Work Text:
Монро смотрит на его лицо.
Не то. Не то. Не то.
Это не его лицо. Совсем не его. Монро точно знает, кто бы что не говорил.
Его Эрих... его больше нет. Совсем.
Чужие глаза смотрят на Монро с его лица.
Хочется выть, выть, выть так, чтобы даже этот поганый Воскрешатель заглушило, хочется разрушить весь бункер к чертям, чтобы всех погребло под обломками точно так же, как и самого Монро погребло под обломками того, что когда-то держало его на плаву.
Но он не воет. Даже когда становится понятно, что послесмертный туман не пройдёт. Даже когда становится очевидно, что Воскрешение забрало у него Эриха.
А оставило труса, который даже тени своей боится, ходит – углы сшибает, а волосы, которые Монро единственному когда-то можно было трогать, закрывают не его лицо так глупо, что хочется смеяться. Кэрри вон смеётся. Потому что нелепо.
Эрих... Эрих... Эрих...
Ближе, чем брат, ближе, чем кто-либо на этой проклятой войне; близок, так близок, будто они были одним целым. Были.
Украденные, быстрые, иногда огненно жадные, поцелуи в подсобках да за машинами, мимолетные прикосновения, еле уловимые в адском ритме военного времени, но такие реальные, один паёк на двоих, потому что чёртова Корона снова экономит на ресурсах, одна скрипучая узкая жёсткая кровать, и тоже на двоих, потому что в бункере так холодно ночами, даже пар изо рта идёт, руки, мозолистые, крепкие, на коже распалённой лаской, украдкой, в душевых, в тех же подсобках, тихо, звуками, рвущимися из горла, давясь, ведь нельзя, нельзя, чтобы узнали...
Но Корона всё равно забрала его.
И когда Монро задыхается ядовитым газом в грязи окопа, потому что не он не даёт надеть противогаз, пока не добьётся правды, его имя слетает с губ само, оставляя привкус пепла. И признание, от которого к пеплу примешивается горечь. "Больше, чем брат..."
Или это горечь из-за газа?
Монро хочет думать, что из-за газа.
Монро не плачет. Честно. Не плакал, и не будет. И не будет думать о том, что когда не-Эрих нависал сверху над ним, в том окопе с его противогазом в руке, то до боли напомнил его. Было что-то его в этих чужих глазах.
У Монро не осталось надежды.
Монро малодушно ночами мечтает, чтобы Воскрешатель забрал и его память. А потом обрывает себя, судорожно дёргая себя за волосы от злости – нельзя, нельзя забывать, нельзя, если забудет – исчезнет и Эрих.
Его улыбки, его смех, его объятья, его голос, его искорки во взгляде, в таких человеческих глазах, не то что у самого Монро, даже шрам на лице, почти на всю половину, и дурацкие шутки, и разговоры шёпотом ночами, когда не спалось, и руки, которые держали его так нежно, будто он и правда был любим, всё это пропадёт, если пропадёт память Монро.
Горько, как же горько, словно яд так и не выветрился из него, словно он всё ещё в том окопе, а лёгкие жжёт огнём от боли.
Огонёк свечки у скромного мемориала не гаснет. Монро за этим следит так ревностно, как не следит за своим пайком. Сам отдаёт Аскету весь хлеб под раздражённое фырканье Варвика.
Монро плевать.
Он не смотрит на не-Эриха, робко топочущегося где-то рядом. Этот всегда рядом. Потому что Монро по какой-то старой памяти, которую надо бы вырвать с корнем, вытоптать, сжечь, не плевать. Даже после того, как не-Эрих, по сути, попытался его убить в окопе.
Нет.
Монро помогает освоиться, влиться в этот бесконечный цикл и хоровод из крови, смерти и воскрешений. Потому что кто-то должен. Потому что это всё ещё Эрих. Нет, нет, нет, не Эрих, какой вздор, какая глупость, конечно же это не Эрих.
И Монро не смотрит лишний раз на светлый каскад волос. На чужое лицо. Потому что это же не Эрих.
Как там его прозвали? Шваброголовый, да. Если бы гордый, такой гордый, Эрих предвидел такой исход...
Тяжело, как же тяжело, думает Монро, пока чистит свою винтовку. Попроситься, что ли, на Восточный фронт? Там... там хотя бы не будет времени на мысли. Там хуже. И лучше одновременно.
Кто ж его отпустит. Глупо.
Узкая кровать кажется холодной всё время, вне зависимости от температуры в бункере. Ему тоже теперь всегда холодно.
А время совсем не лечит.