Chapter Text
Когда-то такая погода была привычна для Тилли Джексон.
Именно такой липкий зной, от которого кожа покрывается тонкой пленкой влаги. Скреби, стирай, смывай ее сколько угодно. Только смоешь ее — она тут как тут, будто вторая кожа, и никуда ты от нее не денешься. Порой там, дома, воздух становился таким густым, что в нем можно было утонуть.
В Вест-Элизабет такого быть не должно.
Но вот уже несколько дней погода гремела, нагнетая бурю, будто затаила обиду. Уже вот-вот им придется почувствовать весь ее гнев на собственных шкурах. Лучше поспешить и снять белье с натянутой бечевы, пока ветер не сорвал.
Тилли Джексон прибилась к банде ван дер Линде вот уже несколько месяцев как. Семь, восемь? Точно не вспомнить. Она могла бы выделить лишь какие-то краткие ясные воспоминания первых месяцев с этими людьми. Остальное было насквозь пропитано страхом и смешалось в ее голове так, что не различить.
Блеск на лезвии ножа.
Она чистила ножом картошку.
Форманы держали при себе женщин в основном для таких целей. Для готовки, стирки. Для поддержания общего порядка, чтобы мужчины могли день за днем воровать, пить и убивать. А когда приспичит, женщины служили для еще одной цели.
В тот день ее затащили в палатку. Силой загнали в роль, под которую этот мир так яростно вытесывал женщин. Не имело никакого значения, что ей едва исполнилось двенадцать. Что не носи бы она юбок, ее легко было бы принять за мальчишку. Что ее телу недоставало всего, что они уже пытались отобрать.
Ее разум застыл от ужаса.
Телу для выживания вовсе не требовался разум.
Ее руки повиновались инстинкту.
В носу все еще стоял запах железа, а на руках — тепло крови, брызнувшей из вскрытого горла. А тот слабый, пораженный бульк, который он выплюнул, глядя на нее… Его лицо было так близко, что она видела, как от страха его зрачки расширились, как глаза закатились в ужасе, выставив напоказ простроченные венами белки.
Он так и умер с изумлением на лице. Ошеломленный жестоким напоминанием, что насилие — не только мужская прерогатива.
Той же ночью она сбежала. Свежее чувство свободы кружило голову. Она была словно птичка, которой наконец дали расправить крылья и лететь на свободу. Было лишь одно место на свете, куда ей хотелось направиться. Домой. Упасть в руки матери, зарыться лицом в ее плечо и почувствовать, как хрупкий кокон женственности осыпается. Она хотела снова стать маленькой девочкой. Снова почувствовать себя под защитой.
Путь назад, в Луизиану, дал ее надежде время окрепнуть.
Она вернулась и увидела, что ее никто не ждет.
Посреди поля она нашла безымянную могилу. Ни надгробия. Ни цветов. Просто горбик грязи посреди сотен таких же. Бывшей рабыне, которая обеими руками цеплялась за любые возможности связать свою жизнь воедино, ничего больше положено не было. Она заслуживала могилы с кустами самых красивых роз, и тем не менее в тот же момент, как ее не стало, о ней забыли.
В ту секунду крылья Тилли облетели дымом. Реальность нагнала ее.
Нагнала жестоко и бесповоротно. Ничего уже не вернешь как было. Она уже не станет снова маленькой девочкой; эта девочка исчезла в то мгновение, как ее выкрали из собственного дома. Осталась лишь Тилли Джексон. Совсем одна. Скорее всего, по ее следу идет Энтони Форман, жаждущий отомстить за смерть брата.
К тому же, лишь идиот мог бы поверить, что девушка может быть по-настоящему свободной. Уж точно не такая, как она. Не та, что замарала руки кровью. Может, так даже лучше. Маме не пришлось дожить до дня, когда она увидела дочь такой. Она умерла, помня свою дочь милой маленькой Тилли. Ей никогда не придется примиряться с мыслью о том, во что этот мир превратил ее.
Тилли неприкаянно бродила по красным пыльным дорогам. У ее передвижений не было направления. Ее разум был слишком измотан, чтобы по-настоящему осознать и пережить горе. В конце концов ее ноги нашли старую тропинку. Она снова наивно понадеялась, что на том конце она найдет что-то знакомое.
