Work Text:
Горячо.
Им обоим так горячо, что дышать сложно.
Вода в душевой еле тёплая, мерзкой температуры, но им это совсем не мешает.
Эрих жадно целует Монро, вжимая его в мокрую холодную плитку стены. Целует головокружительно, даже чуточку агрессивно, потому что не может больше сдержаться. Слишком долго они были порознь, слишком много времени прошло с тех пор, как они могли быть так близко–..
Монро судорожно выдыхает, руками за чужие плечи цепляясь, чуть царапая кожу, потому что ноги подкашиваются, и целует в ответ с таким же желанием, нет, не так, желанием.
У них так мало времени, так мало, непростительно мало, ведь в любой момент может зайти кто-то ещё, и тогда...
Эрих смотрит на Монро с любовью, с неохотой отрываясь от чужих губ, а потом тут же припадает к чужой шее, оставляя дорожку из горячных, лихорадочных, жадных, поцелуев на мокрой коже.
Монро кусает свои зацелованные губы, чтобы не застонать в голос, давит эти звуки изо всех сил, но рваные выдохи всё равно срываются, он запрокидывает голову назад, давая Эриху больше места, и цепляется за него, цепляется, иначе ноги точно подкосятся, как же хорошо–..
Эрих руки свои не сдерживает, трогает всё, до чего дотягивается, почти как святыню, и у Монро в очередной раз перехватывает дыхание, потому что это Эрих, его Эрих, и его руки на кожу Монро ложатся так благоговейно, будто сам Монро действительно чего-то стоит, будто он нужен, нужен, не как оружие, а как человек, будто он всё ещё человек.
Словно чувствуя роящиеся в чужой голове самоуничижительные мысли, Эрих унимает их, этих кошек, скребущих душу когтями до крови, ещё одним поцелуем, не менее жарким, не менее искренним, не менее настоящим.
Монро отвечает, отвечает, пытается вернуть всё то, что даёт Эрих так щедро, пытается показать, что тот значит для него не меньше, не меньше, Эрих, ты слышишь, Эрих, мой Эрих–..
И Эрих слышит, конечно же слышит, и снова осыпает шею и плечи Монро поцелуями, оставляет несколько укусов, их не будет видно под формой, но оба точно будут знать, что следы есть, что это было, что они были и есть.
Рука Эриха обхватывает оба их члена, и Монро, не сдержавшись, скулит, утыкаясь в чужое плечо, слепо мажет губами по чужой шее, безмолвная мольба продолжить, потому что гореть от желания нет больше сил.
Эрих двигает рукой, и ловит губами чужой стон, когда Монро запрокидывает голову назад, прикусывая губу, не в силах справиться с удовольствием. Он жадно сцеловывает эти звуки, пьёт их, как амброзию, и они кажутся ему самой прекрасной музыкой на свете.
Монро в его руках дрожит, и сам Эрих тоже дрожит, потому что так много, потому что так хорошо, потому что так правильно.
– Эрих... – надрывно, задыхаясь, стонет чужое имя Монро, толкаясь в чужую руку, ему хочется больше, быстрее, он жаден до ласки, он хочет, чтобы Эрих трогал так ещё и ещё, пожалуйста –..
– Монро... – эхом звучит Эрих, и голос его тоже совсем не ровен, и он убыстряет темп, любуясь тем, как выгибается Монро, и это сводит его с ума, понимание, что это от его ласки Монро так ведёт, от ничьей больше, только от его–..
Пик настигает их практически одновременно, и вместе с ним приходит приятная, тягучая, усталость, смешанная с удовлетворением.
Монро трётся носом о чужую шею, молчаливая благодарность, и Эрих оставляет нежный поцелуй на чужом виске, такой же молчаливый ответ.
Вода в душе совсем уже холодная, когда они заканчивают отмываться, и Эрих смеётся:
– Пойдём-ка отсюда, пока никто не застукал нас за растратой казённой теплой воды.
Монро фыркает, обтираясь жёстким, дешёвым, полотенцем:
– Скажем, что бойлер сломался, пусть побегают, попроверяют...
Эрих, натягивая на себя форму, притворно цокает языком:
– Ай-яй-яй, обманывать своих братьев по оружию, как не стыдно, Монро?
Монро трясёт головой, пытаясь привести в какой-то порядок свои влажные волосы:
– Не уверен, что знаю, что такое стыд.
Эрих поддевает, с доброй усмешкой, которую не портит даже шрам на половину лица:
– Ну да, я заметил, особенно после того, как ты сам затащил меня в душ.
Монро вспыхивает, уши и щёки горят красным, и он несильно бьёт Эриха полотенцем по руке, которая уже тянется, чтобы обнять:
– Тьфу на тебя, Эрих, лось такой уже, а фильтра между мозгом и ртом так и не выросло.
Эрих хохочет, и всё-таки обнимает:
– Ну так я и знаю, что у меня ни стыда, ни совести. А моим фильтром всегда ты был.
Монро смягчается, и улыбается устало:
– Пойдём уже, бессовестный ты мой, а то и впрямь придётся объясняться за воду.
Эрих тихо спрашивает, как-то очень откровенно:
– Твой?
Монро смотрит ему в глаза, и кивает:
– Мой. Как и я – твой.
Эрих кивает, оттаивая, в ответ:
– Конечно.
В душе становится совсем уж прохладно, даже с выключенной водой, и оба спешат уйти. В бункере тоже прохладно. И в бараках прохладно. Кровати так и вовсе ледяные, остыли совсем за то время, пока их не было.
Но зачем ложиться по разным койкам, если можно лечь в одну? Отличная идея. Особенно потому что от Эриха всегда пышет жаром, как от печки. Монро нравится его обнимать. Тепло.
Когда вдвоём – всегда тепло. Даже на войне, длиною в вечность.