Work Text:
Когда Се Лянь был маленьким, мама часто тискала его, ласково пощипывала за щёчки и целовала, приговаривая, как любит свою сладкую кроху. Се Ляню не очень нравились такие проявления чувств, но он не хотел расстраивать маму, а потому покорно сносил все поцелуи и щипки.
Иногда маленькому Се Ляню перепадало поцелуев от тёти. Они были нежные и печальные — такие, будто тётя вовсе не была уверена в своём праве целовать племянника, а потому боялась прикоснуться губами чуть сильнее, приобнять чуть крепче. От таких грустных поцелуев Се Ляню тоже становилось грустно, но он понимал, что у тёти в жизни и так мало радости, а потому терпел и её скорбь, и её ласки.
Се Лянь рос, и мама целовала его всё реже.
Сначала отец запретил ей «тискать мальчишку, а то не вырастет храбрым военачальником». Потом матушка сама решила, что негоже ласкать сына, будто он избалованная принцесса, а не наследный принц и искусный воин. Тётя к тому моменту уже умерла, и Се Лянь почти забыл её печальные и нежные поцелуи, особенно учитывая тот факт, что единственное напоминание об этой грустной несчастной женщине — её сын, двоюродный брат Се Ляня, — наводил на мысли о чём угодно, кроме нежности, печали и поцелуев.
Последним поцелуем от матушки был прощальный: в лоб, когда Се Лянь отправился самосовершенствоваться, а потом и вознёсся. С тех пор в семье Се Ляня произошло множество вещей, и ни одна из них не располагала к поцелуям.
Мама умерла, и с тех пор уже восемьсот лет никто не касался Се Ляня губами: ни лба, ни щёк, ни пальцев. Ни даже края его одежд, как случалось когда-то давно, когда он был в зените своей славы, и верующие лобызали землю перед его статуями в храмах, искренне веря, что эти верноподданические поцелуи помогут их прошениям исполниться.
Се Лянь вовсе не страдал от отсутствия поцелуев в своей жизни: как часть любовной истории они были ему не нужны, ведь он дал обет отказаться от плотских удовольствий. Родственников для выражения чувств у него не осталось, а, исходя из имеющегося опыта, сама идея родственных поцелуев не казалась Се Ляню привлекательной и важной частью человеческого бытия.
Тем страннее было чувство, охватившее Се Ляня в тот момент, когда Саньлан прильнул губами к его руке, чтобы высосать яд скорпионовой змеи. Рука Се Ляня едва заметно дрожала, а сам он, пытаясь храбриться и вести себя естественно перед Фу Яо, старался не думать о том, почему вдруг его сердце заколотилось, будто стремясь выпрыгнуть, а в груди запекло странным, незнакомым жаром.
— Не нужно, — отчего-то спорить с Фу Яо у Се Ляня получалось неплохо, а при попытке возразить против действий Саньлана горло словно схватывало спазмом. — Яд скорпионовой змеи слишком силён.
Саньлан на мгновение оторвался от его руки, поднял голову и полыхнул взглядом: горячим, жадным, жарким. Се Лянь закусил губу, и юноша снова припал к тыльной стороне его ладони.
— Не нужно! — Попытка возразить была чуть более успешной, голос Се Ляня звучал почти ровно. — Даже если ты высосешь яд, это ничего не изменит!
Саньлан мотнул головой, словно призывая Се Ляня замолчать и не нести чушь.
— Не нужно! — В третий раз воззвал принц, искренне беспокоясь и о том, чтобы Саньлан сам не пострадал от своих действий, и о том, какие чувства вызывает у него прикосновение губ к его руке. — Ты рискуешь сам отравиться этим же ядом! К тому же, боли уже нет, перестань.
Фу Яо недоверчиво прищурился.
— Тебе правда не больно?
Се Лянь хотел было ответить одним из своих честно-раздражающих ответов, что ничего не чувствует — потому что и ладонь, и запястье, до которого уже распространился яд скорпионовой змеи, к этому моменту совершенно онемели, но тут Саньлан осторожно, но ощутимо, прикусил кожу на его руке. Се Лянь изумился тому, что почувствовал этот укус. Он смог лишь промычать что-то невразумительное вместо чёткого ответа. Фу Яо уже открыл рот, чтобы выразить своё возмущение всем происходящим, мычанием Се Ляня и вообще его поведением. А ещё этой дурацкой пустыней, змеёй и особенно наглым юнцом в красном, который беззастенчиво пользовался ситуацией и облизывал Се Ляня своими бесстыжими губами.
