Work Text:
Амбарусса видели огромного орла издалека, возвращаясь с охотниками вдоль озерного берега, — и не приглядывались, лишь отмечали его краем глаза. Орлы появлялись порой со стороны белых пиков восточного нагорья, из-за Сириона. И если это те же птицы Манвэ, что селились на Пелори, — нет причины думать, что нолдор им хоть сколько интересны.
Митрим и синдар, впрочем, тоже.
Иногда орлы хватали скот с лугов у Сириона и на Ард-Гален, домашний порой тоже. Никто им не препятствовал — самый вид огромных птиц отпугивал что орков, что волков и прочих опасных тварей, а орлов немного.
Потом Амрод обернулся, Амрас следом — орел приближался, снижаясь к их берегу, и что-то в его очертаниях было беспокойно неправильным. Амрас послал лошадь вперёд прежде, чем додумал. Брат даже слегка отстал.
Он мчался по самой кромке берега, мимо полей, шатров и домов, криками предупреждая встречных. И боялся, сам не зная, вести от Валар — или что никакой вести нет. И ещё, ненароком — не выстрелит ли кто. Гнал лошадь на пределе сил. Переполошил, наверное, всех позади.
И удержался, не отстал — орёл снижался прямо возле лагеря... города, найдя сверху цель. Амрас знал, где луг, на который сядет даже огромная птица. Даже с кем-то на спине. Он вырвался на приозерный луг раньше, чем сел орел, — и вот он гасит тяжёлый полет торопливыми взмахами крыльев и касается, а они с Белолобым почти взлетают по лугу к нему — к ним — вверх, опережая всех, бегущих от домов, изо всех сил не думая о том, кто — им послание на орлиной спине.
Орёл был огромен — даже в Амане он не встречал таких. Изогнув шею, он обернул огромный глаз к нему, Амрасу, безошибочно, одному из едущих верхом и бегущих.
Квэнди прятались в перьях, виднелась лишь темноволосая голова одного, а очертания взлохмаченных перьев говорили о двоих. Потом длинное крыло отчасти распрямилось, касаясь земли, — и квэндо в лёгкой тунике почти съехал на землю с тем, в плаще, кого он держал на руках...
...Амрас слетел с Белолобого, по линии взгляда, вместо стрелы, и в цель угодил: туда, где один касается земли, и мотается у него на руках тяжёлая голова другого...
...готов был на все: хоть ловить, хоть не дать сбежать, хоть допросить на месте...
— В тепло его, скорее, — сказал Финдекано, бледный, пыльный, едва узнаваемый, со следами мокрого на щеках и копной спутанных волос.
Второго Амрас не узнал. Глазами. И оттого не понял сразу, почему послушно протянул руки и подхватил длинное тело, закутанное в плащ. Спутанные волосы, землистого цвета лицо, вваленные немыслимо щеки, скулы проступили сквозь кожу, и руки Амраса дернулись ещё, ожидая напряжения, которого не было. И нестерпимо долгое, еле ползущее время Амрас пытался понять, что он делает, и кто это может быть.
Потому что ну не может же.
Эльдо не может...
Квэндо не может...
Сколько там того квэндо.
При его-то росте.
Чьем росте-то...
Профиль был знаком, когда пола плаща откинулась...
...цвет волос намеком сквозь грязь.
Амрас не закричал, когда понял разумом — только руки затряслись.
Рядом раздался свой же голос, привел в чувство — это Амрод благодарил Великого Орла, спокойно — и отчаянно мешая высокие слова с обыденными.
Амраса хватило на то, чтобы коротко склонить голову и посмотреть в смоляно-желтые птичьи глаза, открывая молча: обнял бы, будь руки свободны.
Унял дрожь в них.
«За мной его тоже», — бросил Амроду.
Белолобый склонился на колени сам, умница. Не бежать, велел ему Амрас, только шагом. Не тряси.
Ему все не верилось — и когда он спешил в дом целителей, распахивая двери ногами, как мальчишка, и когда укладывал его на постель под застывшими взлядами, Амрас все боялся назвать его по имени. Потому что станет ещё страшнее. Потому что не может такого быть с квэндо, с эльда... а с его братом так совсем не может быть...
Это... измученное создание... не может...
Его брат никогда не был таким лёгким.
Руки все знали лучше него. Тело все знало лучше — Амрас нес его бережно, положив бессильную голову себе на плечо, бережно опускал на постель, подкладывал свёрнутую подушку с другой постели под окровавленную руку, замотанную в обрывок рубахи и умело перетянутую шнуром для ворота. Ещё на ходу требовал воды, полотна, мирувора, одеял.
И не верил.
Потом утешал себя, что хоть сделал все, что нужно.
Лекарь остановил его, когда Амрас хотел дать лежащему глоток вина из своей фляги.
— Мы все сделаем, кано Амрас, — сказала Эрвейн Кремневый Нож с другой стороны постели. Ее пальцы уже распутывали шнур-перетяжку, и на полотне должна была проступить новая кровь, а ее не было. — Вымоем, перевяжем. Сядь вон там. Его донесли живым.
Внутри что-то хрустнуло и сломалось.
Все это время Майтимо был жив.
Все это время.
— Что нужно прямо сейчас? — спросил он вслух.
— Бодрящих настоев на всех, — попросил Альведин Игла, здешний. — И еды, никто не уйдет, пока все не станет...
— Или хорошо, или ясно, — закончила за него Эрвейн. — Рана чистая, свежая, перевязана сразу. Самая меньшая из бед.
— Все будет очень скоро, — сказал Амрод от двери. Он вручил Альведину свою серебряную флягу с мирувором и, ухватив брата за плечо, вывел наружу.
Поодаль переговаривались прохожие.
