Work Text:
Каждый его день расписан от и до, проходит по одинаковой схеме.
Утро: быстрый завтрак, что-нибудь сбалансированное. Яйца, рис, зеленые овощи.
Дорога до школы. Его новая школа находится дальше, чем предыдущая, но двадцать или сорок минут ехать — Шиын не видит разницы.
Занятия. Тщательная запись в конспект за учителем. Математика, корейский, история. Английский. Наушники с тишиной внутри. Впрочем, Шиына и так никто не решается отвлекать — плюсы плохой репутации. Обед, где он молча ест в полном одиночестве в углу столовой. Занятия после обеда. Пробные тесты, тесты, тесты, пока не разболится голова.
Дорога домой вечером занимает чуть меньше времени, чем с утра. День за днем Шиын смотрит в окно автобуса и не видит за ним живого города. Вместо светящихся вывесок, людей, палаток с жареным мясом на шпажках — бетонная стена.
Вечер. Поздороваться с отцом, если он в городе. Потом ужин. Онигири с острым тунцом — беспроигрышный вариант. Заварить чай. Сесть за учебу.
Мамины лекции на фон для учебы он больше не включает, они перестали давать ему хоть какую-то иллюзию покоя. Так что снова: наушники без музыки и вперед. Сделать все домашнее задание, прорешать несколько тестов.
Учеба всегда была для него чем-то упорядочивающим, успокаивающим, и теперь, когда его жизнь снова развалилась, за учебу получалось держаться, как за буек в море. Что бы он делал без нее? Шиын не знал и не хотел задумываться. Спасибо Корее за выпускной экзамен.
После вечерних занятий — помыть чашку из-под чая, потом короткая физическая разминка. Кажется, Сухо не хотел бы, чтобы его друг совсем позабыл все, чему тот его учил.
Вечерний душ, сон. Хорошо если без сновидений, но обычно ему не везет настолько сильно.
Ему снится Сухо — как он улыбается, показывает боевую стойку и поправляет Шиына, дрыхнет за задней партой. Шиын тянется к нему прикоснуться, но раз за разом слышит писк медицинских приборов и просыпается.
Ему снится Бомсок. Его кривая усмешка, раненый взгляд в тот момент, когда Шиын занес над ним кулак. Но чаще, конечно, хорошие дни.
Почему-то ему никогда не снится, как они проводят время втроем. Никаких походов в бильярд, посиделок в барбекю… и почему-то это ранит Шиына сильнее всего.
Наступает утро, цикл запускается заново.
Два раза в неделю вечером после обеда он не задерживается надолго в школе, а едет в больницу. Иногда он готов зайти в палату и поговорить с Сухо, словно тот в любой момент очнется и начнет ему отвечать. Чаще нет.
Этот цикл успокаивает его так же, как успокаивает учеба. Круг за кругом, с запинкой на выходных.
Но одним вечером все меняется.
*
Весь день шел сильный дождь. Зайдя домой, Шиын повесил куртку просушиться и раскрыл зонт. Всего за пять минут дороги от остановки до дома он промок насквозь. Он переоделся в сухую одежду, теплые носки, и планировал было перейти к своему следующему шагу — ужину — как вдруг услышал звонок в дверь.
Это было странно. Отец был на соревнованиях до конца сентября, еду на дом Шиын никогда не заказывал. Разумеется, он никого не ждал. Мать бы позвонила перед этим, она всегда устраивала шоу из своих редких визитов. “Вероятно, кто-то ошибся дверью”, — подумал Шиын и пошел открыть, чтобы сказать человеку о том, что тот пришел не туда.
Он посмотрел в глазок.
Вероятность ошибки… показалась ему крайне мала.
Шиын вдохнул, выдохнул и распахнул дверь.
— Бомсок-а.
Тот замолчал, кажется, удивленный, что Шиын вообще ему открыл. Он был одет не по погоде, весь вымокший, в легкой серой толстовке. За спиной рюкзак. Судя по лицу, он не спал несколько дней, под глазами были мешки, и весь вид у него был изможденный. На переносице Шиын увидел очки в узкой прямоугольной оправе. Это было непривычно, и этого было слишком много, Шиын в момент почувствовал себя оглушенным, словно его ударили пыльным мешком и теперь у него начались галлюцинации.
Но, кажется, это все-таки были не галлюцинации, потому что Бомсок открыл рот и заговорил:
— Можно… я зайду?
Шиын молча кивнул и отошел в сторону, освобождая проход. Глаза Бомсока на секунду распахнулись широко, словно он не ожидал такого, но он кивнул в ответ и зашел внутрь.
