Archive of Our Own

— И потом я прыгнул, — Экко показал палец вверх, а после отпил чаю. — И все завертелось, и меня схватили за ногу, а потом проснулся. Вот. Такая жуть, бррр, — он помотал плечами из стороны в сторону.

— А это почему тебе наводнение приснилось? А ты потому что себя учебой завалил. Учишь и учишь.

— Да-да, именно. Экко, ну так нельзя наверно. Ладно мы, старики, че с нас, до старости пыль сдувать будешь? Девку свою вспомни.

— Мам, пап…

— Вот! Паудер. Она перед тобой и так, и сяк. Гляди, а то ведь уведут. Девочка-то хорошая, приятная, — затягивая платок потуже, все говорила женщина.

— Да нормально все с ней. Она со мной на одном курсе учиться. Не пропадет.

— Да-да. А ты о ней ваще забыл, приятель. Гляди, не жа-алуйся, потом, — отец потянулся к верхней полке. Синяя книжка. — Во, сонник тебе. Дарю, да, мать? — она кивнула. — Считай, твое наследство.

Часы пробили восемь утра. Ему пора.

— Давай. Мне пора, — сунув злосчастную книгу в сумку, Экко попрощался с родителями. У них забот немерено, у него – тоже. Идиллия или ее подобие, восстановлены.

***

Паудер он встретил за столиком около барной стойки. Виктор был позади нее, и не поворачиваясь, что-то рассказывал своему приятелю.

«Выходец из Стиллуотера» — догадывается Экко по спине, что чернится грубыми татуировками. Впрочем, мужик исхудавший и тут скорее угрозу представляет Виктор, до фанатизма увлеченный своим…

— Сон, в общем, был впечатляющим. То-что-нельзя-называть во главе со мной в качестве сомнительного мессии по итогу превратило города в труху. Потом ты летел со мной космосе и мы держались за руки и потом бац, — Виктор хлопает по стойке, — и мы растворились. Умерли или нет – уже не знаю.

Экко с опаской глянул на тюремщика, потом на Виктора. Поздоровался – и тот сразу начал рассказывать про него своему дружку. Экко вздохнул, слушая положительные рецензии на свою личность. Ну, все не так уж и плохо. Он присел напротив Паудер. Начал выуживать из кожаной чертежи их совместного проекта. Паудер же активно вертелась, поворачиваясь к нему то одним одним боком, то другим.

Экко начал всматриваться, и уже на автомате доставать содержимое. Положил опустошенную сумку рядом. Чертежные принадлежности не стал доставать: у нее возьмет. Тем более все черновое, потом будут переписывать.

— Заколка?

— Заметил! — она шумно ударила по столу руками, и розово-синие карандаши покатились, наткнувшись на книгу. — О, это что?

Экко хлопнул по уже пустому участку стола.

— А, это? — Рука к голове, говорить крайне отстраненно! — Родители всунули. Наследие, что-то такое. Брехня.

— Всмысле? Ты не веришь в вещие сны?

Его партнерша по лаборатории. Его девушка мечта. Верит в вещие сны.

— Э, конечно верю! Я просто, эм, считаю конкретно этот сонник э, неправдоподобным, что-ли? Ну, как-то не знаю.

— А, понятно. Но это вообще-то, — она открыла форзац, — м, довольно редкостный сонник. Виктор.

— Да? Что, — она показала на дату написания книги. — Ма-ма, это наверно Силко еще с тобой, — обращение к Вандеру, — не вступил в союз, когда эта книга вышла. Доисторическая, можно сказать.

— Виктор, алкоголь поутру не вредно пить, а?

— Вы у меня совета спрашиваете? Потому что по утрам я никогда не пью.

— Неа. Будет с меня у малолетки такой советоваться. Я про друга твоего. Ты ж его не поболтать привел сюда, — он поковырял дырку на поверхности стойки. — Ремонт бы затеять, Силко. Но впереди праздники, эх…

— Стой, — Виктор протягивает Паудер книгу не глядя. — Я, я не собираюсь этого делать. Я тут по важному поручению от Совета! И в конце концов, подумаешь, пару раз в постель прилег с кем-то. Это еще…

— Виктор, вот не надо, а. Палишься ты. Сильно.

