Work Text:
Эльвинг открывает шкатулку, чтобы надеть Ожерелье в первый раз. Сегодня она впервые говорила в Совете Города как равная, сидя рядом с Идриль. Туор снова в плавании, по себе он оставил от Людей все решать старика Уртеля из беорингов, а они с Эарендилем сидели по обе стороны от его матушки — так что перешептываться, как раньше, не получилось бы.
Дел было много — посевы, новые пришедшие, старые причалы... А потом говорили о ней самой и о Камне, о том, что теперь он будет пребывать не только в башне их дома, но и сама Эльвинг будет носить его. И что Гаваням от этого ущерба точно не будет, а может быть, будет и что-то большее, чем то спокойствие и исцеление, что он нес до сих пор, — ведь говорят же про Тол Гален, при Лютиен, носившей Камень, подобный землям за Морем... Так говорила, повторяя слова кого-то из дориатцев, Идриль, которая жила за Морем, но не видела Лютиен. У Эльвинг все наоборот, да и бабушку она видала совсем девчонкой... И теперь, оставшись одна и приготовившись сделать именно то, что они решили, она никак не может решиться.
Камень она знает почти всю свою жизнь и уже даже не удивляется, когда его называют ее Камнем (хотя сама и не ощущает его так, он — свой собственный), и все же... Словно на ней лежит обязанность: сделать теперь так же, как могла Лютиен, — а может ли она?..
Маблунг заходит без стука — у него есть такое право. Останавливается, смотрит — и вдруг говорит то, что она совсем не ожидает услышать:
— Я не люблю Наугламир.
— Ты? — Эльвинг отводит взгляд от Самоцвета и смотрит на него.
Она настолько удивлена, что у нее даже не получается договорить: «Он спас тебя, раненого, вернув почти от смерти. Ты сам захотел поклясться на нем — мне, ребенку, — в верности и службе. Так почему же?...»
Но он и сам знает все это не хуже нее — и отвечает на несказанные слова:
— Да, Сильмарил вернул мне жизнь. Но он — лишь часть Наугламира, наиболее ценная, но не единственная. Он-то и примиряет меня с ним хотя бы отчасти. А Наугламир — ожерелье беды моего государя.
Он произносит последние слова так отчетливо, словно это еще одно название Наугламира... или сказания о нем. А Маблунг, глубоко вздохнув, переспрашивает:
— Ты ведь знаешь что-то о том, как погиб государь Элу?
— Пожалуй, именно «что-то», браннон Маблунг. — усмехается она. — Гномы поссорились с ним и убили его. Примерно так поется где-то в начале сказания о том, как сражался с ними мой дед Берен — и речь там прежде всего об этом...
— Гномы с ним... или — он с гномами, это еще как сказать... — Маблунг удивительно неопределенно для себя говорит о чем-то столь важном.
— Но ты, похоже, знаешь об этом куда более подробную историю? Ты ведь назвал его, — и она выговаривает, почти повторяя его интонацию: — Sigil Elu-naeth.
— Нет. — Он шагает в к столу, упирается в него руками и, говорит, кажется, не ей, а Сильмарилу. Или черпает в нем силы, чтобы говорить. — Нет такого сказания. Здесь нет ничего для славы и гордости, а лучшее, самое чистое, что есть, — горе. О таком не поется и не очень-то рассказывается. Думаю, не только у нас...
Он отходит от стола и опускается в ближайшее кресло, выпрямляет руки на коленях, а смотрит по-прежнему на Камень.
— Я ведь даже с некоторыми из гномов говорил... Не тогда, позже. И не с теми, что вернулись к нам с войной, — с гномами Белегоста. Они не пошли с ногродцами, но до того — были званы на совет. Мне было... тяжело, да и они меня чуть не зарубили поначалу, подумав, что за мной идет целое эльфийское войско... Но я был один, и мне нужно было понять. Хотя бы попытаться... Госпожа моя Эльвинг, — он смотрит ей в лицо и говорит даже немного торжественно, — сказания такого нет, и если появится, то нескоро, когда утихнет боль, или рассказывать о ней будут другие. Но я могу рассказать тебе все, что я знаю, — если ты пожелаешь.