А Финдекано в плаще Амрода сидел на земле у входа и отчаянно зевал. Амрас посмотрел на него — и как прилип глазами. Та же пыль — черно-бурая, на белой когда-то нижней тунике, на коже, особенно на руках и шее, в каждой складке кожи и одежды; покрасневшие глаза с той пылью в уголках; недавно и безжалостно истертые сапоги, и та же черная пыль в надрывах и царапинах; дорожный мешок за спиной, тощий, налуч и колчан, оба пустые, и привязанный к мешку — нет, что, всерьез? — кожаный чехол маленькой дорожной арфы. Светлый. Был.
Пыль Амрас узнал.
— Арфа на десять струн или на девять? — спросил он рассеянно.
— На двенадцать, — грустно ответил кузен.
— Съел бы ты ее последней... Есть? Пить? Спать? — Амрас протянул флягу вина. Финдекано сделал один глоток, второй, с усилием остановился.
— Сейчас не засну.
— Тогда к Макалаурэ. Затем остальное. Гонца на северный берег отправлю.
— Что-нибудь проглотить прямо сейчас. Не сухари.
Амрод огляделся — но охотников не было. Только оруженосцы их догнали, и теперь обтирали травой взмокших от безумной скачки лошадей, всех четырех.
В седельной сумке, Амрас помнил, оставались хлеб и сыр с травами. Финдекано тихо сжевал их на ходу, пока ехал за спиной Амрода в Большой дом.
Потом, в зале, едва появился Макалаурэ, первое, что сделал Финдекано, — потянул меч из ножен. Амрас напрягся, но это был лишь обломок длиной ладони в полторы. Лучшая сталь Второго дома, не узорная — слоистая, расщепилась криво, будто деревяшка, острый кусок лезвия торчал вперёд.
Загустевшая кровь, небрежно стертая, ещё осталась на нем.
Макалаурэ замер на полушаге и полувдохе.
— Живой, — сказал Амрас, и тот медленно вдохнул. — Рука.
— Выбора, — Финдекано тоже неловко втянул воздух, — не было.
Он рассказывал, словно кашлял. Может, от пыли саднило горло.
И пока говорил, пил все, что подавали, мелкими, бережливыми глотками, не разбирая вкуса.
Амрас потом довел его до банной комнаты сам. И гонца Нолофинвэ отправил сам.
Он все думал о черной земле и черной пыли на севере Ард-Гален. Вокруг Тангородрима.
***
Когда сон и явь перестали смешиваться...
Наверное, не так.
Снов почти не было, и он благодарил за это постоянно, хотя бы в мыслях. Не совсем понятно, кого...
Нет, тоже не совсем верно.
Где-то вокруг было это смутное знание, воспоминание: песня, вспышка чуть другой боли в руке, полет, лицо Финдекано, прикосновение рук без боли. Не умещалось внутри него. Витало вокруг, подпирая его, будто костыль или трость. Он то был, то его почти не было, и он уже узнавал вкус питья, после которого уходили сны и приходило забытье, мягкое, как черная шерсть.
Часть его ещё пыталась быть настороже. Напрягать все тело, ловя равновесие. Ловить шаги, звуки, искать глазами лица, затаиться, лишь бы понять, откуда ждать новую боль, когда она вернётся. Другая часть, почти животная, бессловесная, знала иное: сон, тепло, время без сильной боли — это безопасность, забудь все, лови теплое забытье, чувства мягкого под собой и над собой, питья на губах, вкуса отвара трав и отвара зёрен — пей, пока дают, забудь обо всём, не думай, береги силы.
Да их почти и не было, сил. Даже на то, чтобы открыть глаза лишний раз.
Тепло, пища, мягкость кровати отобрали его последние силы, заперли в неподвижном теле, оплели тяжестью. Не называя это словами, он знал про себя, что явись опасность, явись злая боль, и он бы немного сил ещё нашел, хотя бы на крик, на отказ, на слова, на слезы, выцедил бы из костей. Но в безопасности, в мягкости, где есть питье и тепло, тело взяло над ним почти полную власть. А сам он затаился внутри тела, выжидая, надеясь, веря, но все же не доверяя до конца.
Голоса квэнди звучали вокруг него, приближаясь и отдаляясь, открытые, чистые, без криков и хрипов, — он слушал их, словно музыку, словно колыбельную, едва вникая в слова, успокаиваясь от самого голоса.
Прикосновения соединяли его с жизнью — мягкие руки, приподнимающие голову, чтобы влить немного питья, меняющие повязки, бережно и без зла причиняющие малую боль ради успокоения... Тело тянулось к ним, вряд ли заметно со стороны. Он ждал их и дожидался, как воды, как отвара зёрен, даже больше.
...когда боль оглушала и тело переставало сопротивляться, руки тех, кто причиняет ее, тоже становились единственным островом живого тепла без боли...
Он вздрогнул, сбрасывая клок воспоминания, сбегая в здесь и сейчас. Оно клубится там, позади, невыносимое сейчас — и сама слабость оберегает его, тело не тратит силы на память, оно затаивается, отбрасывая непосильное.
Возвращается теплая рука, вытирает проступивший пот на лбу, накрывает мягким, бережно касается правой руки, тяжёлой, уложенной словно бы отдельно от тела между чего-то плотного, а потом его мягко берут за левую ладонь. Привычно. Он сжимает пальцы в ответ, или думает, что сжимает, но все же пальцы его вздрагивают.
Он поднимает тяжёлые веки — и несколько мгновений видит знакомое лицо, целое, гладкое, правильное, чистое, черные волосы, тоже чистые и расчесанные, так приятно на него просто смотреть, узнавать, даже не называя по имени. Аванирэ его тоже чувствует, подобие лёгкого прикосновения, лучше бы его не было, но пустяк. Всё спокойно. Можно спать дальше. Не нужно шевелиться.
«Майтимо», — голос этот всегда был музыкой, а сейчас ещё больше. Он сжимает пальцы снова, едва заметно, и закрывает глаза. Голос звучит над ним, слова нет сил разобрать, он слушает только звуки. Когда слова сменяются тихой песней — это лучше всего. Приходит спокойная темнота, но где-то за ней песня ещё слышна и держит его, словно за руку.