— Душ вот там, — показал головой Шиын. — Вещи можешь оставить пока в коридоре. Я положу у входа в ванную сухую одежду и полотенце.
Бомсок продолжал стоять растерянно, и Шиын настойчиво произнес:
— Иди. Ты же не хочешь разболеться.
Ответа он не получил, но Бомсок все-таки медленно стащил рюкзак, сначала одна лямка, потом другая, оставил его в коридоре и пошел в ванную комнату, на ходу снимая с себя кофту. Шиын в своей комнате вытащил из шкафа домашние штаны и свитер, свежие носки, майку, полотенце и положил перед дверью в ванную. Замер на секунду, вслушиваясь в звук льющейся воды.
Скорее всего, Бомсок был не только уставший и продрогший, но и голодный, так что Шиын пошел проверять кухню. В холодильнике чах одинокий онигири, и этого было достаточно самому Шиыну, но на двоих уже было маловато. Шиын накинул свою куртку, поморщившись — просохнуть она не успела, — захватил зонтик и вышел на улицу.
В ближайшем 7-11 он купил несколько пачек рамена, вареные яйца, овощи, грибы, колбаски, сыр. Подумав, добавил еще лука. И еще парочку онигири. Этого должно было хватить на ужин и завтрак, но на всякий случай Шиын еще докинул в корзину пару готовых сэндвичей. И зубную щетку, у него не было запасной.
Все вокруг продолжало казаться ему чем-то нереальным, каким-то новым сном, наваждением. По дороге домой он вдруг ощутил запах дождя. В бок ему ткнулась чья-то собака.
Откуда взялся Бомсок? Куда он пропал до этого? Почему… зачем… Вопросов было так много, и они толкались у Шиына в голове, мешая думать нормально.
Вернувшись домой, он обнаружил Бомсока у себя в комнате. Тот сидел на полу у кровати, подтянув колени к груди. Услышав, что кто-то вошел в комнату, Бомсок дернулся всем телом.
— Ты… — выдохнул он, увидев Шиына, и расслабился.
— Отца не будет еще две недели, — ответил Шиын. — Так что мы с тобой одни. Вставай, будем ужинать.
Он развернулся и вышел, и Бомсок пошел за ним.
Следующие минут десять прошли в тишине. Шиын поставил кипяток для рамена, кинул туда морковку и грибы, порезал остальные овощи. Заварил две чашки чая. Бомсок молчал, обхватив руками чашку, но когда Шиын положил в кастрюлю рамен и колбаски, накрыл крышкой, то Бомсок наконец заговорил:
— Я думал, ты ушел доносить моему отцу.
Шиын развернулся к нему.
— Ты вообще слышишь себя? — спросил он. — Зачем мне это делать?
Бомсок пожал плечами. Мокрые после душа волосы ерошились смешным хохолком.
— Деньги? Месть?
— Поешь и ложись спать, — ответил ему Шиын. Поварешкой разлил рамен по тарелкам, положил сверху сыр. Поставил одну миску перед собой, другую перед Бомсоком. — Завтра поговорим.
Когда Шиын проснулся по будильнику в шесть утра и вышел на кухню, Бомсок уже стоял там, полностью одетый в свои старые вещи. Шиын открыл холодильник, взял сэндвичи и поставил их греться. Оглянулся. Матрас, который он вчера расстелил тут для Бомсока, был аккуратно свернут и стоял в углу, постельное белье стопочкой лежало рядом. Сверху — полотенце.
Микроволновка запищала, и Шиын достал тарелку с сэндвичами, поставил их в центр стола.
— Вот завтрак. Я вернусь домой около восьми вечера.
Бомсок вскинул на него глаза.
— Я ухожу.
— Куда? — спросил Шиын ровным голосом. Исходя из комментария про отца, вряд ли Бомсок рвался домой, а куда он еще мог пойти, Шиын не знал.
Судя по всему, Бомсок не знал тоже, потому что ответить на вопрос он не смог, только переминался растерянно с ноги на ногу.
— Останься, — сказал Шиын. — Ты должен мне разговор.
Бомсок медленно кивнул.
— Хорошо.
Потом сел за стол и потянулся за сэндвичем.
Весь день Шиын не мог сосредоточиться на учебе. Он сделал несколько ошибок в пробном экзамене, пропустил мимо ушей половину занятия по английскому, а на обеде еле смог заставить себя поесть.
Когда он вечером пришел домой, то, поворачивая ключ в двери, он наполовину ожидал увидеть пустой дом. Может, ему и померещилось все это. Может, он наконец-то сошел с ума.