История не обещает ничего хорошего, но Эльвинг терпеть не может понимать, что ей что-то позабыли рассказать.
— Я хочу. Но ты.... не желаешь, чтобы я его носила, браннон?
— Я? — спрашивает Маблунг, и умолкает на несколько мгновений, словно не переспросил, а спросил самого себя. И поднимается из кресла, качая головой. — Ничуть, госпожа моя. Да это и не в моем праве. Прости, я просто не сдержался при тебе. Это история обо мне — и моем короле, который ушел во тьму вместе с тем королевством, каким ты его и не помнишь. Ты получила эту вещь не из его рук, но снова, как и он, — от Берена, словно та история была отброшена и началась снова. И она, к моей радости, — совсем, совсем о другом... Призови меня, если пожелаешь услышать ту, первую, — он коротко кланяется и уходит.
Идриль приходит чуть позже, и Эльвинг решает, что спросит первой сама: мало ли какие еще мысли бродят у тех, кто ей близок?
— Ты смотришь на него... О чем ты думаешь?
Идриль поворачивается, словно сбрасывая с себя легкую пелену задумчивости.
— Знаешь, это очень непривычная для меня работа, она не похожа ни на что из того, что делали Нолдор или Синдар. Я почти не видела работ Наугрим, и они.... — Идриль прикусывает губу, и Эльвинг уже готова и тут услышать какую-то неприятную неожиданность, но Идриль снова отбрасывает что-то прошлое, — Это было либо оружие... либо что-то совсем небольшое, вроде фибулы, такие были у некоторых из наших Фалатрим, очень давние, сделанные еще до Светил. Они были куда проще... Но нет, — встряхивает головой она, — думаю я сейчас не об этом, хотя разницу всегда отмечаю. Я думаю о Лютиен. И даже не о том, как она его добыла вместе с Береном... О той, что его носила. О Лютиен, что вернулась. О ее выборе. Я хотела бы... — Идриль не договаривает и, кажется, вновь ныряет в свои мысли.
— Понять? — подхватывает Эльвинг — Мне это трудно, они у меня словно отдельно — бабушка, что пела даже не мне, а просто пела рядом с нами, а мы, дети, носились по острову и радовались невиданным цветам и бабочкам, — и та, о ком говорят сказания. Будто два разных существа — и я успела узнать лишь одну из них.
— Я хотела бы представить, — Идриль, кажется, отвечает равно самой себе и сказанному. — Почувствовать то, что чувствовала она, когда выбирала. Поговорить с ней. Я завидую тебе, пусть ты была ребенком и мало что запомнила и поняла тогда... И, когда я смотрю на него, порой мне кажется, что это словно эхо разговора.
Она еще какое-то время всматривается в Самоцвет — словно продолжает разговор с ним, а потом, тряхнув головой и улыбнувшись, говорит совсем просто:
— Давай я застегну его на тебе, так будет удобней.
У каждого из этих разговоров есть продолжение.
Маблунга Эльвинг однажды зовет сама — в короткие дни зимы, решив, что такая история как раз может подойти к ним. Какое-то время думает, не позвать ли хотя бы Эарендиля, — но все-таки решает поначалу все выслушать только сама.
Она слушает его, хочет понять — и до конца не понимает. Если Лютиен у нее две, то королей Элу теперь и вовсе три. Один — из памяти любого из дориатских жителей, знакомых ей тут, да и там, в Менегроте, — пусть помнит она с тех пор не так уж много. Не длинные рассказы о былом — скорее отдельные, то и дело проскальзывающие напоминания. Король любил сидеть у этого родника. Элве часто смотрел на водопады Эсгалдуина с этого уступа, особенно осенью. А до того, как Менегрот выкопали, зимой он дольше всего задерживался вон там, в роще. Она была другая тогда, под звездами, но на этом же месте.
А однажды няня Эвранин ни в какую не желала идти с ней дальше по тропинке — такой тенистой, по которой так хотелось пройти еще, заглянуть за поворот и увидеть, что за ним! Но она сказала: «Не пойдем. Там курган Элу». Эльвинг тогда не спросила, но запомнила, и когда они еще раз проходили, уже сама сказала: «Не пойдем?»