В ее старом доме поселились новые жильцы.
Мужчина, его жена их маленькая дочь. Она нашла себе укрытие и оттуда наблюдала, как мужчина курил на крыльце, на котором когда-то стояла ее мама, здоровался с проходящими мимо соседями, как уходил каждое утро. Он возвращался из поля, согбенный тяжелой работой, сожженный солнцем, но стоило его маленькой семье выбежать навстречу, на его лице тут же расцветала улыбка.
Тилли не довелось узнать своего отца. А может, она и виделась с ним однажды, но его тоже украло время. Мама вспоминала о нем с теплотой. Вспоминала хорошее. Она была хорошей. Сильной. Стойкой. Когда они получили свободу, у них за душой было лишь упрямство, но вместе они выстроили что-то настоящее. Мама не раз говорила, что Тилли стоит выбрать такого же мужчину.
Она так и не успела спросить, как отец умер.
Чужая женщина теперь стирала в старой железной ванночке, в которой когда-то стирала ее мама. Вешала белье сушиться на ту же бечеву, только столб на одном конце заменили, поставили другой. Потом аккуратно снимала чистое сухое белье и складывала в мешок, чтобы девочка доставила его. Они ходили вместе на рынок, и дочка, взявшись за мамину руку, шагала по той же грязной дороге, что и Тилли когда-то. Ближе к ужину запахи еды долетали даже до места, где она пряталась. Похоже, так похоже на мамину стряпню, что у Тилли ныло сердце. Но не точно то же самое. Тот запах никогда не вернется. Мамин рецепт утрачен навсегда.
День за днем она наблюдала за ними.
Ее старый дом наполнила новая жизнь. И она держалась неподалеку, будто призрак. Призрак маленькой девочки, хватающейся за мамин палец, оставался, яркий и упрямый, хоть и мать, и дочь были давно мертвы. Это место забыло о ней. А может, оно принадлежало лишь той, кем она когда-то была.
Недели. Месяцы. Может, годы. Время смылось в единый поток дороги, наблюдения и выживания.
И вот она снова среди бандитов. Среди мужчин, за чьи головы назначена награда.
Она не расслаблялась. Не до конца. Сколько бы они ни говорили, что они не такие. Как бы спокойно и мягко ни говорили, как бы ни старались вести себя сдержанно рядом с ней. Любой мужчина способен в любой момент повести себя как все. Некоторым просто нужно немного больше времени, чтобы это продемонстрировать.
Никто не берет девочек под свое крыло из доброты душевной. Всегда есть причина. Особенно у такого рода мужчин. Опасных преступников, которым в спину всегда дышит закон. Людей, знающих, какая цена назначена за их голову. Доверие никогда не давалось просто так. Многие девушки вроде нее поплатились за доверчивость.
Она не смела терять бдительность даже несмотря на то, что мисс Гримшо ходила по лагерю как хозяйка. Будто это она тут всем заправляла. Ее строгого голоса было достаточно, чтобы взрослые мужчины замолкали и втягивали головы в плечи, будто провинившиеся мальчишки. Будто ее место, ее роль тут была аксиомой, нерушимой, неоспоримой.
Даже несмотря на то, что призрак Аннабель нависал над лагерем как черная гематома. Ее убили О’Дрисколлы. О них мистер ван дер Линде говорил страшным низким голосом, полным такой ярости, что у нее все внутри звенело. Настоящие монстры. Тилли никогда не видела, чтобы смерть женщины была так важна. Так важна, чтобы с ее именем на устах объявить кровавую войну и оправдать бесконечный поток смертей.
Даже несмотря на то, как ласково мистер Мэттьюз говорил о своей жене Бесси. Как светилось его лицо, когда он произносил ее имя. Она когда-то была частью банды, но затем болезнь заставила ее вернуться домой. Каждый раз, как он возвращался из города с очередным письмом, он сиял так, будто получил бесценный подарок.
Недавно он приехал из города другим. Сломленным. Единственное письмо было скомкано в руке. Он ушел. Вернулся только через пару месяцев, тихий, будто побитый.
Мужчины тоже ломались. Даже такие, как он.