Но нет, на кухне пахло чем-то вкусным, и зайдя туда, Шиын увидел Бомсока у плиты. Он все-таки переоделся обратно в домашнюю одежду, которую ему вчера выдал Шиын, и, кажется, даже выспался. Лицо у него было посвежевшее, и даже брови не хмурились так сильно.
— Я поджарил мясо, сварил рис… не нашел у тебя кимчи, правда.
Шиын сел на корточки у шкафчика и достал оттуда пузатую керамическую банку темно-красного цвета.
— Вот оно.
Ужин прошел снова в тишине, но на этот раз атмосфера была поспокойнее. Доев, Шиын отложил в сторону палочки и миску и увидел, что Бомсок смотрит на него выжидающе.
— Ты хотел разговор, — напомнил Бомсок.
Шиын, подумав, ответил:
— Ты расскажешь мне все.
Бомсок вскинулся, словно хотел возразить, мол, это не один разговор, но на полдороге осекся и кивнул.
— Что ты хочешь знать, Шиын-а?
Шиын положил руки перед собой на стол, прикрыл глаза, выбирая, какой из вопросов беспокоит его сильнее.
— Куда ты пропал, после того как… все это произошло?
Кажется, Бомсок ожидал чего-то другого. Он коротко моргнул и ответил не сразу.
— Отец перевел меня в школу на Филиппинах. Спустя неделю послал за мной убийц. Я… вылез через окно. Схватил все, что успел, купил билет на ближайший самолет. До Кореи добрался… ну вот вчера.
Шиын кивнул, принимая ответ. И все-таки спросил, потому что промолчать не мог:
— Послал убийц? Он же твой отец.
Бомсок мотнул головой.
— Только по документам. Я должен был стать частью красивой картинки, а обернулся позором.
Итак, отец, готовый убить собственного сына. Шиын мысленно положил этот факт в мысленную папку под названием “Бомсок”, поставил ее в шкаф.
— Мне нужно учиться, — обронил он. Потом, подумав, добавил: — Ты будешь учиться со мной?
Бомсок пожал плечами. Кажется, ему было все равно, что делать. Так что они вместе прошли в комнату Шиына, где тот положил перед Бомсоком один из пробных тестов этой недели.
— Я все забыл, — сказал Бомсок, глядя в бумагу. — Не очень был внимателен на занятиях в этом году.
— Что-то ты все-таки помнишь, — ответил ему Шиын и выдал одну из своих ручек. Подумав еще, спросил: — Ты останешься? Я не против.
Бомсок взял ручку в пальцы, повертел туда-сюда. Он понимал, что вопрос был не только про этот вечер.
— Если ты не против, — тихо ответил он наконец, — то да.
Цикл рутины, запнувшись, продолжил крутиться дальше, но Шиын теперь совсем недолго оставался на занятиях после обеда, и все больше времени уходило вечером на учебу с Бомсоком. Тот и правда многое забыл или пропустил, а в корейской истории и вовсе никогда не был хорош, но Шиын старался ему помочь.
Несколько дней прошли спокойно. Шиын больше не задавал вопросов, потому что не мог понять, что спрашивать, и не понимал, что он будет делать с ответами. Знание про отца Бомсока было большое, сложное, его никак не получалось усвоить, как не получалось и просто отбросить его и пройти дальше.
Однажды вечером, в субботу, после вечера за книгами и тетрадями Шиын отошел в туалет, а вернувшись в комнату застал Бомсока за переодеванием. Он снял толстовку и потянул наверх майку, и Шиын увидел исполосованную шрамами узкую спину.
— Что это, Бомсок-а? — спросил он негромко.
Бомсок быстро отпустил майку, закрывая голую кожу, и развернулся к Шиыну. Он обхватил себя руками, взгляд бегал по углам комнаты, словно там он мог найти повод, чтобы перевести тему.
— Что это? — повторил Шиын. Потом вспомнил о том, что уже узнал. — Это он?
Шиын сделал шаг вперед, пока Бомсок замер на месте. Шаг, еще шаг.
— Почему ты нам ничего не говорил? — поднял голос Шиын.
И тут Бомсок наконец поднял взгляд — мертвый, затравленный.
— А что вы могли сделать? Подали бы в полицию на сенатора? Позвонили опеке? Он прислал бы убийц еще раньше! И уже не только за мной!
С каждым новым словом Бомсок говорил все громче, пока совсем не перешел на крик.
