Work Text:
Знание — болезнь, и притом заразная, это Лайла знает доподлинно. Тавтология кривится на губах невольной улыбкой. Долго же оно выжидало: в низинных миазмах, в запечатанных черепках, — до первого любопытного. Говорил ведь кто-то: не выстоять Академии в этих местах. Или не говорил — Лайла историей никогда не увлекалась, да и крамольные его речи были, должно быть, развеяны по ветру. Вместе с первыми семенами знания. Истина рождается в спорах и спорами оседает в лёгких. Багровыми пятнами клеймит лицо, сдавленным кашлем пересыпает речи. Кашель этот на письме следовало бы передавать тремя звёздочками или многоточием в колючих скобках.
Медицины Лайла никогда не учила, да что там — даже профиль её, несчастная астрология вся забылась, просеяла звёзды, как золу через решето. Но каждый уважающий себя человек, думается ей, должен знать пуще выбранного профиля одно: собственную болезнь. “Подобное исцеляет подобное,” – повторяет Лайла по утрам, когда голова раскалывается от выходок собственного ночного подобия. Схема лечения предельно ясна.
Дверь библиотеки на удивление открыта.
— Здравствуй, милая! Сегодня… — госпожа Минчи переводит взгляд с лица Лайлы чуть выше, на часы над дверным проёмом, — сегодня ты моя первая посетительница.
Лайла скорее горбится, нежели кланяется. Неизвестно откуда взявшийся спичечный коробок чудом не выпадает из рук. Корм сыплется на водную гладь до того ровной струйкой, что рыбы и не обращают на него внимания, открывая рот, только чтобы зевнуть. Лайла следует их примеру, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Во впадинке между большим и указательным пальцами налипло несколько крупинок корма.
— Не составишь компанию в чаепитии? — в памяти всплывает: зевают обычно от недостатка воздуха.
— Чашка на твоё усмотрение, — Лиза очерчивает свои владения торжествующим жестом.
Взгляд падает на тонкостенную фарфоровую, с капризно выгнутыми краями. Лайле приходится сделать над собой усилие, чтобы взяться за ручку. Есть некоторое мужество в том, чтобы рассматривать красивую чашку, зная, что больше её не увидишь. По крайней мере, в прежнем качестве. К счастью, Лиза не хвалит её эстетический выбор. Это позволяет надеяться, что до того, как осколки разлетятся по полу, Лайла успеет прочесть письмена на внутренней стороне стенок. Что-что, а гадание на чайной гуще она освоила в совершенстве. Бывало, расплывшиеся по фарфору коричневые строки составляли единственный отчёт о прошедшем вечере. Приходилось расшифровывать.
— Живая память. История на дне чашки, — говорит Лиза и называет ещё какое-то иназумское слово. Лайла обещает себе его запомнить и повторять всякий раз, когда переколотить всю немытую посуду будет представляться единственным выходом.
На раковине ни губки, ни моющего средства. Рука дрожит, но чашка останавливается в сантиметре от крана. Лайла выдыхает. Она так и не перевернула сегодняшних астрологических таблиц, но, судя по всему, они сулили удачу.
Чай — вернее, не потемневший ещё кипяток — отдаёт водой из-под крана, рыбьим кормом и совсем немного вишней. Последнее Лайла понимает только мгновение спустя, как и то, что ей нравится. Нравилось когда-то — но сколько остывшего отчётливо-чёрного чая с тех пор утекло. Лайла украдкой облизывает обожжённую губу. Лиза почти беззвучно подливает холодной воды.
— Что интересного у тебя было в жизни? — Лайла рывком поднимает голову, словно кто по имени позвал. Словно по ней видно, что не за книгами она сюда пришла.
— Скажите, вы знакомы с Леди? — отвечает неожиданно решительно, словно сбегает с холма, судорожно подставляя ноги, не в силах остановиться, не упав. Даже забытая, утерянная в стопках расписаний фамилия не ощущается незавершённостью. Всем известно, что учителей зовут “Простите”, но за тот единственный урок, что Лайла просидела под её взглядом, ей удалось выучить одно: эта — не простит.