***
Стол и кресло во главе были с северного берега. Здесь ним успел посидеть отец. Здесь был Майтимо. Теперь Макалаурэ. Сколько ещё ему тут быть?
Тьелкормо чуть из него душу не вытряс, когда узнал. Да и собираться было не слишком нужно.
— …Когда Майтимо окрепнет, я ему сам расскажу.
— Я все сказал, — в настоящей ярости Тьелкормо был не когда кричал и крушил что-то, а когда внезапно успокаивался в разгар этого и заговаривал холодно и ровно. — На себя он вину берет. Я второй старший здесь. И за то, что не собрал своих и не ушел за ним на север, буду отвечать сам.
— Ненавидеть он будет одного меня, — сказал Макалаурэ, усмехаясь.
— Глупец, — фыркнул Куруфинвэ. — Каждый из нас мог решиться. Не решился никто. Хотя именно ты убедил нас — это верно.
— Я говорил, и я повторяю. Я не мог потерять ещё пятерых.
— ...Но именно мы — позволили себя убедить, — закончил Тьелкормо холодно. — Младшим ты ещё мог приказать и убедить глубоко. Но не мне.
— Он нас выгораживать собрался, — Амрод сказал это вслух.
— Плохо получается, — согласился Амрас. Опёрся тяжело на стол. — Я видел чёрные поля вокруг Тангородрима. Ходил там и с разведкой, и с погоней. Думал — что я найду, если их пересечь. Но не сделал этого. А он — сделал.
— И про сберечь войско тоже не нужно вспоминать, — Куруфинвэ в последние несколько лет научился усмехаться — криво, нарочито некрасиво, вот как сейчас. — Видел я это войско недокормленное. В твоей тунике и в плаще Рыжих. То-то в Ангамандо перепугались — все разбежались.
— Да, — согласился Макалаурэ. — Потому что я не дал вам с Турко уложить свои отряды под воротами Ангамандо. Вам стало бы легче сложиться там вдвоем?
— Хорошо ты в нас веришь, Кано.
— Вы все видели, кто помог Финдекано. Кто из нас получил бы помощь от птиц Манвэ?
— Не так, — сказал Амрас, и все обернулись. — Ты не так спросил, Кано.
Амрод уже все понял.
— Кто бы из нас, — медленно договорил Куруфинвэ, — об этой помощи попросил? У тех, кто нас оставил?
Они молчали.
— Знаете, когда Финдекано попросил о помощи? — без выражения сказал Макалаурэ. — Когда понял, что ничего не может сделать, и решил сделать то, что Майтимо просил. Убить его.
«Мы уже это сделали, — Амрас закрылся даже от близнеца. — Я сделал. Когда повернул с чёрных полей».
У каждого из пяти — свое чёрное поле.
***
Финдекано пускали везде, по первой просьбе, по первому жесту. Ну, положим, его не пустит Куруфинвэ в свои мастерские и оружейни, или Морьо на склады, но тот пока не пытался. А сюда он пришел, сразу с дороги и не сменив одежду.
— Да, все время, — ответил Макалаурэ на незаданный вопрос, отложив списки. — Узнает, молчит, спит. Иногда даёт понять, что слышит. В одиночку спит беспокойно, там всегда сторожат. Мы, лекари, ученики.
Финдекано кивнул. Снял с пояса кожаный футляр для писем.
— Если так будет долго...
— Если он не очнётся через десять лет, ты найдешь его на прежнем месте. Я могу хотя бы позволить ему выспаться.
— Северный берег тоже ждёт. После моего рассказа, и особенно после твоего о попытке удержать Феанаро — ему сочувствуют. Финдарато хочет помочь. Он много... работал.
— Пусть едет.
Финдекано снова кивнул и вышел. Комнаты, в которых он спал тогда, с тех пор держали всегда готовыми для гостя.
Письма — дорогое удовольствие. Пергамент дорог и ценен, бумага из травы груба, и ее тоже мало, она вся уходит на хозяйственные записи. На пергаменте было только письмо Нолофинвэ — большое, отстраненное, рассудительное письмо эльда, который только недавно выдохнул снова. Прочие записки — на бумаге, примерно такой же торопливой выделки, угольными и свинцовыми карандашами.
Макалаурэ закрыл глаза и перебрал письма не глядя. Открыл самое теплое и откликнувшееся. Финдарато. ...Как же иногда невыносим в своем стремлении понять совершившееся.
Добавил в список его имя с наказом пропускать немедленно.
***
Обычно он плавает в полусне, а в теле его блуждает боль — она начинается издалека, как эхо, и приближается шаг за шагом. Ничего пока что нельзя поделать — лишь следить за ней и ждать. Она никогда не повторяется сразу, вспыхивает там и здесь, чтобы угаснуть и вернуться, и снова, и снова, и он не понимает, что она такое и отчего.
Временами его хватает на то, чтобы выплыть немного из сна и бессловесности — выпить воды, посмотреть в глаза тому, кто подносит еду и питье, или меняет повязку, или держит за руку. Это отвлекает. Это, он нашел слово — возвращает. Боль от смены повязок и от потревоженной руки иная — определенная, явная, как маяк, как рука, на которую можно опереться. И тогда он понимает, где находится. И даже порой возвращаются слова, и он мысленно называет имена.
Сейчас он видит светлые волосы, стянутые наскоро плетеными шнурками, и широкую сильную ладонь, в которой его худые пальцы теряются. Это тепло указывает дорогу — для начала говорит ему о том, что у него есть это тело и эта рука. Чужая рука — теплее и более настоящая, чем своя.
У Турко запали щеки, скулы очертились резче, на щеке след незнакомого шрама, и этот след жизни без него тоже успокаивает — она существует. На руке его тоже следы, уже затягиваются, словно волчьи клыки почти сомкнулись, но рука вырвалась из них в последний миг. А ещё Турко кажется очень большим — и возвышается над ним, словно это он взрослый старший брат.