Теперь она думает — похоже, Эвранин было как-то неуютно с самой мыслью, что у Элу может быть курган. Что жил себе эльф, жил, до Светил и со Светилами, видел, как растут деревья и новые поколения его подданных — и вот умер и больше здесь жить не будет. Эльвинг вполне понимает их, пусть прожила гораздо меньше лет. Когда непоправимо изменяется все, что тебе привычно, — это и в самом деле трудно принять.
...как он там теперь, этот курган в опустевшем Дориате? И тропинка, наверное, уже заросла.
И что те, кто пришел сюда, бежал в Оссирианд, — или ушел путем мертвых на Запад — думают о тех двух других Элу? О том, который взял и решил, человека можно послать в Ангбанд, а свою дочь — запереть в доме посреди кроны дерева?
...Хирилорн она помнит. Он уходил куда-то в небо — и даже, кажется, за небо, — но ей просто говорили тогда, указывая не ветвящийся где-то совсем высоко ствол: а вот там жила Лютиен. Почему жила, не поясняли. Мало ли, думала маленькая Эльвинг, тут много кто живет на деревьях, пусть и не на таких огромных.
— А ей было не высоко спускаться? — спросила она.
— Высоко, — отозвался тогда с усмешкой эльф, стоявший на страже у ворот дворца. — Но она спустилась.
Теперь Эльвинг думает, не стоял ли он когда-то на стаже и у дома на Хирилорне? Но в Гаванях его нет, и хорошо, если он где-нибудь в Оссирианде. И жив ли Хирилорн? Почему-то о нем думается именно так, как еще об одном дориатском жителе....
И наконец — что думают дориатцы о том Элве, который.... Для начала — не остановил начавшийся прямо в зале Менегрота бой его эльфов с людьми, пришедшими с Хурином, — об этом она раньше не знала вовсе... но подумывает теперь о кое-каких непонятных ей словах людей из Бретиля, что иногда возникали будто бы сбоку разговоров — и быстро стихали при ней, еще девчонке. («А король Диор-то нам, пожалуй, что-то и должен был...» — «Да Диор там и не был тогда вроде... О чем мы, дитя? Да ни о чем, давнее дело — а не надо было, Халорн, твоему дяде куда попало идти с кем попало — вот и все! Своей бы смертью помер или от орков хотя бы».)
Похоже, там, в Дориате, среди этих людей были и хитлумцы и бретильцы... И попросту разбойники, как говорят живущие здесь — «мутные люди», но в Гаванях принимают порой и тех, кто не рассказывает толком, где был и что делал до того. И пока не приходилось никого изгонять, хотя о такой возможности на советах иногда заговаривают. Порой кто-то уходит сам, но и таких немного. Видно, для тех, кто приходит сюда, угроза изгнания обратно в глушь — достаточно веское основание больше не чинить беззакония, даже если до того они в их жизни были.
Впрочем, Эльвинг не очень-то разбирается в разбойниках, она только слышала рассказы о них: мрачные, но порой героические — от Дирхаваля, и мрачные либо про всякие хитрости — от других. Но их, кажется, никогда не рассказывают те, кто сам был из таких.
...но неужели, если король настолько невзлюбил этих людей, он не мог просто велеть прогнать их из своего чертога? Неужели нужно было просто смотреть, как они и эльфы убивают друг друга?...
А потом король Дориата решил поссориться, нарушив договор, с Наугрим — и не ждал от этого беды. Эльвинг никогда не видела и Наугрим тоже, но те, кто знает их, всегда говорят едва ли первыми словами: Наугрим соблюдают договоры. Пока они живы, а иногда и после смерти (о чем есть пара историй, тоже годных для таких длинных зимних вечеров, как этот, одна халадинская, другая — от смуглых людей, пришедших в Гавани откуда-то с востока). Или проще — их соблюдают потомки тех, кто погиб, их разной дальности родичи... Пока есть хоть кто-то, можно не беспокоиться, они исполнят то, что обещали со своей стороны. Из чего довольно неизбежно следует — и того же ждут от второй стороны. И вот эльфийский король, знающий их со времен до Светил, — вдруг решает... ну, если опустить все торжественные словеса Маблунга, то так: давайте я заплачу вам не то, что обещал, и меньше — а вы для меня сделаете больше!