Лиза не отвечает. Не ставит преграды на пути у накипающих слов. И Лайла не замолкает, покуда в лёгких есть воздух. Изо всей речи в памяти остаются одни клубящиеся, как дым, вопросительные знаки. Последнее слово повисает таким же робким извинением, как “леди” — без фамилии.
— Полегчало? — спрашивает Лиза безо всякой насмешки, и только по заострённому блеску тревоги в её зрачках становится ясно, что она услышала каждое слово. Лайла закашливается. Передай свою болезнь другому — легче не станет.
— Простите. Мне, наверное, не стоило, — отвечает она тихо и твёрдо.
Лиза глядит на неё удивлённо и вдруг — смеётся.
— Ну что же ты… Всё ведь правда, чистая правда, что ты рассказала. И как тебе только удалось так быстро догадаться? Правду говорят: если есть исследовательская жилка…
— Так вы — знали? — на последнем слове голос покидает Лайлу.
— Что ей пятьсот лет? А ведь согласись: есть в ней что-то такое… древнее, — Лиза улыбается озорно, — хоть и неприлично спрашивать женщину о возрасте…
Лайла не знает геометрии кроме конфигурации светил, но одно из школьного курса помнит назубок: некоторые утверждения лучше принять на веру. На то, чтобы удивляться, её уже не хватает.
— Откуда? Из архивов? — только и спрашивает.
Лиза отмахивается.
— Зачем архивы? Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Хотя, ты знаешь, было бы забавно увидеть её в галерее почёта да кисти... — она называет имя фонтейнского мастера, и сама собой вспоминается коллонада римских цифр: годы жизни. Спустя мгновение их вытесняет образ Леди в золочёной раме.
—... хотя, боюсь, двух Леди было бы слишком. Не выстояла бы Академия, — заканчивает Лиза, и Лайла порывисто кивает.
— И никто больше не догадался? — скорее риторически скорее шепчет, нежели восклицает она.
Лиза пожимает плечами.
— Говорила же я: не доводит недосып до добра. Вот все и позабыли, что у Леди четыре с лишним века стажа. Но, может, оно и к лучшему. А то бы пришлось доплачивать за выслугу лет — никакой казны не хватило бы... Погоди! — она поднимает глаза на Лайлу, — Как я узнала? А узнала я из формуляра, всего-то.
— Она брала у вас книгу? — произносит Лайла быстрее, чем успевает осознать бессмысленность вопроса.
— А хочешь, мы даже сейчас посмотрим, какую! — Лиза мигом встаёт из-за столика и оказывается у стеллажа, — И это...
Название мондштадтское, и Лайла успевает уловить в нём как минимум три корня, но краской заливается уже на первом. Ей вспоминается незамеченное сперва пятно чая на двадцать четвёртой странице и то, как, захлопнув книгу на восьмидесятой, она услышала треск бумаги. Прошла четверть часа, прежде чем она сумела успокоить сердцебиение и открыть книгу обратно. Печатными буквами, строгим Лизиным нажимом поступает в сознании её собственная фамилия — строкой выше, чем вспомнившаяся внезапно фамилия Леди — Лоефальтер.
— А вы её читали? — спрашивает Лайла, словно речь идёт о теме следующей встречи книжного клуба.
— Понимаешь, милая, в том возрасте, когда нужно прочесть эту книгу, я была занята... другими текстами. Выходит, отстала... — говорит Лиза задумчиво, а потом вдруг оборачивается и глядит на неё, — А что — порекомендуешь?
— Там... есть, что обсудить, — выпаливает Лайла и тут же поправляется, — не со мной...
— Ну и славно. Сегодня она как раз обещалась прийти, чаю выпить снова, — конец фразы тонет в зевке, но последнее слово звучит отчётливо.
Чтобы не закричать, Лайле приходится отпить добрые полчашки. Чай давно остыл, но она чувствует, как пылают губы. Чай отдаёт вишней, но Лайла готова поручиться, что не вишня розовеет на белой несколотой кромке.
— Постой... – выдыхает Лиза озадаченно, – так ты не про возраст пришла рассказать?
Лайла поднимает глаза и глядится в её удивлённое лицо, как в зеркало.