
— Я бы сказал, что ты снова ищешь приключения, но ты уже не ребёнок. Воспитывать поздно. Ложись спать — кровать тебе приготовили.
Утром их разбудил звон колоколов. Из Вюрмера пришло подкрепление — в помощь Бермессеру. Хорошо вооружённые всадники окружили площадь. Из магистрата уже тащили бургомистра и казначея; с другой стороны вели закованных городских стражников во главе с их начальником.
Как представитель кесаря Вернер объявил суд. Свидетели говорили вслух, впервые в этом городе. А город слушал. И слышал. Виновных в убийстве племени повесили в тот же день. Тела пропавших нашли у городской стены: животы были набиты соломой.
Бургомистра, казначея и начальника стражи в цепях увели в Вюрмер.
— Ещё не всё потеряно, — прошипел бургомистр Вернеру в лицо. — Всё, что я делал, я делал ради укрепления власти кесаря. Кесарь меня оправдает.
— Не думаю, — ответил Вернер. — Видите ли, здесь есть один нюанс. Всё, что вы собирали, вы клали себе в карман. А кесарь крайне не любит, когда у него воруют деньги. Поэтому, возможно, вы ещё пожалеете, что вас не повесили здесь.
Отряд двинулся в обратный путь. Перед выездом начальник отряда сказал Вернеру:
— Знаю, ваше сиятельство, вы человек рациональный и мне не поверите. Но будто бы нам кто дорогу спрямил — никогда так быстро и легко мы из Вюрмера сюда не добирались.
— Разумеется, рациональный. И, разумеется, не поверю, — усмехнулся Вернер. — Счастливой дороги, капитан.
На следующий день уезжал и Бермессер со своим отрядом. Вернер вышел из дверей дома, где они стояли на постое: на крыльце лежала золотая монета. Он поднял её, подбросил в воздухе.
— Господин, дайте монетку!
Чумазый мальчишка из местных, хотя в этом возрасте они все такие, чумазые, смотрел на него выжидательно и нагло.
— Господин, дайте монетку! Чай не обеднеете.
Ну что ж, мальчик, ты сам выбрал.
— Как тебя зовут? — спросил Вернер.
— Нильс, — ответил мальчишка и рассмеялся.
Инспекция продолжалась.