Сейчас в лагере не было ни одного мужчины. Мистер ван дер Линде, мистер Мэттьюз и мистер Морган уехали на дело. Грабили богатого утырка, который, по словам мистера Датча, мертвым принесет больше пользы. Хозия посмеялся и вставил, что именно так они обычно и оправдывали каждое дело.
В ближайшей палатке раздался кашель, и звук вырвал Тилли из ее мыслей.
Она все же не одна. Мужчин в лагере сейчас нет, это утверждение все еще верно. Хотя, услышь бы его кашлявший, он бы оскорбленно надулся и яростно спорил.
Джон Марстон.
Тилли была поражена, когда увидела его среди взрослых. Еще кто-то ее возраста. Маленькая тень, что неотступно следовала за другими. Она предположила, что он чей-то. Чей-то кто-нибудь. Сын Датча, например. Выглядело правдоподобно. Они оба сверкали яростью в темных глазах, оба носили длинные вьющиеся на концах темные волосы. А все остальное в Джоне, что не напоминало о Датче, наверняка было от его матери. Так себе это объяснила Тилли. Оказалось, что он все-таки не был кровным сыном Датча, но вопрос явно ему польстил.
Уже ночью, когда стемнело достаточно, чтобы открылись пути нашептанной правде, он едва слышно признался, что когда-то воображал себе, будто он действительно сын Датча и Аннабель. Изредка. И никогда никому об этом не рассказывал.
Нет, Джон не был чьим-то сыном. Он был не более чем очередным сиротой, которого Датч подобрал, будто бродячее животное. Он был частью банды намного дольше нее, где-то на год, но все еще в нем время от времени мелькала та одичалость, то остается во всяком брошенном на периферии общества. Он никогда не мыл свои сальные патлы, чем страшно гневал мисс Гримшо; когда кто-нибудь пытался их расчесать, он пинался и орал — но при этом ни в коем случае не позволял их состричь.
Неделю назад Тилли подорвалась посреди ночи от криков. Она подхватилась в своем спальном мешке с раздражением наготове и обнаружила все ту же вечную причину: Марстон и Морган что-то не поделили.
Джон как раз оседал своего пони*, жеребчика по имени Счастливый пенни, и сел верхом. Коня покупали, чтобы он научился держаться в седле. Вот только Джон рос чуть быстрее, чем предполагалось, а как начал нормально есть каждый день — и вовсе резко прибавил в росте. И каждому взглянувшему было с первой секунды ясно, что он перерос своего Пенни.
— Да твои оглобли прямо по земле тянутся, — хохотнул Артур и увернулся от кулака Джона. — Того и смотри придавишь бедное животное.
Тогда Датч улыбнулся. Той улыбкой, которая означала хлопоты для всех остальных.
— Думаю, Артур прав, — вставил он, выдохнув кудрявый дым своей сигары. — Джону пора обзавестись настоящей лошадью.
Не успел гнев Джона смениться радостью, как Датч добавил:
— Артур, ты мог бы взять его с собой и отловить ему дикого. Заодно и сломаешь.
Оба пытались спорить, но их возмущение ничего не значило. Если Датч что-то решил, никакие слова уже не помогут.
Через два дня грянул шторм.
Он пришел быстро. В одну минуту день ясный и светлый, но не успеешь и глазом моргнуть — и уже с неба льет дождь, да такой, что Тилли с мисс Гримшо пришлось покинуть свой навес и спрятаться в ближайшей палатке. В палатке, которую делили Джон с Артуром.
Она ненавидела спать в этой палатке.
В палатках сидишь как в ловушке. В мужских палатках никогда не происходило ничего хорошего. Даже Артур Морган, как бы осмотрительно и деликатно он себя ни вел, оставался мужчиной. В палатке стоял запах мужского тела, и ее инстинкты подымали вой. Лежа во тьме, краем глаза она замечала движение. Видела, как Малкольм тянул к ней руки, как блестела пряжка его ремня. Слышала его гнусный голос и отпускаемые им дерзости. Она зарылась лицом в одеяло, чтобы только не видеть ничего, и ей пришлось дышать высохшим потом и пылью. Она едва могла сомкнуть глаза; всю ночь инстинкты твердили, что нужно сматываться, а она проклинала давно нестираное одеяло Марстона.
