Work Text:
1911 год, Санкт-Петербург.
Вилена стояла у зеркала в малой гостиной, где сейчас не было гостей, и пыталась тренировать улыбку. Поворот, книксен, поднять голову, кивнуть, улыбнуться... Её платье колыхнулось вслед за ней и замерло вместе с девушкой, когда в зеркале вновь отчетливо мелькнули клыки. Вилена раздражённо закрыла рот рукой.
Её обратили несколько дней назад и сразу повели в свет. А она... А она не имела никакого отношения к знатным особам до обращения и совершенно не знала ни этикета, ни светских предпочтений, ни высоких норм. И все гадала, что же она тут делает?
Все эти жемчуга, украшающие её шею и плечи, смотрелись чужеродно. Она привыкла к маленьким веревочкам с жетоном, содержащим информацию об имени и здоровье. Кровавые революционные годы диктовали свои правила. А теперь по какой-то совершенно странной, злобной шутке судьбы она стояла по другую сторону баррикад. Как и всегда скрыто мечтала, но не смела и предположить, что это возможно. Граф Руневский говорил, здесь тайно соберётся всё толерантное вампирское сообщество и предложил изучить фотографии и истории самых знаковых особ. Едва ли Вилена их запомнила.
— Вы зря мучаете стекло, — раздалось сзади. Голос был мягким и приятно ласкал слух, пробегаясь мурашками по оголённым плечам.
Вилена вздрогнула и замерла. Молодые вампиры учатся не дышать в присутствии сильных, но сердце — глупый, еще не до конца омертвевший мускул — пропустило удар.
— Я не мучаю, — сказала она, не оборачиваясь, но сдвигаясь, чтобы увидеть отражение незнакомца в зеркале. — Я пытаюсь запомнить, как выглядит сегодня мое платье. Вдруг завтра я его не увижу.
Он стоял в арке прохода, отделенной полосой света. Древний и красивый. Фотографию этого мужчины Вилена запомнила, она долго вглядывалась в приятные черты, изучая их. Титулованный князь, Александр Сергеевич Казьмин, давний друг Руневского, приезжающий в Петербург крайне редко. Выбравший жизнь в Москве, в отдалении от столицы.
Он был из тех, кто помнил, как пахнет живая земля, а не этот промерзший гранит Петербурга. Костюм сидел на нем безупречно, с той лёгкой небрежностью, которая дается несколькими сотнями лет ношения подобной одежды.
— У вас хороший вкус, — он кивнул на платье. — Вам идет изысканный жиразол1.
Вилена, наконец, повернулась. Маска светской любезности сползла с её лица, обнажив острый интерес.
— А вам, я слышала, идет всё, что было до этой дурацкой электрификации.
Уголок его рта дрогнул. В толпе живых они говорят лишь комплименты про глаза и улыбки. Здесь, в паузе между танцами, правду можно было смело мерить веками. Князь сделал шаг вперед. Потом ещё. И ещё. До тех пор пока не оказался ровно перед лицом Вилены, заглядывая в пронзительные глаза.
— Вы пахнете... жизнью, — сказал он, останавливаясь слишком близко. Не по правилам бала, не по правилам этикета, но по правилам охоты. — Это опасно. Здесь.
Вилена вскинула подбородок. Молодость (пусть и вампирская) всегда хочет поиграть с огнем.
— Это духи, которые мне посоветовал его благородие граф Руневский. «Цветы зла». Я думала, это уместно.
— Дело не в цветах, — её собеседник чуть склонил голову, принюхиваясь. Вежливо, с бесконечным аристократическим изяществом. — Дело в крови. Она у вас... горячая. Еще не остыла до конца. Таких, как вы, мы раньше... Не принимали.
— Не принимали? Раньше? А что же сейчас? — переспросила Вилена, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая тревога. Она не должна быть в этом обществе. И зачем только её привели... Сидела бы себе в комнате, да познавала свою новую вампирскую сущность в одиночестве.
— Другие времена, другие нравы. Раньше намного сложнее относились к обращённым, к вампирам не по крови. Попытки сохранить род, имя, величие собственной крови и силу бессмертия. Тем более, вы ведь не из знати?
— Нет, — Вилена опустила глаза, сжимая зубы. Наверное, по ней было легко догадаться. Потерянный вид, не умеет держаться, речь какая-то... Не такая...
— Ну вот. А это почти табу. Было. Сейчас иначе, — в зрачках Александра на мгновение мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Мы стали проще и одновременно изысканнее, мы все тут коллекционеры. Одни собирают картины, другие — чувства. А третьи ищут ту, глядя на которую, забывают, что сами уже давно превратились в экспонаты. Ту, что может разбавить застойную кровь рода и не испортить его красоты. Вас точно обратили с этой целью. Но не все приемлют течения обращения, заданные его благородием Александром Константиновичем. А некоторые и вовсе выступают за девампиризацию. А тут вы. Молодая, обращённая, с едва ли мёртвым сердцем, с ещё горящей жизнью душой. И лишь Бог ведает, кто сегодня и с какими идеями попадётся вам в собеседники.
Вилене кажется, что чувство такта умерло в её собеседнике минимум век назад. Она открывает рот, чтобы сказать что-то колкое, но тут же закрывает его, пугаясь руки, поправившей выбившийся из причёски тёмный локон. Музыка заиграла вальс. Где-то далеко, в бальной зале, закружились пары.
— А вы? Вы боитесь чувств? — спросила она прямо. Нагло. И немного по-детски.
— Я боюсь, что они будут последними, — ответил собеседник. — Когда живешь так долго, каждое новое сильное переживание рискует стать финальным аккордом. Душа ветшает. И новое вино...
— ...не льют в ветхие мехи, — закончила Вилена за него фразу и усмехнулась: — Вы богослов, князь?
— Я просто ветхий мех, — Александр взял её руку. Его пальцы были ледяными и такими же твердыми, как мраморные перила особняка. — Но раз уж мы встретились... позвольте пригласить Вас на вальс. Пока люстра не рухнула, пока город не смыло Невой, пока мы снова не стали чужими.
Вилена вложила свою ладонь в ладонь князя. Тонкую, живую (или почти живую), пахнущую пресловутыми «Цветами зла». Мысленно девушка отблагодарила отца за то, что он когда-то научил её танцевать вальс.
— А мы чужие?
— Здесь мы свои, — уклончиво ответил Александр, уводя Вилену в сторону гостей, других вампиров, и увлекая её в круг танцующих. — В этом и есть главная трагедия. Наше сообщество слишком мало даже с притоком новой крови обращённых. И мы слишком хорошо знаем и понимаем друг друга.
Они закружились... Два хищника, два одиночества, которые в этом огромном, замерзающем Петербурге 1911 года могли согреться разве что взаимным холодом.