Work Text:
Я простоял у двери приёмной Министра ровно шестнадцать часов и сорок три минуты, прежде чем окончательно убедился: Перси Уизли — самый скучный в мире человек.
Кажется, его словарный запас состоял всего лишь из трёх предложений: «Имя? Цель визита? Ожидайте». За шестнадцать часов и сорок три минуты эти фразы надоели мне до зубовного скрежета — Перси выплёвывал слова механическим, лишённым эмоций голосом, словно проржавевший медный автоматон. Медный, потому что рыжий, разумеется. Его рыжину я успел разглядеть во всех оттенках и подробностях, всё равно делать было больше нечего, а идеально зализанные морковные волосы невольно цепляли взгляд. Перси вылил на себя столько геля для укладки, что те аж бликовали в свете настольной лампы, делая его голову похожей на округлую металлическую деталь.
Я зевнул и навалился на дверь приёмной плечом. Охранные чары загудели. Приставили к двери меня позавчера, снабдив ещё тёплой от министерских чар бумажкой с назначением «для содействия надзору за безопасностью» и невнятными инструкциями, сводящимися, по сути, к следующему: никого не пускать без разрешения Перси и периодически угрожающе покашливать. Какая, хм, перспективная должность для аврора. Зато непыльная.
Так. Давайте я нормально расставлю декорации, потому что без этого весь происходящий абсурд просто не складывается в цельную картину.
Со дня победы над Волдемортом прошло уже больше десяти лет, послевоенная паранойя утихла настолько, что того самого Волдеморта стали спокойно называть по имени даже особо суеверные. Но на поверку мир и спокойствие остались такими же хрупкими, как и в девяносто восьмом. Три покушения на Министра за последний год — это вам не шутки! Прямо на рабочем месте, между прочим.
Но ничего, сейчас его кабинет запечатан крепче, чем Гринготтс в день аудита.
Дверь приёмной теперь опутана многоуровневым набором чар, связываться с которыми я бы вам точно не рекомендовал — Отдел тайн помимо стандартной защиты навертел сверху ещё что-то экспериментальное. Настолько экспериментальное, что они и сами не могли толком сказать, какие же страшные кары ожидают нарушителя — только причитали, что кары — действительно кары и действительно страшные, да с восторгом закатывали глаза. А всем известно, что если сотрудник Отдела тайн закатывает глаза, то ничего хорошего не жди.
Новый протокол безопасности был введён ровно два дня назад. Два. По министерским меркам это означало, что он уже практически забыт, тотально неправильно понят и нарушается как минимум двенадцатью способами.
Протокол представлял собой двадцатифутовый свиток с приложениями от А до Я, снабжённый дополнительным разъясняющим документом и тремя служебными записками, разъясняющими предыдущее разъяснение.
Длинные, подробные, проштампованные пугающими оттенками красного и фиолетового, они были разосланы всем: руководителям департаментов, помощникам, младшим помощникам и людям, чья единственная функция, казалось, заключалась в перекладывании пергаментов из одной стопки в другую с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице.
Разумеется, никто их не прочитал.
Ну… почти никто.
Я пролистал краткую версию. Перси осилил полный текст. Трижды, чтобы впитать в себя и выучить наизусть. Хотя мне кажется, что в третий раз он читал просто для удовольствия.
Сам Министр, я был почти уверен, подписал не глядя.
Протокол в теории был прост, а на практике — откровенно безумен. Аудиенции Министра больше нельзя добиться привычным способом «вломиться с ноги и заорать, что всё пропало». Вместо этого надлежало заполнить заявление, копию заявления, форму предварительного запроса, форму подтверждения личности и ещё драккл-ногу-сломит какое количество бумажек.
Заведовал всей этой бюрократической вакханалией Перси — только он мог снять чары, и только он, если уж совсем честно, мог понять, что вообще надо заполнять и в каком порядке.
Бумажная волокита в буквальном смысле стала привратником. Гениально.
Но очень, очень скучно.
Поэтому, когда ровно в девять ноль три появился Северус Снейп, я даже обрадовался. Аврор во мне, правда, внутренне напрягся — я не заметил прихода Снейпа. Он просто бесшумно возник, никак не объявляя о своём прибытии, только полы мантии по инерции всколыхнулись от резкой остановки, доказывая, что до секретарского стола он всё же дошёл своими ногами.