— Ты не был бы один, — предложил Шиын и протянул руку вперед, он хотел успокоить, но Бомсок вырвался и отскочил в сторону.
— Почему? — закричал он. — Почему ты меня не ненавидишь? Все, что я тебе принес — это боль, а ты не сделал мне ничего плохого.
Шиын снова потянулся к нему, и Бомсок дернулся, но уже не так сильно.
— Мне не нужна твоя жалость, — проговорил он.
По щекам Бомсока текли слезы. Шиын подошел ближе и крепко обнял его. Бомсок расслабился у него в руках, и Шиын прижал его к себе крепче, чувствуя, как намокает от слез домашняя кофта.
Возможно, он и сам заплакал, но этого не почувствовал.
Следующим вечером он приехал в больницу к Сухо. Заходить в палату он не стал, но открыл диалог и начал писать очередное сообщение для друга.
“Бомсок пришел ко мне на этой неделе. Я узнал страшные вещи про его отца. Тот бил его, пытался убить. Я все еще не знаю, почему Бомсок сделал то, что сделал, но ненавидеть его не могу”.
Шиын остановился, посмотрел на дверь в палату Сухо. Вечернее солнце мягко светило сквозь высокое окно, окрашивая белый больничный коридор в медовый цвет.
“Но и простить его я тоже не могу”.
Отправить.
Когда после больницы Шиын вернулся домой, Бомсок встретил его у дверей.
— Как он? — спросил он. В его глазах плескалось что-то, то ли надежда, то ли отчаянье. — Он придет в себя?
Руками Бомсок крепко сжимал край своей кофты. Шиын не сразу понял, что может на это ответить.
— Я скажу тебе, если ты объяснишь, почему…
Бомсок прикусил губу. Шиын даже не стал заканчивать фразу, и так все было понятно, именно этого вопроса Бомсок и ждал с самого начала.
— Хорошо. Да. Хорошо. Пойдем в комнату.
Они сели рядом друг с другом на кровати. Так было проще. Шиыну не хотелось сейчас смотреть Бомсоку в лицо, ему нужно было собраться с мыслями, он понимал, что не готов услышать ответ, каким бы он ни был, но и дальше жить без этого знания он уже тоже не мог.
— Все было хорошо, пока нас было трое, — медленно начал Бомсок. — Я понимал, что вы лучше меня. Ты умнее меня, Шиын-а. Сухо сильнее меня. Вы оба… добрее меня. Но мы проводили время вместе, и как будто я тоже становился немного лучше. Немного как вы. У луны нет своего света, но она отражает свет солнца.
Тут Бомсок усмехнулся и сделал небольшую паузу, будто предлагая Шиыну посмеяться над его сравнениями, над тем, что Бомсок думал о том, что может быть с ними наравне.
Шиын промолчал. Ему было важно понять. Ничего смешного в заморочках Бомсока он не видел никогда, ему, наоборот, хотелось взять Бомсока за плечи и говорить спокойным голосом, что тот хороший друг, замечательный человек. Во всяком случае, так было раньше.
— Потом появилась Ёни. И я долго винил ее, что она заменила меня. Она влезла не туда! — К концу фразы Бомсок повысил голос, потом резко оборвал себя и продолжил уже спокойнее. — Потом я понял, что дело не в ней. Конечно, она влезла туда, куда не стоило. Но тебе с ней было весело, Сухо с ней было весело. Отец… узнал о том, что я оказался в бандитских разборках. Ему это не понравилось.
Бомсок шевельнулся, неосознанно потер бок. Шиын понял, что это значит, и сжал кулаки.
— Потом меня нашли те парни из школы. Я словно везде оказался не нужен. И Сухо это устраивало! Я ненавидел его за это, ненавидел за снисходительность, ненавидел за то, как он распускал руки. Я ненавидел его, и мне было больно, и я хотел сделать ему больно в ответ.
Шиын прикрыл глаза, вспоминая, как Бомсок рвался избить своих бывших одноклассников в караоке, как орал на Сухо в коридоре. Он так хотел стереть это из своей памяти, но не мог. Он словно сам был в школьном коридоре, и ему опять хотелось разбить окно кулаком.
— И я, — голос Бомсока упал до практически шепота, — заплатил Уёну, чтобы тот устроил матч. Бой. Но пришел ты.
— Это я помню, — тоже тихо обронил Шиын.
— Тебя не должно было быть там, — медленно сказал Бомсок. — Я пытался остановить. Не получилось. Я пытался… и когда Сухо все-таки пришел на матч. Я думал, он победит. Не верил своим глазам, когда он упал.