Парни вернулись назавтра насквозь мокрые, но с улыбками до ушей. У Джона была новая лошадь. Кобыла. Белая с коричневыми пятнами. По словам Артура, измотанного, но светящегося тихой гордостью, теннесийской породы.
Джон весь день не затыкался, не мог нарадоваться своему приобретению, только в промежутках чихал и шмыгал носом. В конце концов он закашлялся достаточно сильно, чтобы Хозия остановил его ладонью на лбу. Все из вежливости отвели глаза, когда его рука отдернулась.
— Дурень ты, — сказал Хозия. — У тебя поднимается температура.
Джон попытался избежать лечебных чаев и тоников, которые Хозия лично перетер и заварил. Как только они нашли новое место для лагеря, он отправился собирать женьшень и бузину, взялся перетирать ивовую кору. Тилли ни за что не отличила бы полезные травы от ядовитых. Хозия подзывал ее и усаживал рядом, чтобы она наблюдала и училась, потому что однажды знание, как готовить такие тоники, может спасти жизнь. Он поведал, что готовить лекарства его научила мама.
— Там, откуда я родом, никаких магазинов и в помине нет, — рассказывал он, пока его руки умело перемалывали корни в порошок. — А даже если бы были, у нас все равно не было денег. А нас, детей, было много. Мы сами делали себе микстуры, сами охотились и ели любую дичь, какую могли поймать. Помню, однажды мы сумели добыть совершенно монструозного енота. А уж сколько шуму он наделал, так можно было принять за медведя.
Артур в такие минуты усаживался рядом и что-то черкал в своем дневнике, делая вид, что вовсе не слушает.
Джон, хоть и был прикован к постели, умудрился закатить истерику, узнав, что без него провернут целое ограбление. А ведь туда возьмут даже мисс Гримшо.
— Тебя бы все равно не взяли, — фыркнул Артур, чистя винтовку промасленной тряпкой. Он даже глаз на Джона не поднял. — Ты пока просто пацан.
— Ты ходил на ограбления, когда был в моем возрасте!
— Ну, — он поднял винтовку, и в металлической поверхности отразились зелено-голубые глаза, — ты-то не я.
С тех пор Джон варился в своей ярости и в жáре. Тилли заходила к нему только чтобы занести тарелку супа, который заранее приготовила мисс Гримшо, и заново наполнить ведро воды, стоявшее у его спального мешка. Она легонько стукала носком сапога по его ноге, проверяя, что он еще не помер, и слушала, как он недовольно мычит себе под нос. Затем напоминала ему заново смочить тряпку у себя на лбу и быстро уходила, спеша покинуть душную внутренность палатки, пропитавшуюся лихорадкой и застарелым потом.
Сегодня ночью она сидела у костра одна.
Она ела медленно. Нарочно растягивала каждый глоток. Ей пришлось вновь научиться есть медленно. В тот день, когда Датч нашел ее на обочине какой-то дороги, она умирала от голода. По-настоящему умирала от голода. Она помнила, как проглотила первую тарелку еды, что ей вручили. Даже вкуса не успела почувствовать. Зато почувствовала отголосок той сладости через час, когда ее вырвало. Мисс Гримшо стояла позади и помогала держать ее юбку.
Подав ей жестяную чашку со свежей водой, мисс Гримшо тогда сказала, что она стояла на пороге смерти.
Прошли месяцы, и она уже не боялась почувствовать тошноту или вывернуть все съеденное обратно. Пламя костра грело, ветер холодил кожу. Покой, такой редкий и хрупкий. Рядом с Форманами существовал только страх. Женщины не смели есть вблизи жара костра, отсаживались подальше во тьму, лишь бы не привлечь к себе внимания. Она закрыла глаза и насладилась прохладным ветром.
Пока она мыла свою тарелку, ветер начал усиливаться. Вскоре зачастил дождик. Когда она переоделась в ночное и завернулась в свой спальник, дождь уже лил как из ведра, а ветер задувал воду под ее навес. Даже под своим и украденным одеялами она чувствовала, как понемногу закрапывает влага.