Стучат когти по полу, вырастает сбоку Пёс и шумно обнюхивает его. Где-то в горле Хуана рождается тонкий звук, выражающий тоску, печаль и радость одновременно. Пёс сдержан и не кидается с восторгами — он кладет голову на кровать, шумно вздыхает и утыкается ему в плечо. Теплое дыхание словно очерчивает его самого — плечо, щека, ухо, голова. Голове чего-то не хватает, дыхание Пса легко достигает кожи.
Турко ловит его взгляд и едва не подпрыгивает. Очень хочет спросить, все его тело об этом кричит напряжением, устремлением вперёд — а потом Турко сдерживается, садится прямо и только берет его руку в ладони.
Ему удается сжать пальцы в ответ, они повинуются нехотя, не сразу. И дальше Турко все же спрашивает о чем-то — но он не не может разобрать слов, он слушает голос: искренняя радость, которую удерживают волей от бурных проявлений, и такое же волнение. И улыбка. Ее очень много, радостной и неуверенной разом. И он откликается почти невольно — губы вздрагивают от усилия и попытки ответить, повторить... Чего-то не хватает при этом, особенно когда удается губы хоть немного растянуть. Щеки напрягаются, словно руки в отчаянном усилии... Обрыв. Эхом — страх. Но провала нет — есть теплые руки вокруг его ладони.
А затем теплый язык проходит по его шее, щеке, уху раз за разом. И он снова делает усилие, чтобы улыбнуться.
Турко умолкает ненадолго, делается задумчивым — и начинает негромко петь. Он знает эту песню, точно знает — не в силах вспомнить слова, вспоминает костер, вокруг которого сидят они все, теплый и безопасный свет, звёзды на северном небе и вкус горячего вина на губах. И хватается за теплую, сильную руку и за эту память, отбрасывая все прочее. Ничего больше нет. Только то, что он чувствует прямо сейчас. Только песня и то, что она навевает, мягко и без слов.
***
...В следующий раз он выплывает в явь на звуки совсем других голосов. Тоже тех, что не могли быть. Теперь сразу двух. Потом приходит привычная боль — новые руки прикасаются к плечу, ощупывают его — и Майтимо сразу и явно осознает, что рука его запрокинута за голову и лежит, обложенная чем-то плотным и мягким. Глаза открываются сами.
Боль опять собирает вокруг себя и приносит ясность. Удается открыть глаза — только свет слишком яркий, режет глаза до слез... Он различает, что у постели сидит Финдарато, который его осматривает, за ним двое целителей, в ногах стоит Финдекано, скрестив руки, а по другую сторону — Макалаурэ. И слова вдруг ненадолго обретают смысл. Не сразу — смысл медленно проступает из шума, как очертания из темноты.
— ...очень медленно и постепенно, чтобы не было сопротивления мышц...
— ...каждый день слишком часто. Через день самое меньшее.
— Майтимо, — говорит Макалаурэ, и все умолкают.
— Слы...шу, — отвечает он беззвучно, в надежде, что его шепот разберут. — Пока... слышу.
— Что мы сделали? — Финдарато слева думает вслух, и целители переглядываются, жестами что-то воспроизводя.
Потом вспыхивает понимание — правда вспыхивает, Майтимо видит, как догадка освещает лица изнутри, и глаза сияют на мгновение. Он смотрит, не отрываясь, и наслаждается. Свет режет глаза, слезы катятся по щекам.
— Я причинил ему боль, — это говорит Финдарато, но словно бы озвучивает одну мысль на троих. Голос идёт будто со стороны. — И это вдруг вернуло ясность сознания.
— Потому что без нее тело не сопротивляется, нет нужды, — дополняет голос Финдекано.
Майтимо улыбается снова, и на это требуется меньше сил, чем раньше. Над ним склоняется Макалаурэ, сквозь его улыбку светит усталость и много другого, неназванного. Брат что-то спрашивает, терпеливо повторяет, пока не удается поймать смысл.
— Понимаешь меня? — вот что говорит он.
— Да, — и неважно, что проблесками.
— Спи сколько нужно, — говорит он. — Все будет в порядке.
Боль в плече тем временем уходит в глубину, растворяется в непонятных отголосках, слабость наваливается снова, и Майтимо словно тонет в пелене собственного тела. Нужно что-то сказать. Сейчас. Он пытается поймать мысль, пока слова не разбежались.
— Спой мне, — говорит он почти внятно прежде чем закрыть глаза. А затем ловит мысль за ускользающие слова: пока не нужно спешить.
***
Теперь они все приходят петь. От Макалаурэ до целителей, которые напевали негромко, перевязывая Майтимо руку или заново устраивая ее на подушках. Иногда он что-то шепчет в ответ, и обычно невпопад.
Амрас поет всю ту чепуху, что они на ходу сочиняли на охоте — тогда, когда ещё учились с Турко, или удирали в лес сами и с приятелями детства. Или выдумывает новую сам.
Турко ещё до того понял и сразу говорил, что слова неважны. Только голос, только песня.
Иногда поющие замолкают, чтобы дать отдохнуть, а позже становится понятно, зачем оно нужно. Потому что проходит какое-то время — и Майтимо непременно выплывает из своего полусна. Глаза его блуждают — начинают блуждать ещё во сне, под закрытыми веками. Глубокий сон и покой первых дней, когда он не просыпался совсем, закончились. Теперь он спит урывками, просыпаясь и снова проваливаясь в сон, и даже во сне ищет что-то взглядом. А потом время от времени стонет сквозь зубы, и длится это стража за стражей. Сонные настои действуют, но удивительно недолго, а слишком сильные зелья целители давать просто боятся.
Ясность сознания и взгляда приходит к нему обычно когда перевязывают и тревожат руку. Теперь это время от времени делают нарочно — именно для того. Амраса это каждый раз пугает. Сонное лицо Майтимо заостряется и замирает, глаза внезапно открываются — жутко ясные и внимательные, схватывающие разом все вокруг и измеряющие неизвестной мерой. И ещё в них порой мелькает то, что Амрас раз за разом относит к себе, особенно когда ловит этот ясный взгляд. И видит, как тот вспыхивает от сдержанного гнева на мгновение.