...Почему уходит, уничтожив так долго хранившую Дориат Завесу, майа Мелиан, Эльвинг тоже не понимает до конца. Да, кажется, об этом и сами жители Дориата разузнали не вполне точно. Но может быть, — думает Эльвинг, — она просто тоже перестала понимать, что происходит? Может быть, для майа, выбравшей жить в таком же теле, как у эльфов, это оказалось просто нестерпимо, буквально, так что легче покинуть это тело и уйти — особенно если понимать перестаешь того, ради кого ты здесь все эти столетия?..
Эльвинг смотрит на Маблунга — он снова сидит в том же кресле и молчит, окончив рассказ. Ждет ее вопросов или скорее — готов к ним. Но... как же спросить, не сказав какой-нибудь грубости... а ведь хочется, потому что сразу вспоминается, как друг ее, Амдир из дор-ломинцев, рассказывал про одного человека, который надумал с орками перемирие заключить: «Совсем, видно, крышка с котелка слетела!» — и выразительно щелкнул по виску. Казалось бы, какое сравнение с Тинголом? Но результат вышел один и тот же — оба покойники.
И обидеть ей не хотелось бы не короля Элу, какого-то из трех — она-то из них сама ни одного не знала! Да и ему теперь по ту сторону моря точно до этого нет дела. Нет — Маблунга. Для которого до сих пор его служба и верность покойному королю — дело очень серьезное. Определяющее его жизнь до сих пор. Ведь он (эту историю Эльвинг давно знает!) — как Мелиан, остался в этих землях именно ради короля (когда многим казалось, что Элу потерялся и не найдется). Он просто не может, как Мелиан, сбросить тело и уйти.
Эльвинг знает, что Маблунг поможет ей во всем и, если понадобится, не пожалеет своей жизни, но потому ли, что для него самого чем-то важны Гавани, Эльвинг и ее Камень, на котором он когда-то клялся ей в верной службе, или потому, что она и Сильмарил — наследство его короля?..
— Госпожа моя... — Маблунг поворачивается к ней, готовый подняться.
— Почему? — наконец произносит она, не найдя каких-то более внятных слов. — Почему он... так?
Маблунг поднимается и доходит до стены, застывает там, но через некоторое время снова доходит до кресла, застывает, идет к двери, поворачивает... Так и успевает, пока отвечает, пройти некоторое расстояние. До берега, наверное дошел бы уже, если у двери не развернулся, а шел дальше по прямой.
— Я сам думал об этом. Не раз. Немало. И так и не знаю до конца, госпожа. Может быть, он слишком давно не слышал от нас возражений — на любую свою волю. Вначале в них и не было нужды — он слушал нас, а потом выносил решение. Даже если кто-то желал иного — он говорил, почему сейчас решил именно так. Но потом... Думаю, в этом есть и моя вина, немалая. Я стоял близко — я мог бы... Но когда-то решил, что проще — не возразить, а отправиться до срока на границу или за нее, и там сделать что-то в самом деле действенное, и тем себя успокоить... или оправдать.
— Может быть... — Эльвинг ежится, хотя в комнате не холодно. Зато к ней приходит неясная мысль: ей еще может случиться решать что-то столь же важное и платить за последствия. — Но все-таки не ты решил выгнать гномов без достойной платы...
— Я выполнил его приказы, госпожа. — Маблунг кривовато улыбается, хоть ему и не весело. — Все, что были отданы. И с гномами. И раньше. Я не убивал тех Людей сам, но не остановил других, потому что не было такого приказа, а воин имеет право обороняться. Хотя, если он делает это в королевском чертоге, — что-то, наверное, идет не так... Мы насыпали над ними курган. Это был... мой приказ, о Людях. Элу только сказал: «Убрать». Я слышал, его едва ли не сразу назвали Курганом Жадности. Те, кто говорил, должно быть, думали о тех Смертных. Но... но если бы жадны были только они! — он со всей силы бьет кулаком в стену.