Бог знает сколько она пролежала с закрытыми глазами без единого движения, лишь бы не пропустить еще больше воды в свой теплый кокон, и пыталась убедить себя, что она уже спит. Когда по ощущениям она пролежала дольше, чем в принципе могла длиться ночь, она села и повернулась к палаткам. Если так и продолжится, она промокнет и проснется с простудой. Тогда они с Джоном оба будут больны, и некому будет за ними присматривать. Она закуталась в свое одеяло с головой и ринулась через весь лагерь, оскальзываясь в грязи. Дождь загасил костер, и сквозь пелену дождя едва можно было увидеть тянущийся от углей дымок. Она проскользнула под полог палатки, даже не пришлось морочиться с завязками на входе.
— Джон?
Никакого ответа. Она прищурилась. Потянулась рукой, зная, что между спальными мешками стоит ящик и в нем лежит коробка спичек.
Ширх, искра, и затем стон. Джон свернулся, отворачиваясь прочь от света.
— Ай.
Голос его прозвучал глухо и гнусаво.
Тилли замерла, затем потянулась тронуть его лоб. Ледяные пальцы дотронулись до горящей кожи лба и отдернулись.
— Джон, — шикнула она, — да ты горишь!
Единственным ответом было недовольное бурчание и кашель. Тилли взяла его за плечи и помогла сесть, чтобы ему было легче дышать, даже если изнутри ее выворачивало, ведь ткань рубахи под ее пальцами была влажная от пота. Джон, все еще раздираемый кашлем, выдал что-то недовольное, похожее на хнык, сморщился и закрыл глаза ладонями.
— Болит.
— Где болит?
Он не ответил. Когда кашель стих, она помогла ему снова лечь, окунула тряпку в воду, выжала и прижала к его лбу. Он ответил тихим недовольным скрипом.
Она села на колени, выпрямившись. Он снова сморщился и надавил ладонью на лоб.
— Голова болит?
Несчастное «мгм».
Она погасила фонарь и устроилась на спальном мешке рядом. Ей не следует засыпать сейчас. Нужно присматривать за больным.
Вскоре она прилегла. Просто чтобы было немножко удобнее.
.
.
.
Она проснулась спустя сколько-то времени. Сколько именно, никак нельзя было определить. На загривке и с обратной стороны коленей скопился пот.
Что-то было не так.
Она с недовольным стоном поднялась, вытащила себя из теплого спальника и сонно отдернула полог палатки. Слабые узелки разошлись без усилия. С небом творилось что-то неправильное. Черные облака были испещрены бороздами болезненно-зеленого цвета, какой остается на коленях, если бухнуться в траву. Дождь перестал. Воздух был неподвижен. Ни один сверчок не подал голос. Ни одна цикада не запела. Весь мир затаил дыхание.
Ее грудь объяло чувство ужаса, бесформенное, но густое. Она натянула одеяло на плечи. Инстинкты не давали ей сойти с места. Как и всякая живая тварь вокруг, она замерла в молчаливом ожидании.
Ударила молния. На мгновение мир превратился в черно-белую фотографию, которая еще только начала проявляться. И в этой вспышке она разглядела, как облака стягивались вниз, словно веретено, и тянулись к земле ищущей рукой, стремящейся сбежать с небес.
Все поглотила тьма.
Еще одна вспышка.
Нить облаков коснулась земли и взметнула облако пыли.
В тот момент она поняла. Ей не доводилось видеть его вживую, но она слышала рассказы. Целые города уносило. Всякое свидетельство жизни человека — исчезало. Это было торнадо.
На мгновение она остолбенела, но ринулась обратно к своему спальнику, практически кинулась на Джона и стала трясти изо всех сил и кричать ему в лицо. Тот ответил тихим кряхтением и отвернулся.
— Джон, просыпайся! Та-там вихрь! Джон, там вдалеке вихрь!
Эти слова заставили его проснуться и сесть.
— Что? — прохрипел он.
— Сюда, — она взяла его горячую руку и потянула, чтобы он встал. Они сделали шаткий шаг и отодвинули полог тента. Мир снова осветила молния. А вот и оно, прекрасно различимое и даже увеличившееся в размерах. Тот же ужас, что испытывала она, отразился на в серо-карих глазах, блестящих от лихорадки.
— Оно… как-нибудь изменилось? После того, как ты его увидела в первый раз? — спросил он огрубевшим голосом.
— А?
— Хозия говорил, что если торнадо визуально никак не меняется, значит, оно идет прямо на тебя.