Однажды, думает Амрас, ещё не очень скоро, однажды он встанет — и мы получим все то, что заслужили. Полной мерой.
Но это будет потом.
Сейчас ещё один миг ясности и намеренной, даже отмеренной целителями боли: перевязанную руку, закинутую вверх, ещё немного отводят в сторону и подпирают свернутым полотном и небольшими подушками. И миг этот надо использовать.
Финдарато мягко берет Майтимо за здоровую руку и начинает задавать вопрос, по многу раз терпеливо повторяя чуть разными словами: ищет те, что сложатся в понимание. В этот раз он терзает уши Амраса, спрашивая про сны, — и даже получает ответы, хотя и не слишком внятные.
— Мне снится... что она болит, — выговаривает Майтимо без голоса. — Снова давит. Снова болит. Издали. Потом все ближе. Словно.. не там. Везде. В тишине. Если она.. тишина.
Амрас запускает зубы в костяшку пальца и останавливается, чувствуя кровь на губах. Он не лекарь, тем более не лекарь душ; мысль о том, что Майтимо обезумел, пугает его почти как мысль о том, чтобы его потерять. Но Финдарато словно воодушевляется, словно даже что-то понимает.
— А так лучше? — переспрашивает он, держа левую ладонь Майтимо обеими руками. Тот прикрывает на мгновение глаза в поисках слова — для сознательного усилия.
— Опора, — отвечает он наконец. — Якорь. Маяк. Тоже. Да.
И вдруг ответ обретает и для Амраса смысл, укладываясь частью узора. Его ужас утихает — это не безумие, это что-то вроде частей перепутанных ответов, сигналы, которые просто он сам не сразу понимает. Ну, он решает думать именно так и стоять на этом, пока обратное не доказано неопровержимо.
Если в тишине нужны опора и маяк, надо ими быть.
А кого из них Майтимо ненавидит больше, разберемся потом. Когда пойдет без опоры.
Перевязки закончены, Амрас отодвигает Финдарато и садится прямо на постель. Рука Майтимо горячая, он совсем немного меньше бледен, чем раньше.
...было же наоборот когда-то. Когда он, Амрас, упал с дерева и сломал ногу. Самый большой и старший брат, больше даже, чем Турко, приходил его навещать и рассказывал что-то веселое и нелепое...
Воспоминание он отогнал, а вот песню вспомнил как раз оттуда. Про зайца, который решил стать птицей и строил то на одном, то на другом дереве гнездо, а птицы его прогоняли. Чем она была хороша — можно было перечислить всех птиц и все деревья по памяти.
Турко пришел ночью, когда очередь в песне дошла до дурнопахнущего можжевельника. На руке у него сидела сонная зарянка, нет, заряник, а в ладони он сжимал несколько крошечных улиток. Высадил птичку на оконную доску, заряник посвистел благодарно и щёлкнул первую улитку.
— Иди, отдыхай, — сказал Турко. — ...заяц.
***
Он всюду опоздал, думал иногда Келегорм.
Он опоздал к отцу. Пришел бы раньше на хоть пригоршню времени со своими, не задержался — не было б этой вечной пустоты теперь.
(...был бы поединок отца с Ноло, быть может?)
Он опоздал с помощью для Майтимо тогда. Только мертвые тела подобрал, и сразу видел, кого нет.
Он опоздал встать и уйти, хоть самому, хоть с отрядом. Тратил время на споры с Макалаурэ до хрипоты, а потом подчинялся. Смотрел на чёрные стены, на чёрную землю — и не он пошел по ней в одиночку.
Он опоздал даже к птице, он-то! Только издали видел.
(К Кирдану ты успел, но это же тебе неважно, верно, подумаешь — два города... Ну, если быть честным — да, подумаешь. Лучше бы на переговоры успел).
...Кажется, вот только сюда и успел, понять, что нужно. Он лучше прочих знал, как много идёт мимо слов. Как складывается язык из совсем других вещей, как говорят звуками, жестами, голосом, и как слушают тоже не слова. И потому первый понял, что Старший его слышит не так, как раньше.
В Валиноре есть смерть на охоте (молчи, закройся, я знаю, что теперь не только). В Валиноре это он и другие охотники гнали зверей порой до изнеможения в состязании выносливости, не ради мяса даже — ради полного напряжения сил, в котором сливается разум, тело и знание соперника и дичи. И это он видел изнемогших от усталости до немоты что кэлвар, что квэнди — до того, как их хоть раз увидели другие нолдор, рождённые в Валиноре.
Измученное тело, да и измученный разум, умаляются, чтобы сберечь себя: уходят в сон, замедляют ход сердца, на холоде снижают тепло в руках и ногах, чтобы согреть сердце и голову, отбрасывают ненужные мысли и все излишние затраты тела, от выделений до размышлений и переваривания пищи. Остаётся лишь то, что даёт выжить и сберечь остатки сил. Никаких сложных чувств и мыслей. Особенно в убежище.
...Это тело и этот разум (нет, Келегорм тоже не сразу назвал его, не он один, он спросил потом!) были измучены настолько, что даже части разума впали в оцепенение, чтобы сохранить себя. Его, Келегорма, слышали — но слышали не так. Не как квэнди. Этот усталый взгляд оценивал нечто — и глаза закрывались, не найдя чего-то. Это тело не отзывалось на слова — только на имя и на звуки. Потому что речь — тоже трата сил.
(И не будем вспоминать про падающего от усталости оленя в угодьях Оромэ, и свой стыд тогда за ненужные мучения кэлвар, когда захотелось показать свою силу и быстроту... Не думай, делай, что получается).
И тогда он сказал — слова не нужны, пойте, говорите все что угодно, лишь бы уверенно, мягко, спокойно. Тело заснёт в покое, наберёт силы, и уснувший разум однажды проснется. Золотой кузен потом только согласился.