Это очень, очень неожиданное зрелище для Эльвинг. Маблунг, всегда собранный и даже немного церемонный. Который теперь тут же поникает головой, словно кто-то упрекнул его за этот удар.
Наверное, король Элу. Которого здесь быть не может — и который навсегда с ним. Элу бы не потерпел такого у себя. Тот, который был раньше. Каков он сейчас, в чертогах Намо — ни она, никто иной здесь не знает.
Маблунг потирает костяшки пальцев ладонью, и Эльвинг хочется спросить, сильно ли ему больно. И, наверное, не только об этом ударе.
— Я... я сказал Наугрим, что очень сожалею. Но это ничего не исправило.
— Но не ты придумал не платить им достойно за работу! — Маблунг может сколько угодно терзать себя, но уж у него-то, похоже, мысль о том, что стоит выполнять то, что обещал, не сбоила никогда. И у нее все-таки вырывается: — Да так никто в здравом уме не делает!..
Он останавливается у окна, куда дошел, и глухо отвечает:
— Да, — но смотрит не в окно, а в стену рядом с ним.
— Браннон Маблунг, прости меня...
— Ты права, госпожа Эльвинг, — произносит он, поворачиваясь. — В том-то и беда, что ты права... Я знаю то же, что и ты. Все знают. Он знал... И поэтому я до сих пор не понимаю! Это безумие, тьма в сердце — откуда? И — почему?... Я так и не могу дать ответ — а мне кажется, я должен ответить... за это.
«Кому? Намо Судие — но ведь ты так и не ушел к нему, и, может быть, и не уйдешь? Кому же еще?..» Но Эльвинг ничего из этого не произносит вслух — а Маблунг продолжает.
— И поэтому — я буду помнить. Раз уж мне не выпало судьбы погибнуть рядом с ним, я буду жить и помнить, как это случилось. Может быть, еще пойму. По крайней мере, кто-то должен знать, как это было, тем более, что теперь-то ты понимаешь, госпожа, — много песен об этом не споют...
Говоря все это, он снова отвел взгляд — куда-то в пол, но теперь снова смотрит на Эльвинг:
— Я думаю, что больше не смогу ничего добавить теперь. Позволь мне...
И, едва дождавшись ее малейшего кивка, разворачивается и быстро уходит.
Маблунг не ходит к морю, когда ему тяжело, думает Эльвинг. Она его там ни разу не видела. Куда же он тогда идет? В здешний лес, хвойный и березовый, совсем не похожий на дориатский? Или просто в глубину своих мыслей?
У них еще будет много других разговоров — но об этой темной истории они больше не говорят.
...А пока — Идриль опускает на нее Ожерелье, и пока Эльвинг пытается понять, есть ли в ее ощущениях что-то, кроме собственного волнения, та накидывает на нее легкий плащ — и ведет к их с Туором дому, по-прежнему самому большому в городе. Где они будут пировать по случаю их с Эарендилем совершенных лет....
И когда она входит в пиршественный зал, то наконец понимает, что изменилось.
Кроме тепла на груди и... нет, не тяжести, вот это странно (она с детства знает, что Камень — тяжелый!), наоборот — легкости, словно этот сияющий самоцвет — ветер или полет, угнездившийся у нее на груди...
Но дело не только в этом. Эльвинг всегда не слишком хорошо давалось осанве — чтобы услышать другого, нужно специально собраться, сосредоточиться, отрешиться от шума вокруг и даже от своих собственных мыслей...
А сейчас она словно плывет среди того, что думают и чувствуют другие. Наверное, даже у Камня нет силы пробить аванир, но кто на пиру станет закрываться? И она слышит из всех.