Шиын помнил это видео тоже. Он заставил себя его досмотреть. Он нужно было узнать.
— И тогда… я не помню, что было тогда. Я должен был быть рад, но я не чувствовал победу, словно даже лежа в ринге Сухо был победителем. И мне так хотелось все-таки его победить.
Он помолчал еще.
— Я даже не успел понять, дышит Сухо или нет.
Бомсок уронил голову на колени. Когда-то в нем пылала обида, ярость, унижение, что-то еще, но сейчас от этого пожара осталась только выжженная земля.
Шиын сидел, положив руки перед собой. Сжал и разжал пальцы несколько раз.
— Бомсок-а.
В ответ Бомсок промычал что-то невнятное. Шиын сказал громче, слегка коснувшись его плеча:
— Помой посуду, пожалуйста.
Шиын сходил в ванную, умыл лицо холодной водой. Потом зашел на кухню, где Бомсок, действительно, мыл тарелки и чашки, накопившиеся за последние пару дней.
— Врачи не дают никаких прогнозов. Он в стабильном состоянии. Так что может очнуться. Может и нет.
Бомсок завернул кран, отряхнул руки и ответил:
— Спасибо.
Шиын кивнул, больше для себя, чем для Бомсока, и вернулся в свою комнату учиться.
На пятой задачке он увидел, как расплываются чернила на бумаге и понял, что плачет.
Этой ночью ему опять снился Сухо. Они вдвоем мирно ели обед в школьной столовой. То есть Сухо ел, а Шиын смотрел в тарелку и пытался понять, что ему в этот момент кажется настолько неправильным.
— Шиын-а, — окликнул его Сухо.
Его голос звучал глухо и отдаленно, будто бы из соседней комнаты. Шиын поднял взгляд и увидел напротив себя пустой деревянный стул, отодвинутый, словно кто-то в спешке с него вскочил, словно это произошло только что.
— Где ты? — негромко спросил Шиын.
Столовая вокруг него была пуста. Медленно, одна за одной, гасли лампы, пока Шиын не остался сидеть в полной тишине.
С одной стороны, Шиын понимал, что ему надо поговорить с Бомсоком, обсудить, что он хочет делать дальше, зачем вообще он пришел к нему на порог, чего он хотел.
С другой стороны, эти вопросы могли подождать еще немного. Их совместный быт совсем не напоминал беззаботные деньги этой весны, но давал ему, им обоим какое-то чувство нормальности. Словно они два самых обыкновенных подростка, которые делят быт и учебу, двое друзей, между которыми все нормально.
В один из вечеров они даже сели посмотреть вдвоем фильм. Бомсоку тяжело было поспевать за темпами Шиына в учебе, ему тяжело было собраться, он чаще кусал губы и хмурился, и Шиын подумал — почему бы и не дать им обоим передышку. Они сели вдвоем перед ноутбуком за столом, полистали нетфликс — и сошлись на интересе к документалке про дружбу осьминога с человеком.
Правда, потом все равно пришлось вернуться к тестам, но после отдыха дело пошло резвее.
Через несколько дней вернулся отец. Шиын не забывал о том, в какой день он приедет, но все равно получилось слишком быстро. Тот промчался сквозь всю квартиру, улыбнувшись, поздоровался с Бомсоком, увидел на полу матрас и слегка нахмурился.
— Шиын-а, нам надо поговорить.
Шиын не удивился. Он не стал предупреждать отца, потому что просто не знал, как все объяснить, да и не хотел, честно говоря. Но сейчас слова пришли легко.
— Бомсок мой друг, — сказал он. — Он живет со мной. У него проблемы дома, я помогаю ему с учебой.
— Проблемы дома? — удивился отец. — Давай я позвоню его родителям. Они в курсе, где он сейчас?
“Господи, надеюсь, что нет”, — подумал Шиын.
— Да. — Голос у него не дрогнул. — Они в курсе. Мы договорились, что я подтягиваю его к экзамену, и для этого проще, чтобы он жил у меня.
Отец прищурился, и Шиыну и самому было понятно, что оправдание слабое, но вся надежда была на то, что отцу достаточно все равно. Во всяком случае, до тех пор пока его оценки остаются на достойном уровне.
— Покажи результаты пробных экзаменов, — потребовал отец.
Шиын протянул ему стопку листов. Тот посмотрел, внимательно вглядываясь в каждый.
— Хорошо, — кивнул он наконец. — Я не против, чтобы твой друг жил у нас. Тем более, — неожиданно улыбнулся он, — тебе, наверное, одиноко тут, пока я на соревнованиях, а твоя мама строит карьеру.