— Я… не уверена… кажется, оно не двигалось.
Она ждали, не смея сдвинуться с места. Молния успела ударить еще трижды и осветить вихрь. Он оставался на том же месте, разве что, может быть, в последний раз немного увеличился.
— Дерьмо.
Джон вернулся внутрь, взял свои сапоги. Температура сыграла с его чувством равновесия злую шутку, и он повалился на землю. Тилли предложила помощь, но он отмахнулся. Глупая мальчишеская гордость не позволила.
— Иди обувайся.
— Что?
— Мы убираемся отсюда. Торнадо идет прямо на нас, — от его слов у нее внутри все скрутило. Увидеть вихрь издалека, почувствовать его далекую силу и остаться неприкосновенным — это одно. И совершенно другое — услышать его реальную угрозу из чьих-то уст.
Джон натянул плащ, доставшийся ему с плеча Артура. Плащ все еще был ему слишком велик, и мальчишеские руки тонули в рукавах. Она обулась. Никто не успел купить ей теплой одежды, хоть все и клялись, что обзаведутся ею, едва повеет холодом.
Джон схватил свое седло и закинул его на спину лошади. Попытался закрепить его и раздраженно вздохнул, когда вспомнил, что все ремни подтянуты по меркам Пенни, а для этой лошади они маловаты. Теперь придется тратить драгоценное время на это, пока Тилли за его спиной переминалась с ноги на ногу. К тому же, он никогда не седлал лошадь сам, но он очень постарался. Это ведь примерно как затягивать ремень на себе, правда? Он лихорадки его руки ослабели, а от дождя кожа седла стала скользкой. Как нужно затянуть, чтобы не перетянуть? Артур сам затягивал ремни седла на Пенни, а Джон был слишком ликовал, чтобы обращать внимание на тонкости. Артура тут сейчас не было. Тут не было ни Датча, ни Хозии, ни мисс Гримшо. Джону Марстону пятнадцать, и он тут сейчас старший. Может, он старше всего на полтора года, но тем не менее. Он бросил взгляд через плечо: Тилли оглядывалась, следя за приближением шторма огромными от страха глазами, и вцепилась в одеяло на своих плечах так, что костяшки пальцев побелели. Впервые в жизни кто-то целиком полагался на него.
Когда он наконец решил, что неплохо закрепил седло, он побежал к другим лошадям. Два больших шайра, что обычно тащили фургон, стояли на привязи. Он отвязал первого от дерева и хлопнул ладонью по крупу, посылая вскачь.
— Что ты делаешь? — спросила Тилли.
— Отпускаю. Мы не можем взять их с собой, но они заслуживают шанс спастись, — пояснил Джон и отправил восвояси второго коня, который уже начинал паниковать. Ветер крепчал. Он поколебался, но прогнал и Пенни. Он мог только понадеяться, что они не пропадут.
Она запрыгнул на спину своей новой кобылы. Она оказалась выше, чем он привык, и от усилий устроиться в седле перед глазами все прыгнуло и почернело. Температура у него не спадала со вчерашнего дня, но сейчас всплеск адреналина позволял отогнать слабость на задворки сознания. Артур не позволил бы небольшой простуде замедлить себя, и он не позволит тоже. Еще секунда, чтобы устроиться как надо, и он протянул руку Тилли, помог ей забраться и устроиться позади него. Последний взгляд на лагерь — и он дал пятками по бокам лошади, посылая ее в галоп. Он не знал точно, куда они направляются. Куда угодно, прочь с пути торнадо.
Они неслись по равнине. Дождь только усиливался, вскоре за стеной воды практически ничего нельзя было разглядеть. Джон опустил голову, защищаясь от ливня. Тилли прижалась сзади. Ее кулачки вцепились в его пальто на плечах, щекой она вжалась между его выступающими лопатками. По ее спине лупил дождь, а лицо грел жар больного тела.
— Смотри! — крикнула она и указала пальцем через его плечо. С ее руки катились ручьи ледяной воды и скатывались ему за воротник, прибавляя ко всему дискомфорту холод. — Это огни?