«Девочка моя...» — это Эвранин, что заботилась о ней с детства. Где-то дальше и чуть глуше — что-то про рыбью чешую и жемчужины (это про Наугламир!), и ворчливое «Да как я ему объясню, что нужно стену чинить...» — Уртель, ты бы не ворчал хоть сегодня! — «А сидр-то хорош!» — «Надо же, недавно еще такой мелочью бегала....» — и даже мысленно сказанное, как будто торжественно объявлено: «Настоящая госпожа Дориата». Она встречается взглядом с Маблунгом — кто это еще мог быть? — и сама не понимает, взглядом или мыслью задает вопрос: «Гаваней?» Он опускает взгляд — и может быть, даже закрывается, потому что она больше не слышит его ...потому что для него — все равно нет ничего кроме Дориата.
Но Эльвинг и не думает больше о нем, потому что встречается взглядом с Эарендилем. Право, его мысли можно было бы и не читать, у него на лице они и так всегда ярко написаны, — но теперь она еще и слышит: «Ничего себе, и это на ней я женюсь?!»
Эльвинг подходит и говорит, упорно пряча улыбку:
— Подожди. Ты что удумал? Ты меня-то спросить не забыл?
По лицу тут же разливается столь же ярко следующее чувство — растерянность:
— Подожди, но мы же уже...
И она, наслаждаясь тем, что право решать оказалось на сей раз за ней, размеренно произносит:
— Конечно. Но сначала — помолвка, ведь так?
...Где-то ближе к концу пира, у которого теперь не два, а три повода, Эарендиль ушел на террасу со своими друзьями-мореходами. Он до того представил их: Фалатар, Эллах, Аэрандир и Эреллонт, надо же, все эльфы, только из разных мест (а Эреллонт родился уже на Баларе). Но, кажется, люди равнодушны к далеким плаваниям... если не считать Туора!
Мысленное море успело за это время раза два отступить и нахлынуть снова, и Эльвинг подумала, что так, может быть, и будет повторяться потом (так и было)... И вдруг именно сейчас, остро и с какой-то тоской поняла, как ей не хватает возможности поговорить с отцом. Он ведь тоже носил Камень. И, как и она сама, был из полуэльфов, первым из них. Наверняка то, что делала Лютиен, было иначе, как иными были и ее способности — дочери майа, без капли смертной крови, хоть и выбравшей смертную судьбу. Отец, думает Эльвинг, мог бы рассказать, как это было для него.
Но Диора нет в этих землях очень давно... Она ежится, думая, что даже не знает, ГДЕ же теперь он — и что никто, по правде сказать, не уверен до конца, какова участь полуэльфов... но это она совсем не хочет додумывать в праздничный вечер — лучше уж о Камне!. Что же, тогда ей нужен Герет, воин и страж — тогда и сейчас.
Когда-то он первый честно сказал ей, ребенку: «Твой отец погиб. Я видел это своими глазами». Может быть, Маблунг-советник встречал Диора-короля чаще и знает о нем больше... но если Эльвинг требуется самый прямой ответ, и не когда-то, а именно сейчас, она с давних пор идет искать именно Герета.
Герет, сидит со своими друзьями с Балара (а когда-то — как и он, из Нарготронда) и смотрит, внимательно и несколько сумрачно — прямо на нее. Но не в глаза — а, похоже, на Наугламир. Эльвинг манит его, он встает, и, едва они отходят чуть в сторону, произносит негромко:
— Хочешь о чем-то спросить меня, дочь... — он запинается, и договаривает, поднимая взгляд, — госпожа Эльвинг.
— Ты раньше называл меня по имени или «дочь Диора». Неужели я потеряла эти имена? — спрашивает Эльвинг недоуменно.
(«И неужели, — недоговаривает она, — ты будешь теперь говорить со мной так же, как все прочие, а не прямо и ясно, как с маленькой Эльвинг?»)
— Нет. Но теперь ты сама — госпожа, как и твой отец, пусть ничем не правишь, ты носишь тот же Камень, его наследие... Так о чем ты хочешь спросить?
— Именно об этом: о Камне — и о нем. Я подумала, может быть, ты что-то успел запомнить о том, каково ему было — носить его? Может он что-то говорил, или делал... особенное, не то, что без него...