Виктор замолкнул. Не от чужой правоты. От бесполезности спора. Его спутник напрягся, сильнее горбясь над стойкой. Виктор махнул рукой.

— Так, думаешь, этот сонник не очень? — Паудер продолжает рассматривать книжку со всех сторон. — А какой тогда хороший?

— Я.

Паудер медленно моргнула, также отложила книгу. Положила руки на стол, приблизилась к его лицу.

— Так, ты умеешь гадать на снах? Точно?

— Да-да, давно научился.

— Должно быть, в академии совсем скука смертная, раз вы там такому учитесь. Колись, на чьей паре учился? — в руках Виктора плещется лимонный сок с имбирем. Гадость.

— А мистер Фессор еще работает? Наверняка он.

— О, приятель. Он не выдержал собственной скучности и покинул нас спустя год твоего заточения. Но вариант хороший. Однако, мне кажется это…

— Экко, выйдем?

— А? А чертежи?

— Да мы внизу тусоваться будем, там и чертежи, — она начала сгребать в сумку все, что розовое и голубое. Все, что ее. — Вандер, Силко, мы с Экко туда, — она указала на дверь и сняла с петли для ремня ключи. Оба кивнули. — Идем.

Экко собрал все, что осталось в сумку, а сонник взял в руки. Вышел из-за стола. Его свистнул Вандер. Тогда Экко обошел Виктора и его партнера. Оперся руками на лаковое покрытие.

— Она сегодня не ела, — Вандер повернулся и передал парню поднос с яичницей и овощами. — Уговори ее, а?

— Экко, идем уже!

Экко кивает обоим.

***

Комната теперь полностью принадлежит Паудер. Клаггор и Майло предпочли знакомым стенам тесные каморки общежития. А верхняя кровать пустует ни один год.

Паудер уже сидит на полу. И она снова раскладывает чертежи, пришпандоривая их шахматными фигурами. Экко опускается рядом с ней, кладет к ней рядом поднос, а после достает свои чертежи, и Паудер протягивает ему горсть фигур.

Наконец, между ними встает лента чертежей. Прототип машины, что будет работать на силе природы: течении реки. Фантастика!

У них еще были идеи использования энергии солнца, но они были отвергнуты вследствие того, что оборудование, которое они создают, предполагает эксплуатирование в шахтах, где единственный источник света – ну, фонарики на касках рабочих???

— Так, план такой будет: я рассказываю тебе свой сон, ты говоришь его значение, потом мы начинаем говорить о чертежах, а потом я вспоминаю о другом сне и снова рассказываю и так по кругу. Ясно?

— Естественно. Прошу вас, — на манер пилтоверских, Экко кивает, прикрыв глаза. Паудер смеется.

— Так, давай ты это мне тут. В общем, э-э-э. Мне приснилось, как я училась вместе с Хромом. Он меня постоянно палил на экзамене, а потом раскричался так, что выбил стекла и их почему-то засосало внутрь здания и они все упали на меня. А потом он говорит “молодец” и что-то подписывает. Вот что это значит?

— М, он раскроет свои истинные чувства, покажет, кто он. Для тебя это станет шоком, но потом нам это поможет. Возможно, Виктор даже возьмет наш проект. Когда официально укрепится на должности преподавателя. И если не канет в мрак вместе с этим, — Экко кривил губы, а в голове неудобным образом расположились мысли.

— Ага. Надо кличку ему приделать, раз уж с ним Хромой возится.

— Молоток!

— Молоток?

— Кличка.

— Ой, вот кстати о кличках!

— В моем сне был дракон, красно-оранжевый с большими глазами. Так вот, я назвала его Большеглаз. И он лопнул кучей разноцветных шариков.

— Прям большие глаза?

— Прям большие, размером с батарейки на нашем последнем проекте.

О, да. Они в последний момент рассчитали теплоотдачу гальванического элемента, чтобы выяснить, что для достижения таких значений нужен так-то генератор. Но где-то в шкафу Экко неожиданно нашел диковинную батарею с половину его головы.

— Это символизирует внимательность и то, как это важно. А теперь проект.

— Ага. Так, — она ткнула в его чертеж, — это у нас лопасти получается. Расчеты, на-на-на-на-на, верно, 15 на 41 быстро.

— Эээ, 615?

— А у тебя получилось 515, — она чиркает. — Так, верно, верно, верно. Так, это.