Но тут принц вдруг издал звук, которого никто никогда от него не слышал. И не услышал бы, проведи этот кто-то с его высочеством все восемьсот лет его скитаний: Се Лянь, прикрыв глаза, застонал, словно испытывал настоящее удовольствие!
Фу Яо застыл с открытым ртом и очень странным выражением лица. Се Лянь, вздрогнув, распахнул глаза и смущённо попытался отдёрнуть руку, но хватка юноши в красном была слишком сильной. Он в последний раз провёл языком и губами по укусу скорпионовой змеи на руке Се Ляня и наконец поднял взгляд — однако всё ещё не выпускал руку принца. Припухлость на месте укуса заметно уменьшилась, а вот с отчаянным спасителем теперь творилось что-то странное, видимо, он всё-таки попал под действие яда! Не только его глаза теперь горели огнём, но и на бледных обычно щеках алел румянец, губы сделались кроваво-алыми, волосы спадали на лицо в беспорядке. Эта картинка показалась Се Ляню настолько восхитительной, что он не смог удержаться от восклицания:
— Саньлан! Ты так красив!
Фу Яо подавился воздухом и закашлялся.
Взгляд юноши в красном стал холодным и презрительным — но только на одно мгновение, когда он перевёл глаза от лица принца на кашляющего Фу Яо. После этого он снова посмотрел на Се Ляня, и тому показалось, что его обдало волной странного жара, мягко обняло теплом и… Чем-то странным и непонятным, чему Се Лянь не мог дать названия — но очень хотел это сделать.
Саньлан улыбнулся, чуть растянув губы и едва-едва приподняв одну над небольшим клычком.
— Надеюсь, ваше высочество говорит искренне, а не под действием яда, — сказал он, и Се Ляню показалось, что голос Саньлана звучит ниже, чем обычно.
— Я правда считаю, что ты очень красив! — Возмутился Се Лянь.
Лишь выпалив эти слова, он увидел, что в глазах Саньлана искрится веселье: не обидная насмешка, а нежное, обволакивающее тепло, в котором хотелось утонуть, не замечая, как вьётся вокруг пустыня, бегут минуты и столетия, падают и рождаются империи.
— Хватит торчать тут просто так! — Фу Яо вклинился в их странное безвременье. — Отпусти его руку наконец!
Саньлан, не отводя глаз, выпустил ладонь, и Се Ляня сразу охватило огромное, будто невосполнимое чувство потери. Ему показалось, что он восемьсот лет не испытывал настолько сильных чувств — и хотя головой он понимал, что в его жизни случались вещи и похуже; в животе вместо уютного и уже ставшего привычным мягкого тепла вдруг скрутился холодный комок.
— Наверное, я и правда успел отравиться, — пробормотал Се Лянь, подавив желание броситься куда-нибудь, чтобы скрыть внезапно запылавшие щёки.
— Пожалуй, — согласился Саньлан, которому удавалось смотреть на принца снизу вверх, несмотря на то, что, выпустив чужую руку, он выпрямился во весь свой рост.
В его глазах Се Лянь с удивлением увидел собственное отражение: растрёпанный, с пылающими щеками и чем-то очень воодушевлённый. Отчего-то захотелось зажмуриться — не от стыда или нежелания видеть наблюдающего за ним Саньлана, а, напротив, чтобы сохранить в памяти это мгновение, запечатлеть в сердце.
— Если ваше высочество не будет возражать, — произнёс Саньлан, словно ощутив крутящийся в голове у Се Ляня вихрь из чувств, эмоций и мыслей, — я скажу, что всё равно именно его высочество является самым красивым человеком во всех трёх мирах. И буду говорить это так часто, как мне будет позволено.
Се Лянь улыбнулся. Он, конечно, вовсе не собирался соглашаться на подобное предложение, но оно было очень приятным. И даже отчего-то казалось правильным. Настолько, что Се Лянь был вовсе не против время от времени вспоминать его последующие восемь сотен лет, которые он будет продолжать скитаться. И ещё восемьсот, если понадобится. В конце концов, он не собирался забывать Саньлана, даже когда они выберутся из этой дурацкой пустыни, а их пути разойдутся — так почему бы не вспоминать заодно и о его таком милом и забавном предложении.
Его высочество решительно тряхнул головой, улыбнулся и мягко произнёс:
— Думаю, нам следует озаботиться поисками противоядия. А то моя красота поблекнет, и Саньлану нечего будет восхвалять.
С этими словами Се Лянь развернулся, чтобы отправиться в дорогу, оставив за спиной задыхающегося от возмущения Фу Яо и юношу в красном, который улыбался так странно и загадочно, что воздух вокруг словно звенел от трепыханий сотни маленьких серебряных крылышек.