— А я подумал, когда увидел тебя: «Теперь у Эльвинг будет много забот». — Он усмехается. — Может, и ошибся, но Диор, когда я видел его в этом Ожерелье... он всегда куда-то торопился. У него было много дел — да и у всех нас, — слишком много, мы пытались успеть, собрать, сшить Дориат, из которого Мелиан словно выдернула главную нить — и все расползлось... И он ввязывался во все. Дозоры, пауки, что растет, а что перестало, где заболотилось или пересохло, откуда лучше бы переселиться — и куда... Даже в чары! Впрочем, я слышал, у него был к ним определенный дар, не к растениям, больше к воде или животным... Словом, рвался во все стороны. Нет, не потому, что не умел отдать приказание другому. Он говорил, что Камень помогает, удерживает, так что он должен прийти и помочь — везде, где сможет.
Словно вдруг приоткрылась дверь — думает Эльвинг. В тот былой Дориат. Та дверь, которую распахнул ее отец — и исчез за ней.
— Я и не знала всего этого, он просто... все время уходил.
— Или даже убегал. Я помню, как ему говорили, что его пол-луны.... а может, уже и целую луну ждет письмо сыновей Феанора, очень важное, что им следует ответить? Он только рукой махнул: да ничего не отвечайте, это им оно важное, а если я засяду письма писать, то ничего не успею... А следующий раз я видел его уже тогда, когда вез вести разведчиков с границы: их войско совсем близко. Никто не ждал их зимой... И вот тогда он Ожерелье снял. И сказал, что теперь важное — это, нужно успеть собрать воинов, всех, кого сможем. Не растерялся. Говорил, что им с отцом уже приходилось так торопиться — и они успели. А дальше была совсем другая история — тот бой...
— И ты мне никогда не рассказывал о нем подробно, — говорит Эльвинг с легким упреком. Да, он тогда не стал скрывать от нее ответ... но это был ответ, а не рассказ.
— Не рассказывал. — Он прищуривается. — А тебе это в самом деле нужно, госпожа?
— Дочь Диора.
Это и есть ее ответ, и к тому же... ну чего она госпожа? Она еще даже не жена Эарендилю, сыну лорда и леди Гаваней...
— Я понял, — кивает Герет, усмехнувшись. — Но это... это просто бой. Горький для нас и решивший многое, но только один бой. Тебе едва ли придется командовать войском или отступать прямо из боя... Война мало чему может научить, кроме того, как именно сражаться — или как не стоит это делать.
— Я просто хочу знать, как это было. Конечно, не сегодня, — качает головой она, замечая его замешательство. — Я не готова сейчас к любой длинной истории — и не хочу больше похищать тебя у них, — кивает она в сторону баларцев.
— Хорошо, Эльвинг, — отвечает он с облегчением. — Давай найдем день.
...Но после этого дня, отслушав, отбоявшись, а после — отрыдав свое, она готова признать правоту Герета: это еще один бой, о котором ей приходилось слышать. Теперь она знает, кто убил ее отца — и кого успел убить он сам (это один и тот же эльф). Но, кажется, главное, что можно извлечь из этой истории, она и так давно знает. И то, что отец ее погиб. (...И никто из живых — или хотя бы живущих здесь — не знает определенно, что стало с ее матерью и братьями, — но их-то в бою не было, и Герету нечего рассказать о них, и эта часть ее слез так и остается где-то глубоко внутри.)
И это, казалось бы, могло придать какую-то мрачную значимость этому бою. Но нет, Эльвинг кажется, что он — не виденный ею, как и все другие — таков же, как и они. Это та же самая война, что в самых разных обличьях приходила ко всем, кто теперь живет в Гаванях, — к нарготрондцам, дориатцам, гондолинцам, к людям Бретиля, Хитлума, восточных земель и рассеянных укромных хуторов в самых разных местах Белерианда... Как оказывается — кто бы ни нападал. Моргот и его орки, люди... или вот даже эльфы, хотя такое до того, говорят, было лишь один раз за морем. Итог один — они напали на кого-то еще, кто погиб или спасся.