Перси Уизли, однако, к моему глубочайшему изумлению, не обратил на Снейпа никакого внимания, продолжая что-то увлечённо записывать, уткнувшись носом в кипу бумажек и противно скрипя пером.
— Имя? — спросил он, не поднимая глаз.
Ответом ему было тяжёлое молчание. Знаете, иногда говорят что-то вроде: «Наступила тяжёлая тишина». Теперь я понял, как это. Мне показалось даже, что я услышал деревянный стук клогов, с которым она, ну, наступила.
— Вам прекрасно известно, кто я, — произнёс наконец Снейп, и в его голосе сразу же проступил тот самый холодок, от которого даже у слизеринцев, бывало, начинали дрожать пальцы. — Меня ожидают.
Перо Перси замерло. Он поднял взгляд и указательным пальцем подтолкнул очки на переносице. Палец у него, что удивительно, не дрожал. Перси сверился с реестром, затем с другим, а потом, лучась едва заметным, но совершенно откровенным удовольствием — с третьим, более тонким томиком в официальном коричневом переплете.
— Боюсь, что нет, — мягко сказал он.
Я выжидающе сложил руки на животе. Намечалось что-то интересное.
— Мне назначено, — отозвался Снейп. — Министром лично. Он связался со мной вчера, за пять минут до полуночи.
— А-а, устное распоряжение, — просиял Перси. — В таком случае вы несомненно упустили из виду Пункт Седьмой, Подраздел Д, который ясно гласит, что устные распоряжения, отданные после окончания рабочего дня, должны быть подтверждены в письменном виде по Форме Тридцать Два Гамма не позднее девяти часов утра следующего рабочего дня.
— В настоящее время, — ровно заметил Снейп, — девять ноль три.
— Именно, — с готовностью согласился Перси. — Что однозначно рассматривается как нарушение.
Губа Снейпа дёрнулась.
— Я ничего не упускаю из виду, мистер Уизли.
Снейп опёрся рукой на столешницу, примяв лежащую на ней стопку бумаг. Перси неодобрительно нахмурился, но промолчал.
— Полагаю, — продолжил Снейп, — вы также знакомы с Дополнением к Пункту Седьмому, Подразделу Д, ратифицированным в девяносто восьмом, которое допускает дискреционную гибкость в случаях, затрагивающих руководителей департаментов, чья деятельность непосредственно связана с национальной безопасностью.
Перси кивнул с вежливой улыбкой.
— Конечно, — сказал он. — Однако само Дополнение было изменено в девяносто девятом, ограничив дискреционную гибкость ситуациями, связанными с активными чрезвычайными обстоятельствами, определяемыми как…
— …негативные события, которые создают непосредственную угрозу жизни и здоровью людей и приводят либо могут привести к значительному ущербу, требующему неотложных мер, — закончил Снейп, не сбившись ни на секунду. — Всё перечисленное относится к моему департаменту практически ежедневно.
Перси кивнул еще раз.
— Безусловно. При условии, что Форма Тридцать Два Гамма была подана не позднее девяти часов утра следующего рабочего дня.
Снейп уставился на него. Перси выдержал взгляд с безмятежной храбростью человека, уверенного, что стопка бумаги в нагрудном кармане при должной толщине способна остановить пулю.
— Вы чрезвычайно дотошны, — тихо сказал Снейп.
— Благодарю, — ответил Перси. — Я стараюсь.
— Вы действительно полагаете, что я забрёл сюда по ошибке?
Перси кисло окинул взглядом мантию Снейпа и уставился ему куда-то в ключицу.
— Нет. Я полагаю, что у вас нет зарегистрированной записи.
— Мне не требуется, — рявкнул Снейп, — зарегистрированная запись, когда сам Министр…
Я угрожающе прокашлялся. Ну, постарался по крайней мере. Снейп метнул в меня раздраженный взгляд. Узнал.
Затем он встряхнул головой и продолжил уже более спокойным, но от того ещё более угрожающим тоном:
— Буду предельно ясен. Я входил в этот кабинет без предупреждения десять лет. И вы это знаете.
— Да, — ответил Перси. — Знаю. Именно эту проблему протокол и призван устранить.