Вот это было неожиданно, и Шиын позволил себе улыбнуться, причем, как он сам с удивлением понял — искренне.
— Да, — согласился он с отцом. — С Бомсоком мне не так одиноко.
Отец ушел в свою комнату, а Шиын вышел в коридор, чтобы сказать Бомсоку, что все в порядке, но обнаружил, что тот уже с рюкзаком на плечах натягивает ботинки на коврике у входа.
— Ты куда? — спросил Шиын.
— Я вам мешаю, — сосредоточенно сказал Бомсок, глядя в пол и суматошно завязывая шнурки. — Я уйду. Все в порядке. Не буду мешать вашей семье.
Шиын быстро подошел к нему и преградил путь к двери.
— Я тебя больше не отпущу. Ты чего. — Помолчал, а потом добавил с холодной уверенностью: — Тебя же убьют.
Бомсок вскинул голову, глядя Шиыну прямо в глаза.
— Тебе не все равно? Из-за тебя меня избили, из-за меня Сухо в коме, из-за меня…
— Не все равно, — перебил его Шиын. — Не знаю почему, но это так.
Бомсок дрожал всем телом, он говорил медленно, словно на то, чтобы сохранять спокойствие, у него уходили последние остатки самоконтроля. Он был на грани истерики, Шиын всегда легко читал его лицо, словно открытую книгу.
— И что я, буду у тебя дома прятаться всю жизнь?
Шиын пожал плечами.
— Я не знаю. — Потом, после небольшой паузы, твердо повторил: — Но я тебя не отпущу.
В коридор снова выглянул отец.
— Все в порядке, мальчики? — улыбнулся он.
Шиын посмотрел на Бомсока.
— Да, господин Ён, — ответил Бомсок. Он не обернулся, продолжая глядеть Шиыну в глаза. — Все хорошо.
И медленно встал. Стянул кроссовки. Отложил рюкзак в сторону.
Шиын, наконец, выдохнул.
После занятий Шиын перешел к разминке и увидел, что Бомсок внимательно за ним следит.
— Повторяй за мной, — предложил ему Шиын. — Это полезно.
Он перешел от приседаний к выпадам. Бомсок, помедлив, встал рядом с ним. Сделал шаг назад и неглубоко присел одной ногой.
— Я правильно делаю? — уточнил он, поправляя очки одной рукой.
— Чуть глубже. Твое колено должно образовать прямой угол.
— Девяносто градусов? — хохотнул Бомсок.
— Я не буду проверять с линейкой, — улыбнулся ему Шиын.
Потом они перешли к упражнениям с гантелями. Бомсок разогрелся и стянул домашнюю толстовку, оставшись в белой майке — той, которую Шиын дал ему в тот, первый вечер.
Шиын проверял, правильно ли Бомсок соединяет лопатки, и в голове вертелась одна мысль, что-то из прошлой жизни: Бомсок похож на хрупкую птицу. Красиво.
Через пару дней Бомсок предложил выйти погулять. Они обсудили коротко, насколько это опасно, и на всякий случай Шиын дал ему одну из старых кепок своего отца. И свои вещи, разумеется. Вероятность того, что за небольшую прогулку люди сенатора О их обнаружат, была невысокая, но риски хотелось снизить максимально.
— Я думаю, отец считает, что я уже где-то умер, — рассеянно сказал Бомсок.
Они шли по вечерней улице. Уже стемнело, на улицах было многолюдно — младшеклассники, семьи с детьми, студенты. Пахло гнилыми листьями и немножко жареной курицей.
— Он не мог отследить тебя по банковской карте или мобильному телефону?
В ответ Бомсок хмыкнул.
— Я снял все деньги с карты как только приехал туда. Телефон… выкинул в водосток. Купил потом в ларьке что-то за бесценок, у меня даже не спросили паспорт.
— Ты хорошо все продумал.
Они остановились на перекрестке. Зеленый мигнул, переключившись на красный.
— Знаешь, Шиын, я думал, что готов умереть. Но потом понял, что мой отец этого бы и хотел. — Свет неоновой рекламы скользил по лицу Бомсока, и Шиын никак не мог разобрать его выражение. — Я решил что выживу ему назло, но как жить… я все еще не знаю. — Потом он спохватился и затараторил: — Извини, ты не должен это все слушать, я говорю такие вещи, а сам ничего не сделал, чтобы искупить вину. Я до сих пор даже не знаю, почему ты разрешил мне остаться.
— Зачем ты пришел ко мне, Бомсок-а? — перебил его Шиын.