Пёс тоже Майтимо успокаивал. Видимо, там... не было собак. Однажды Келегорм сам принес постель Пса и оставил у кровати.
Сегодня он подумал, что пора ставить вторую кровать — для тех, кто сторожит, будь то лекарь или князь. Можно долго обходиться без сна, но когда поёшь что-то спокойное и тихое, сон бродит рядом, и после двух дней забот и ночи песен к себе манить начинает и подстилка Пса.
Сумерки бледнели. Заряник на окне встряхнулся, тихо свистнул — и запел, как он и хотел.
«Какое славное здесь угощение, как меня приняли важным гостем, благодарю славных хозяев большого гнезда, как мне сытно и хорошо! Здесь дают пищу и укрытие от воронов! Я так спокойно пережил эту ночь!» — выводил он, повторяя на разные лады снова и снова. Кто-то начал с завистью отвечать ему с деревьев вокруг и из кустов шиповника и сирени. Целители и здесь устроили сад.
Майтимо не спал — молча следил взглядом. Даже немного повернул голову и смотрел на птицу и за окно. Улыбнулся слегка — неровно, неумело.
...Волосы ему срезали под корень в первый же день — невыносимо было смотреть на эту грязную паклю. Но вместо темной меди увидели совсем другое — серый бледный пепел и тусклую белизну по всей голове.
...совсем как у Макалаурэ. Не сразу, немного, она мазала раз за разом — пряди на висках, потом макушке, после отца, после переговоров, противостояния с ним и с Рыжими.
Сейчас Келегорм видел бледную медную полосу, проступившую на виске Майтимо. Одну.
— Знаешь, — сказал он, чтобы не молчать, — давай наружу. Ненадолго.
Показал рукой в сад, замотал его в одеяло, пристроил запрокинутую руку себе на плечо и понес.
...понял ужас на лице Амраса, что увидел, когда примчался. Тот все на руки свои смотрел украдкой. Ну, теперь не один будет так смотреть. Казалось, на руках был юный доросток вроде Рыжих, а то и старшее дитя. Пёс вскочил, беспокойно побежал рядом.
Он сбросил одной рукой на траву плотный суконный плащ, уложил Майтимо сверху. Чего-то не хватало. Поймал левой рукой Пса, уложил в изголовье и приподнял неподвижное тело, устроив полулёжа.
Майтимо улыбался несколько мгновений, глядя в небо. Потом закрыл глаза, и из-под век покатились слезы.
***
Хуана пора зачислить в лекари, шутил Турко. В целебное средство, отзывалась Кремневый Нож: прикладывать к больному, умывать, промывать раны, согревать. Особенно в саду.
Днём в сад Майтимо не выносили — у него слезились глаза от яркого света. Но пришло лето и мягкие прохладные ночи, вечером или утром — лучшее время. Можно было выставить кровать, но лекари сказали — не надо. Сад и здоровая земля тоже лечат. Не столько тело, сколько душу.
Лекарь из митрим как-то сказал Амрасу, единственному из всех братьев, тихо и с оглядкой, — все лечит, что не владения Врага. Страшным было для митрим время между приходом врага и приходом Дома Феанора на кораблях. Затворился в своем лесу Эльвэ Серебряный Плащ, назвавшийся королем всего Белерианда, собрал всех, кто откликнулся, встала чудесная Завеса вокруг — и оставил он прочих на произвол судьбы. Возвели стены вокруг своих прибрежных домов фалатрим Кирдана. Или туда, или выживай как знаешь, вот и весь выбор.
Амрас сбросил снаряжение, сапоги оставил в комнате, поспешно умылся с дороги, выбрасывая из головы заботы. Сегодня табуны, патрули и отряды охотников обойдутся без него. Поспешил к палатам целителей. Пора уже переносить брата в Опору, и покои для него уже готовы, и новый большой камин сложили, который согреет любого. А то, шутил Курво, проще уже новую Опору вокруг палат целителей построить, чем охранять эти. Вот только откладывали все — потому что сад за окном, потому что Финдарато, приезжая, привычно занимает соседнюю палату, а не гостевые покои в Опоре, и к страже вокруг уже привыкли все.
Карнистир молчал, а потом начертил и приказал построить второй дом целителей, в стороне от первого.
Солнце садилось. Эти окна выходили на запад, сад и комнату заливало теплым светом. Он вошёл торопливо, увидел Хуана, что сидел у кровати — и Майтимо, полулёжа на подушках и свернутых одеялах, рассеянно гладил серую морду левой рукой.
Кажется, когда Амрас возвращался, Майтимо выглядел немного больше живым. С шагом в несколько дней перемены были заметнее. Вот и сейчас — щеки словно бы ещё чуть сгладились, и перевязанная рука не запрокинута вверх, а вытянута в сторону. И целителей в палате нет. На столе — пустая миска, от нее пахнет бульоном и даже размоченным хлебом и варёным мясом.
Майтимо взглянул на него. Улыбнулся, сперва рассеянно. Потом взгляд его сосредоточился. И он с усилием опустил правую руку. Подушка и свёрток ткани скатились на пол.
— Это ненадолго, — сказал Майтимо тихо. Взгляд его стал внимательным и цепким. — Питьо...
Амрас привычно сел, привычно взял его за левую ладонь, выиграв себе несколько ударов сердца. Ладонь брата была теплой и напряжённой, в ней часто билась кровь, замедляясь понемногу.
— Серьезный вопрос — только один, — сказал он. — Не больше.
— Они пришли через лёд. Я знаю. Финдекано молчит. Кого потеряли там? Из...
— Никого, — откликнулся он сразу — и запнулся. — ...Эленве. И Аракано погиб — уже на этом берегу, сражаясь с орками к северу от Ламмот. Из семьи — только их.
Майтимо прикрыл глаза на несколько мгновений.
— Хочу говорить с Макалаурэ, — выдохнул он. — Не сейчас. Позже. Один свет или два, — короткие слова, расчет сил на них, вот прямо сейчас предельно ясно, что с разумом здесь все в порядке.