Я прикусил щеку изнутри, чтобы не засмеяться.
— Тогда вы также знаете, — продолжил Снейп, наклоняясь ближе к столу, — что препятствовать моему доступу крайне неосмотрительно.
Перси сложил руки.
— Тогда вы также знаете, что устные распоряжения, отданные после окончания рабочего дня, подлежат письменному подтверждению по Форме Тридцать Два Гамма согласно Пункту Седьмому, Подразделу Д.
Взгляд Снейпа перекинулся к двери, к едва заметному мерцанию чар. Он рассмеялся — резко и неприятно.
— Кингсли сошёл с ума.
Перси заметно побледнел.
— Пожалуйста, не говорите так. Министр прямо за этой дверью.
— И что? — огрызнулся Снейп. — Пусть слышит.
Он показательно развернулся к двери.
— Кинг, слышишь? Ты окончательно лишился рассудка!
Я опять слегка кашлянул. На всякий случай. Но никто даже не вспомнил о моём существовании.
Хотя, кажется, прокричавшись, Снейп слегка остыл.
— Вы секретарь, — возразил он. — Просто мальчишка с пером! У вас нет полномочий меня не пускать.
— Зато они есть у бумаг.
Что-то в Снейпе как будто бы внутренне перегруппировалось. Теперь он выглядел не как человек, который размышляет, можно ли будет оправдать убийство министерского сотрудника в рамках Пункта Седьмого, Подраздела Д, а как человек, который уверен, что ему и не нужно оправдываться. Он опёрся о стол уже обеими руками и наклонился к Перси так близко, что ещё чуть-чуть — и уткнулся бы носом в стёкла его очков.
— Хорошо. Тогда давайте обсудим бумаги.
Перо Перси поднялось, как дуэльная палочка. Он выпрямился. И, как мне показалось, и вправду задел нос Снейпа очками, потому что тот чуть отстранился.
— Вы сознательно препятствуете работе моего департамента, — выплюнул Снейп.
Перси откинулся на спинку кресла, сцепив руки.
— Я обеспечиваю соблюдение министерского протокола.
— Который, — прошипел Снейп, — вы соблюдаете неверно.
— Вот как? — В глазах Перси блеснула искра азарта. — И в чём именно?
Снейп выпрямился.
— Ровно вот в этом, — сказал он. И начал.
Он говорил почти три минуты без единой паузы, возводя юридическую конструкцию из пунктов, сносок, прецедентных меморандумов, экстренных циркуляров и одного малоизвестного военного положения, не видевшего свет с 1823 года. Он ссылался на редакции и контрредакции, протоколы заседаний комитетов и собраний и закончил тем, что обвинил Перси в том, что его интерпретация устарела шесть лет назад после какой-то там переклассификации полномочий.
Я не буду пересказывать всё, я не смог бы, даже если бы захотел. Упомяну лишь, что это было зрелище ужасающей красоты.
Снейп ходил взад-вперёд. Жестикулировал. Усмехался. Перси уточнял формулировки. Снейп исправлял уточнения Перси. Они наращивали темп. Они превратили бюрократию в щит и рапиру — делали выпады сносками, кололись параграфами, прикрывались историей редакций.
В какой-то момент до меня дошло: им обоим это нравилось. Я много раз видел, как люди спорят о регламентах. Но я никогда прежде не видел, чтобы те исполняли дуэтом.
Вежливое занудство Перси превратилось в живую азартную педантичность. Он раскраснелся, взъерошил волосы руками, отчего часть склеенных гелем прядей выбилась из причёски и забавно покачивалась при каждом движении. Снейп тоже словно бы разморозился — он говорил быстрее обычного, тыкал в Перси пальцем и — Мерлином клянусь! — в пылу спора чуть не присел на край секретарского стола. Но быстро одёрнул себя, тут же выпрямился и без передышки продолжил.
— Вы применяете неверный уровень доступа. Кроме того, — добавил Снейп, — препятствуя моему проходу, вы — совершенно непреднамеренно, я уверен, — технически нарушаете Пункт Одиннадцатый, Подраздел 4-В, касающийся воспрепятствования министерским распоряжениям после их надлежащего вступления в силу.
Перси подскочил и возмущенно потряс пергаментом.
— Здесь так не написано!
— Зато так подразумевается.