Красный свет переключился на зеленый, но они все еще стояли у начала пешеходного перехода. Бомсок растерянно подергал веревочки капюшона.
— Я подумал… я подумал, если ты меня пустишь, то еще не все потеряно.
Шиын смотрел на него. Этого человека он считал своим другом, одним из двух на весь белый свет. Этот человек спас его. Этот человек натравил на их общего друга банду, участвовал в избиении, теперь их общий друг лежит в коме, и никто не знает, очнется он или нет. Его пытался убить собственный отец, и после этого он пришел к нему на порог, не зная даже, пустит его Шиын или нет.
Все эти недели Шиын пытался понять, что же он чувствует, и сейчас понял: это горечь.
Горечь, но не ненависть и не отвращение.
Горечь, и еще немного радость.
— Ты мой друг, — вытолкнул Шиын наконец слова, что застряли у него в глотке. — Это не изменилось.
Бомсок посмотрел ему в глаза и неуверенно, криво улыбнулся.
Вернувшись домой, они стали вдвоем готовить ужин — не договариваясь, не обсуждая, это вошло у них в общую рутину; на запах жареной курицы из комнаты вышел отец.
— Какие вы хозяйственные, — восхищенно похлопал он в ладоши.
В обычный день это вызвало бы у Шиына раздражение, но сейчас почему-то нет. У него словно развязался один из узлов где-то глубоко внутри, и он еще не был по-настоящему рад или уж тем более счастлив, но ему стало немного легче. Бомсоку, кажется, тоже — они сидели втроем за столом, Бомсок с отцом Шиына о чем-то перешучивались под мирный стук металлических палочек о посуду, и Бомсок почти был похож на живого человека, он снова немного улыбался, а с отросшими волосами и новыми очками был словно еще чуточку другой. Окончательно разрешив себе его не ненавидеть, Шиын смотрел на него, и что-то теплое ворочалось внутри, под сердцем.
Ему приснился наконец сон, где были и Сухо, и Бомсок. Но это был вовсе не хороший сон о том, как они дружили. В этом сне ему было страшно и холодно, посреди темной пустой комнаты находился боксерский ринг, и Шиын видел, раз за разом, как Бомсок падает на колени перед Сухо, а тот лежит на полу и не шевелится. Шиын тянулся к ним, пытался до них до них добежать, но пространство растягивалось бесконечно, и шнуры вокруг ринга выскальзывали у него из-под пальцев.
Шиын проснулся с криком. Была глубокая ночь, он быстро проверил время на телефоне. Три часа.
Вышел на кухню попить воды и увидел, что там за столом, оперев голову на руки, сидел Бомсок. За окном проехал автомобиль, и отблеск фар отразился от очков.
— Что-то случилось? — спросил Шиын. Он налил стакан воды и Бомсоку, поставил перед ним и сел напротив.
— Не могу заснуть, — ответил Бомсок. — Я все думаю… о том, что ты мне сказал. И не понимаю.
Шиын молча слушал, не вмешиваясь, давая Бомсоку возможность закончить. Образ сна еще не выветрился у него из головы, и ему вдруг показалось — да, он не догонит Сухо, но Бомсок сидит перед ним, и ему он еще может помочь.
Тот продолжил:
— То, что я сделал, нельзя простить.
И замолчал. Шиын отпил, поставил стакан обратно. Подумав, ответил:
— Ты сам не можешь простить себя. Мое прощение тебе не поможет.
Бомсок шелохнулся, кажется, он хотел что-то добавить, но Шиын говорил дальше, быстрее, но не поднимая голос, чтобы отец не проснулся:
— Сухо лежит в больнице. Он очнется, и вы поговорите. То, что произошло — между вами двумя. Я… сопутствующий ущерб.
Судя по движению силуэта, Бомсок потер виски. Ему тяжело было говорить, но он был удивительно спокоен, словно и правда его сейчас вела не эмоция, словно… ну да, понял Шиын, словно тот действительно думал об этом весь вечер и ночь.
— Я никогда, — выделил Бомсок это слово, — не хотел, чтобы ты пострадал. Ты не давал мне ничего, кроме доброты и понимания. Я долго думал об этом, пока был на Филиппинах, и думал об этом сейчас. То, что я сделал с Сухо, невозможно простить. То, что я сделал с тобой…
— Я тебя прощаю, — неожиданно для себя перебил его Шиын. И понял, что действительно, он больше не держит зла. — Как и сказал, я твой друг, и это не изменилось. Ты дорог мне.