— Анар, — сказал Амрас, с усилием улыбнувшись. — Мы зовём его Анар. А теперь давай в сад. Хуан, вставай, тебя ждёт важная работа.
Значит, у них остаётся день или два — этого видения, что они снова вместе. Макалаурэ, конечно, возьмёт всю вину на себя, они, конечно, никто ему не позволят, так что целей для ненависти у Майтимо будет достаточно.
Не сегодня. Сегодня ещё можно просто быть рядом. Просто радоваться. Ладно, радоваться можно будет и потом, только просто уже не будет.
Хуан смотрел беспокойно, переступал лапами — догадывался.
Амрас уже привычно закутал Майтимо в одно одеяло, перебросил через плечо другое и вынес брата в сад. Кажется, брат стал не таким лёгким, как в самом начале. Что-то ещё изменилось, он не сразу понял. Осторожно усадил, бросил на землю второе одеяло — и увидел, что Майтимо теперь сидит без поддержки. А потом сам откидывается на Пса и немного улыбается.
— Я, пожалуй, петь сейчас не буду, — сказал Амрас, садясь рядом. Скрестил босые ноги — и понял только сейчас, что забыл обуться. — Тэльво вырезал по холодам новую флейту, да все не выходило опробовать ее.
— Танец цветения, — Майтимо выглядел уже немного сонным.
— Хоть весь круг урожая.
— Давай, — сказал тот. Поднял левую руку, медленно, ещё не очень уверенно. Протянул вбок, пытаясь найти собачью морду. Амрас положил его ладонь на ухо Пса, а потом заиграл.
Заряник на окне прислушался — и начал подсвистывать.
***
Маглор дотянул до вечера второго дня. Искал и находил важные дела, пока не признал, что постыдно боится идти на собственный приговор. Назвал страх — стало чуть легче. Послал дела к варгам во тьму, громко, вслух, поспешил к себе и с облегчением снял дорогой кафтан с вышивкой, сменив на простую длинную тунику без украшений. Сорвал кольца, швырнул на постель.
Снаружи затихал короткий яркий ливень, уползала на юго-восток грозовая туча, все сделалось свежим и остро пахло мокрой крапивой — норовила заполонить все насыпи возле новых домов и росла вдоль всех оград.
Стража дома целителей частью укрылась под навесом, а те, что стояли вокруг сада, радостно вымокли и теперь смеялись, вытирая оружие. Кто-то отжимал мокрые волосы, кто-то уже сбросил кафтан. Обрадовались ему и рассказали — кано Майтимо пожелал смотреть на грозу, и его кровать переставили к самому окну.
Маглор только улыбнулся и поблагодарил. Его гроза будет позже.
Сейчас она сидит у окна и смотрит на мокрый сад.
Кровать переставили. Майтимо полусидел, опираясь на груду подушек, и на окне возле него стояли две чаши. Просто сидел, опустив правую руку, лишь плечо оставалось неловко поднятым. Прикормленный заряник ерошился на ставне, стряхивая капли.
Скрежетнув стулом, Маглор сел рядом, ожидая чего угодно. От предложения убираться из земель нолдор без походного мешка и сапог до требования немедленно уступить управление и созвать совет глав домов. Совет он не разрешит, даже если Майтимо обещает лично его убить. Вот сможет прийти в зал совета при оружии и доспехе — тогда пусть убивает.
Но молчание тянулось мучительно, а Майтимо только размышлял. Временами его взгляд убегал в пространство — но все время возвращался. Что происходило в его разуме — можно лишь догадываться: ни один целитель не убедил брата открыть защиту мыслей, даже дозваться не смог. Заряник недовольно попискивал. Капали за окном капли с кустов. И вздыхал с пола Пёс, добровольный сторож.
— Ты звал меня, — напомнил Маглор наконец.
Майтимо кивнул, а затем странно потянулся и с усилием дёрнул правым плечом.
...это было больно. Маглор точно знал. Мороз пробежал по спине от этого жеста и от прояснившегося резко взгляда старшего брата.
— Кано. Я хочу знать все, что произошло — с Нолофинвэ. И его народом. В пути. И позже, здесь. Финдекано молчит. Инголдо тоже. Что было. Каков с ними уговор теперь.
...никакой радости от того, что приговор откладывается. Вот совсем.
— Я поговорю с целителями, — сказал Маглор невесело. — Если они позволят тебе слушать — я расскажу. Может быть, не за один день.
— Да. Не один раз. Я устаю и... труднее понимать.
— Сделаю, как ты захочешь.
— Кано. — Вот теперь взгляд заострился. — Никогда не был послушным. Давно не приходил. Говори уже. Что случилось.
— Не беспокойся, — говорить неправду и так неловко, а сейчас кажется — его видят насквозь, читая каждый жест и ноту голоса.
— Да говори! — и Майтимо рывком сел и подался вперёд.
«Скажу, скажу, только успокойся».
— Майтимо. Я запретил братьям пытаться освободить тебя силой. Я... виновен. Решил — ты хочешь говорить об этом. Все.
— Правильно сделал!
Маглор не очень верит ушам. И глазам тоже не очень — потому что Майтимо взмахивает левой, нетерпеливо, раздражённо. Зло.
— Только вас не хватало! — он обрывает себя, вдох-выдох, словно пытаясь справиться. — Сколько раз я боялся!.. Увидеть рядом... — снова обрыв. — Хотел — и не хотел. Забудь!
— Нельо.
— Чушь, я сказал!
— Хорошо, договорились. Чушь.
— Вы здесь, все. Глупец! И он глупец! Безумец! Полный!! — Майтимо хватал воздух. — Чудо... Не мне. Финдэ! Кому... Из вас? Из нас! А если... Рядом... На стене...
Вот на этом Маглор все же не выдержал — подсел на кровать и сгреб Майтимо в объятия. В последний миг вспомнил об осторожности, тот все же не закричал. Только ребра вздрогнули под руками.