— Нет, сэр, значение неважно. Формулировка…
— …контекстуальна, — отрезал Снейп. — Что вы бы знали, если бы читали поправки к редакции.
— Я читал!
Снейп приподнял бровь.
— В таком случае, если вы будете столь любезны отметить моё заявление задним числом, я сочту инцидент исчерпанным.
Перси открыл рот. Закрыл. Моргнул один раз, потом второй. Выглядел он при этом как крайне обеспокоенная рыжая сова, которой зарядили ярким светом в глаза. Снейп выжидающе уставился на него, в нетерпении притопывая ногой. Перси продолжал молчать, осоловело хлопая глазами.
Поняв, что внятного ответа он не добьётся, Снейп закатил глаза и подчёркнуто вежливо, словно колдомедик, сообщающий больному неутешительный диагноз, произнёс:
— Мистер Уизли, можете снять чары.
Перси медленно, не сводя глаз со Снейпа, поднял палочку и отменил заклинание.
— Вы… — слабо выдохнул он, — можете… пройти.
Снейп склонил голову в подобии поклона. Ровно настолько, чтобы признать победу — и не оскорбить проигравшего её празднованием.
Он направился к двери неожиданно лёгким, упругим шагом. Под личиной привычной строгости угадывалось сдержанное, почти невидимое ликование человека, который не просто выиграл, а выиграл красиво — и у противника, стоящего усилий.
Несколько шагов он позволил своему мальчишескому удовольствию быть видимым, дал волне торжества пройтись по себе не сдерживая.
А потом — когда дверь оказалась совсем близко — Снейп надел маску обратно.
Я с удивлением наблюдал за тем, как Снейп, метафорически выражаясь, задавил свою случайно проклюнувшуюся человечность, аккуратно сложил её и с отработанной сноровкой убрал обратно. Его лицо улеглось в привычную хмурость, спина задеревенела. К тому моменту, как его пальцы коснулись ручки двери, он снова был Северусом Снейпом — железным штырём, вбитым в мёрзлую землю.
И ровно перед тем, как войти, Снейп пробормотал, так тихо, что я мог бы решить, будто мне показалось:
— Один-ноль.
Дверь закрылась за ним с победным щелчком.
Перси Уизли не шевельнулся.
Я подождал. Досчитал до пяти. До десяти.
Внезапно Перси резко втянул воздух — словно вспомнил, как вообще дышать, — и ринулся к картотеке.
Он вытаскивал папки, сверял служебные записки, лез в подшивки, которые, как я подозревал, никто не открывал с прошлого века — пыль серыми облачками взлетала в воздух и оседала на его плечах. Он проверял редакции, дополнения и приписки на полях, его движения становились все быстрее.
— Такой поправки не существует, — бормотал он. — Никогда не существовало. Я бы заметил.
Я подошёл поближе и стал наблюдать, как мир Перси Уизли, незыблемый и устойчивый, рушится на глазах.
Перси — красный, взмокший, растрёпанный, нервным движением расстегнул воротник рубашки. А потом рассмеялся обиженным, захлёбывающимся смехом. Как ребёнок, который сначала упал и разбил коленку, а потом получил в утешение игрушку. Я уж было испугался, что с ним случится истерика, и приготовился успокаивать, но Перси лишь сдвинул очки на лоб и поднял на меня взгляд. Его глаза сияли смесью ужаса и восторга.
— Он её выдумал, — прошептал Перси и потряс свитком, который держал в руке. — Даже не неверно процитировал! Он придумал поправку! Просто… говорил, пока я не поверил.
Я усмехнулся. Перси явно не привык к общению со слизеринцами. Мне захотелось потрепать его по плечу.
Перси медленно опустился в кресло. Он просидел так с минуту, глядя на стол с видом, опасно напоминающим благоговение.
— Я никогда, — произнёс он очень тихо, — не встречал никого, кто говорил бы на министерском языке так же свободно, как и я.
Перси ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь, будто ожидая, что та снова откроется.
— Он ведь вернётся, — пробормотал он со странной интонацией. — Надеюсь.
Он улыбнулся. Пригладил волосы, поправил галстук и воротник рубашки.
— В следующий раз, — продолжил он, одёргивая манжеты, — я буду готов.
Перо в чернильнице одобрительно скрипнуло.