Бомсок осторожно поднял руку и протянул ее к Шиыну. Тот перехватил ее и опустил на стол, переплел пальцы.
Это было приятно. Шиына так давно не касались люди, кожа к коже, без желания как-то навредить. И то, что это был Бомсок… и Шиын вдруг продолжил, слова посыпались из него, как рис из порванной пачки:
— Иногда я думал, что я мог тогда сделать, чтобы все исправить? Чтобы вы и Сухо помирились? Я был там, я все видел… и я ничего не сделал.
Бомсок перебил его, в словах слышался ужас:
— Ты чего, это не твоя вина! Шиын, ты чего!
Из глаз сами собой полились слезы, и Шиын быстро начал вытирать их свободной рукой, продолжая говорить:
— Я думал, что Сухо умер, но он не умер. Я думал, что ты пропал навсегда, а ты вернулся. Все было хорошо, но сломалось. Что я мог сделать? Скажи, Бомсок, что я мог сделать?
Он не заметил, когда Бомсок вскочил и обошел стол, крепко его обнял.
— Ты сделал все, что мог, — сказал Бомсок. — Шиын, ты что.
Шиын ощутил на виске чужие губы. Слезы не останавливались, но на душе становилось легче и легче, словно он все-таки добежал и успел, словно все-таки не все еще пропало.
“Сенатор О опережает соперника на 6.5% в голосовании. В своей речи он заявил: Я горжусь тем, что народ Сеула захотел увидеть меня своим мэром”.
Камера показала, как сенатор О улыбаясь, машет рукой избирателям, спускаясь по каменным ступеням мэрии. Бомсок со свистом втянул воздух и выключил телевизор, откинул пульт в сторону.
— Ненавижу его. Пусть он сдохнет. Пусть провалится. Пусть его поймают на коорупции и посадят в тюрьму.
— Подожди-ка, — остановил его Шиын. У него в голове начала зарождаться идея. Стройная, красивая концепция, и, кажется, она могла сработать. — Он же уедет в Сеул! Ты понимаешь, что это значит?
Бомсок мотнул головой.
— Он перестанет быть тут, понимаешь? Мы сможем пойти в полицию написать заявление о потере документов. Как их сделают тебе, ты можешь даже снова поступить в школу! Сдать экзамены. Я подтягивал тебя на домашних занятиях.
Он говорил сбивчиво, и Бомсок смотрел на него неверящим взглядом.
— Я тебя не заслуживаю.
— Сходи со мной к Сухо в больницу, — предложил Шиын. Если отец Бомсока уедет, если он перестанет так пристально следить за этим городом, то еще не все потеряно, как он не может понять?
— Нет. Нет. Я не могу. Сухо меня не простит.
Бомсок сделал несколько шагов назад, увеличивая дистанцию между собой и Шиыном. В квартире было тихо, только снаружи гудели машины. Шиын слушал, что тот скажет дальше.
— Я был влюблен в него, — произнес Бомсок. — И сделал то, что сделал. Я это понял… тоже только тогда. На Филлипинах.
Шиын подумал, а потом ответил:
— Я догадывался. Любовь — это больно.
Перед мысленным взором у него пронеслось — глаза Бомсока, ресницы, длинные пальцы, свой занесенный кулак. Как он так и не смог ударить. Да, Шиын очень хорошо понимал. Любовь… это больно.
Он не думал об этом так давно, ему было совсем не до этого, но сейчас он снова наконец чувствовал что-то, кроме оцепенения, кроме хрупких намеков на радость, что-то пробивалось в нем сквозь бетон, громкое, сильное, неостановимое.
— Я не заслуживаю тебя, — повторил Бомсок.
— Пожалуйста, не решай за меня, — возразил Шиын.
Бомсок посмотрел ему в глаза бегающим взглядом, словно он что-то искал и пытался расшифровать.
— Мы сделаем тебе документы, — продолжил Шиын. — Ты поступишь в школу. В университет. Сухо очнется из комы, и вы поговорите, но, пожалуйста, больше не деритесь. У тебя впереди жизнь, Бомсок.
Тот все молчал и смотрел на него, смотрел, будто не мог поверить тому, что видит.
— Не ставь на себе крест, — сказал Шиын, подошел к Бомсоку ближе и ухватил за рукав толстовки, и тот рванулся вперед, накрывая его губы своими.
Шиын поцеловал его в ответ, не отпуская рукав, зло, словно всем телом пытался донести до Бомсока свою мысль.
Они оторвались друг от друга, тяжело дыша.
— Хорошо, — произнес наконец Бомсок. — Хорошо.