Плакать при брате он не будет. Выпьет позже за отмену приговора. С Тьелкормо на двоих. Майтимо поплачет за обоих, и так слезы по несколько раз в день. Да, и сейчас.
Когда Маглор его отпустил, плечо было мокрым, а Майтимо бессильно откинулся на подушки, тяжело дыша. Так и сидели, пока он дух переводил.
Но тогда эти проблески гнева...
— Финдарато лечил многих, — начал Майтимо медленно.
— Очень многих.
«Измученных, обмороженных, истощенных, впавших в отчаяние...»
— Нужны эти знания. Тоже. Быстрее встать. Вернуться.
— Тебе не нужно спешить, — заверил Маглор. — Времени будет сколько угодно.
...и вот чего он не ждал — той самой вспышки. Полыхнувшей в глазах Майтимо совершенно белой ярости.
— Мне нужно встать, — сказал тот очень тихо. — И взять меч.
Заряник на окне втянул голову и упорхнул с писком.
А на душе стало легко-легко.
— И встанешь, и возьмёшь. Курво выкует тебе меч. Одно только скажу... — Маглор наклонился. — Не прямо сегодня!
— Угово... рил, — сказал Майтимо, прикрыв глаза. На лбу у него выступил пот. Маглор набросил на него одеяло и позвал лекаря — не нужно ли лекарство после такой траты сил.
Лекарь Нанэмир развел ложку мирувора в чаше настоя кошачьей травы, предписал гладить Пса и очень вежливо попросил на сегодня закончить все важные разговоры.
***
Он обычно слушает и молчит.
Греется.
Здесь греет все, что не там. Ещё особенно Пёс. Там, куда пока лучше не оборачиваться, собак не было. Пёс Оромэ даже пахнет иначе.
Он собирает все тепло вокруг по горсти — слишком много не поднимет, берет столько, сколько может: вкус еды, тепло питья, запах трав. И голоса, конечно. Он уже умом понял, когда сил хватило думать, что голоса были целебным теплом для фэа и закрытого наглухо разума, поднявшего все щиты, забившего все двери наглухо, отступившего далеко в глубину тела.
Отступая то и дело в эту глубину, он снова ждёт, когда тело окрепнет. Хорошо научился ждать. Сейчас оно плохо выносит даже чувства, что радость, что гнев для него едва посильны, и управлять им, чтобы не повредить, можно лишь недолго. Вот сегодня глупость Макалаурэ его разволновала, даже разговорился. Тоже, нашел себе вину.
...самое страшное напомнил. Ложью о том, что братья пришли его спасать и теперь в беде, там тоже развлекались не раз. Стой, не туда.
Глупец ты, Кано.
Зато живой. Настоящий.
Он любит напоминать себе, что все вокруг настоящее. Особенно тяжело бывает в миг пробуждения, когда ещё мешаются сон и явь. И так радостно, когда есть опора — голос, рука, запах, песья шерсть под рукой.
Но сегодня третий день, когда он просыпается без опоры: тело находит силы само вынести переход. Боль перестает блуждать по нему, приближаясь издалека, и все чаще остаётся боль знакомая и понятная. Которую можно снова назвать и дать ей место.
Только вот иногда болит рука, которой нет. Впрочем, мешает не так сильно.
Майтимо гладит пса, чувствует шерсть под ладонью. Иногда поднимает левую руку, растопыривает пальцы, потом сжимает кулак — до боли. До понятной, несомненной, проясняющей сознание, когда ему нужно.
Отогнать воспоминания, вернуться в здесь и теперь, тоже хорошо помогает.
Огонь внутри, отогретый теплом рук и голосов, разгорается медленно, но упорно. Тело его выдержит. Нужно лишь ещё немного знаний и ещё немного подождать.
Рука, которой нет, вдруг вспоминает, как сжимала рукоять меча, до мельчайших деталей, до кожаной оплетки.
От желания стиснуть ее снова начинает ныть рука, которая есть. Послушно сжимает в горсти жёсткую шерсть Пса, так, что тот вздрагивает.
Ладно, ладно. Начнем с чего-нибудь попроще.
Например, с того, чтобы встать.
***
Настолько пьяных эльдар Амрас не видел очень давно. Слишком мало оставалось для этого вина и пива. Рядом со столом как раз было то, что оставалось, чего больше нет и не будет — крепкое вино из гроздей, вызревших под светом Древ.
Две бочки везли из Тириона. Одну — через Белегаэр. После тризны по отцу остаток запечатали в два бочонка — и забыли.
Он поднял бочонок, покачнул — на дне печально плюхнуло.
— Не поторопились? — спросил он печально.
Макалаурэ вряд ли что-то скажет — он блаженно улыбался, держа пустой кубок двумя руками.
— Он, — сказал взлохмаченный Турко обиженно, — выпил... почти все.
— Ноло пришел мириться? Признает главенство нашего Дома? Народы Второго и Третьего домов шлют свое прощение, цветы и хотят под наши знамёна? — Амрас невесело засмеялся. Забрал кубок у Макалаурэ и налил до краев. Янтарное вино заколыхалось внутри отблесками Лаурелина. Тонкий запах новой волной разошелся над столом — яркий свет, травы густые, виноградник на склоне блестит драгоценными камнями гроздей в золотом свете, и листья, как живой нефрит, обнимают их, и небо золотится, и земля под босыми ногами, и все хорошо, и все любят тебя, даже ветер. Больно стало внутри.
— Майтимо нас простил.
Рука вздрогнула. Щедрая горсть лета Валинора выплеснулась на стол.
— Повтори, — попросил Амрас.
— Простил нас. Майтимо. Правда. Кано ещё что-то бормотал... Я не понял. Что-то про висеть на соседней стене. Пей, пока есть.
Он сделал бездумно несколько больших глотков. Валинорское лето погладило теплом изнутри, запах, видение драгоценных гроздей ударили в голову — и где-то под сердцем разжался невидимый кулак, стиснутый до онемения, до тихой обречённости.
Амрас взвыл, уронил голову на стол. И заплакал.