— А, это случайно. Там не сотые, а тысячные, нолик прибавить.

— Тысячные? А разве не будет слишком сложно с прототипом?

— Тогда у нас получаются слишком большие лопасти,.

— Ну давай хотя бы в полтора увеличим. А то у биологов придется микроскопы красть или лазер с нашего потока выпрашивать, чтобы все это вырезать. И вообще, лопасти разве не слишком большие? Ну, в пропорции. Вот о пропорции! Сон вспомнила, ща.

— Паудер, но…

— Ты не сможешь перерасчет сделать, пока я рассказываю, м?

— А, могу, да, — сомнительная идея, но он уже сказал.

Блокнут. Розовая ручка с помпоном. Числа.

— Короче-е, э. Были часы, в пустыни, и они были такие текучие, как знаешь, сыр? Вот. И в середине был что-то желтое. Как желток.

— Это… Символизирует удивительное времяпровождение, — Экко остановился. Числа. Числа, — И счастье от них. Кстати о желтке. Ешь яичницу.

— Тебя Вандер попросил?

Кивок. Сморщившийся нос. Паудер начала есть, глядя в глаза. Пристально. Экко сглатывает.

— Что-то не так?

Она моргает и резко становится спокойной, наполняя рот овощами:

— А, забей.

Тишина прерывается шорохом чертежей: откуда-то дует сквозняк. Часы тикают. Экко грызет карандаш. Все равно, что не его.

Сердце бьется неестественно громко, и кажется, что просто остановится на “передышку”, которая очень скоро станет последней. Стены давят. Паудер ведь не подозревает, что ее дурят. Что Экко – никакой не предсказатель по снам, что это все чушь и вообще Экко во все это не верит. Но так будет лучше. Наверно. Будто бы.

Числа кажутся идиотским набором писанины, ненужные и необязательные. Ладони потеют. Экко думает обтереть их об ковер. Нет, неприлично. О брюки нормально будет.

А что если Паудер поймет, что все это – неправда? Что, если она сообразит, что…

— Экко. А когда это все сбудется?

— То есть?

— Ну, временные диапазоны. Тонкий математический ащет, — пародировать земляка – забавно, пусть и не оправдано морально.

— А, ну, сложно сказать, то есть сложно в том смысле, что…

В глазах Паудер рассеивается какая-то дымка, едкая и тошнотворная, она исчезает и заменяется острым взглядом, почти опасливым, почти злым. Она говорит медленно, растягивая слова, как пластилин в руках:

— Экко.

— Да?

Задушенный дух разочарования кровью льется из всех щелей, своим течением разрезая мягкую плоть, давая течь и заставляя что-то в нем крутится и перекручивать, словно мясорубка, превращая сущее в комок из чувств, перемешанный и плотный, в котором сложно узнать хотя бы одну эмоцию, хотя бы ее силуэт.

— Мы ученые.

Утверждение – бесспорно верное и правильное – от чего-то режет слух, заставляет все окаменеть в мгновение. Экко осторожен. Экко ступает по отвесному краю, как какой-то горный козел.

— Да, и?

— И скажи, — поджатые губы, прищур, — ты надо мной прикалываешься?

— Нет, ни в коем случае, я!

— Значит, прикалываешься.

Острые иглы впиваются куда-то под ногти, а оттуда идут против кровотока в самое сердце. Экко думает, как извиняться, как говорить и думать. Он ведь ничего такого не хотел? Он просто хотел быть лучшим для Паудер, и…

— Впрочем, это взаимно.

Слова застревают в горле кирпичом. Ни проглотить, ни выплюнуть. Но можно попытать удачу:

— А сны, а…

— Выдумка. Как и твои предсказания. Ты чего хотел-то этим?

Он сдувается. Паудер искрится улыбкой и неприкрытой радостью, которую она получила, вот так неприлично насмехаясь над ним.

— Впечатлить тебя.

— В какой-то мере у тебя это получилось, — она сворачивает чертежи в тубусу, оборачивая их бечевкой. — Не обижайся. Тебе это не идет, — два пальца у лба – выученный жест. — А еще здесь темно. Заснем же.

Улыбка образуется само собой.

— И на этот раз сны будут совсем не такие.

Она открывает дверь и оборачивается с улыбкой:

— Да! А книжку синюю в музей традиций отнеси.