Джон закрыл глаза от ливня, приставив ладонь козырьком. Через серую пелену едва проглядывали оранжевые точки света. Был ли это правда признак жизни или их общий мираж, порожденный отчаяньем, он не знал, но он повернул лошадь и погнал на эти огоньки. К ливню присоединился град, и он шикнул, когда крупная льдинка стукнула его по виску. Звон в голове тут же усилился. Борясь с ветром, Тилли задрала одеяло, чтобы защитить их головы. Вскоре впереди проявился силуэт здания.
Это была церковь. Во тьме можно было разглядеть покосившуюся колокольню. Джон спрыгнул с лошади, и его ноги проскользили в грязи. Он поскорее помог Тилли слезть, и тут дерево всего в нескольких ярдах от них ударила молния, расщепив ствол. Поле озарилось белым и голубым. Кобыла взвилась на дыбы, вращая глазами. Джон оттащил Тилли подальше от взмахов ее копыт, а лошадь развернулась и исчезла во тьме.
Вход в подвал заброшенной церкви был закрыт старыми дверцами, потрепанными временем. Тилли попыталась потянуть дверцы на себя.
— Заело!.. — крикнула она, но звук ее голоса разорвало и унесло ветром.
Джон встал рядом, едва не оскользнулся на размокшей грязи. Казалось, сама земля дрожала. Он взялся за одну из ручек, и они дернули вместе. Он напряжения у него за глазами растеклась раскаленная боль, но адреналин не позволял упасть. Створки заскрипели, ржавчина поддалась, и дверцы распахнулись с таким звуком, будто кричали.
Во тьму подвала тут же ринулся воющий ветер. Темный проем напоминал пасть затаившегося существа.
— Заходи, живей, ну! — гаркнул Джон сорванным голосом.
Еще одна вспышка молнии — близко, слишком близко — осветила мир жестким белым светом. На мгновение Тилли рассмотрела торнадо вблизи. Оно стало еще шире, подпирало небо, будто гигантская печная труба.
Ей не нужно было повторять дважды.
Тилли влетела в подвал, сложившись пополам, зажав юбки в одной руке, второй держась за каменную стену. Джон шел сразу за ней. Он закрыл старые двери за их спинами так, что с потолка посыпалась известка вперемешку с грязью. Дверцы тряхнуло, будто вслед за ними сюда пытался прорваться монстр.
И затем тишина.
Тилли резко хватала воздух ртом, почти задыхаясь. Она прижалась к холодной каменной стене спиной. Руки дрожали так, что ей пришлось переплести пальцы, чтобы попытаться успокоить дрожь. В подвале пахло землей и чем-то давно стухшим. Где-то размеренно капала вода.
Джон запер дверцу, после чего прилип к стене и сполз на пол. Мокрые черные волосы распластались по лицу.
Наверху шум стоял такой, будто над ними несся груженый поезд. Потолок стонал, с него продолжала ровными тонкими ручейками сыпаться пыль, липшая к их мокрым волосам и плечам. Что-то влетело в церковь над ними, отчего древесина стала трещать со страшным звуком, потом где-то разбилось стекло. Тилли дернулась, руки взлетели, чтобы закрыть голову.
Рука Джона вслепую нашла ее плечи и надавила.
— Закрывай голову!
Она тут же послушалась, свернулась рядом с ним, подтянула колени к груди. Двери заколотило, и Джон вскинул вторую руку придержать их, боясь, что они распахнутся и ветер ворвется сюда.
Рев стал оглушающе повсеместным.
Тилли заставила себя открыть глаза.
Лицо Джона было белым, губы растрескались, пот приклеил волосы ко лбу. Он выглядел кошмарно. Они встретились взглядами.
— С нами все будет хорошо, — крикнул он, перекрывая рев ветра. Как будто она должна была поверить, чтобы он тоже смог поверить.
Его слова перебил еще один удар наверху. Шум торнадо дошел до предела, превратился в апокалиптический вопль, а потом медленно, постепенно, начал угасать.
В конце концов все вокруг перестало трястись и качаться. Рев утихомирился до далекого воя, потом просто до шума ветра, потом остался только дождь.
Вернулась тишина. Насквозь мокрая одежда высасывала из них тепло, их начала бить дрожь.
Очень долго они не смели шевельнуться.
Джон наконец решился отпустить дверцы. Теперь, когда бороться было больше не с чем, силы покинули его. Он обессиленно откинулся назад.