И спасшиеся пришли сюда с разными историями, в которых все равно проглядывает общее. Если к тебе пришла война, в ней можно погибнуть или спастись. Иногда первое неизбежно, но хорошо, если кому-то достается второе. Еще одна возможность, «победить» (или даже — «напасть самим») — осталась где-то далеко позади тех историй, что чаще всего рассказывают здесь. В самых дальних и настолько светлых, что их и вспоминают как-то с опаской — или недоверием: разве так бывает?. Теперь бывает разве что — «отбиться». На время. До какого-то следующего раза, а потом все равно — уходить.
И вот все они собрались здесь, и Эльвинг — лишь одна из них. Ей повезло не видеть тот бой самой — но сгинула ее семья. А Эарендиль (его рассказ о бое в Гондолине она знает давно, но рассказан он был не враз) видел все сам и трижды едва не погиб — но спаслись Туор и Идриль... И так почти у всех пришедших: удачи и потери одним клубком. И кому повезло больше, решать бесполезно. Наверное, всем им, раз они живы, они здесь... и покуда — силой Ульмо, силой Камня и, может быть, еще какими-то неведомыми силами, а то и просто дальностью и незначительностью их жилья — война еще не пришла сюда. И, может быть, придет нескоро.
Что можно сделать? Туор — а последние время и Эарендиль с ним — говорят, что они думают об этом вместе с лордом Кирданом... Но их-то мысли, конечно же, связаны с морем: говорят, еще король Тургон строил на Баларе корабли, в надежде найти путь на Запад, — неудивительно, что Туор с сыном следуют за ним!
А те, кто остается на берегу... У них и так много каждодневных забот — и Идриль в этот год все больше вовлекает в них Эльвинг, а та все чаще вспоминает рассказ Герета о вечно спешащем Диоре-короле — и все больше понимает его... Да и как иначе — будущей весной она станет женой Эарендиля, который помогает своим родителям, а когда-нибудь... Это еще даже не история, но об этом тоже как-то почти не говорят, но... Туор — человек. Люди — смертны. Эарендиль... однажды сменит его? Но что же тогда будет делать Идриль?
Ответ на этот неуютный вопрос приходит к Эльвинг быстрее, чем можно было бы ожидать. Они собирались говорить о подробностях будущей свадьбы — тем более, Туор как раз вернулся из с Балара, от Кирдана...
Но Эарендиль сбегает с крыльца дома с совершенно растерянным лицом и машет ей рукой:
— Пойдем, они хотят говорить... с тобой, пойдем...
— Что такое? Какая-то помеха? — Эльвинг протягивает к нему руки, но он только снова манит ее. — Пойдем, они... они все скажут.
И Эльвинг накрывает общей с ним тревогой, хотя она не может понять, в чем же может быть дело.
В доме топится камин и горят светильники, — все, чтобы этот довольно промозглый веер конца зимы был уютным — если бы не слова Эарендиля.
Идриль и Туор стоят у камина, и у Эльвинг вдруг перехватывает дыхание от того, как красивы они оба. Словно две статуи, что мог бы вырезать кто-нибудь из искусных резчиков из Людей Леса.
— Послушайте, дети... — говорит Туор, и Эльвинг дивится его спокойному величию — кажется, такого Туора она не видела никогда... и как-то даже странно думать, о своих недавних мыслях: он человек и смертен (хотя в волосах его и при этом неярком свете хорошо видна седина)...
— Послушай нас, Эльвинг — протягивает к ней руку Идриль, напряженная, словно натянутая золотая струна (она — эльда, годы не должны тронуть ее, но почему же она кажется такой усталой?).
— Мы уже начали разговор с сыном, но теперь слушайте нас оба, — снова вступает Туор. Они не переглядываются, не подают друг другу знаков — но это словно песня на два голоса, которую хорошо знают оба певца. — Вы совсем скоро станете мужем и женой... — и его спокойствие пробивает улыбка.
Так значит (с облегчением думает Эльвинг), этому нет никакого препятствия — так что же...
— А это означает, что у Гаваней могут быть по-прежнему два правителя — продолжает слова мужа Идриль,— но уже новые. Мы оставляем Гавани вам.
— Но вы... — Эльвинг оборачивается к Эарендилю; наверное, теперь такая же растерянная, как он. — Вы... — она переводит взгляд на Идриль, на Туора, снова вспоминая... то, что он сам произносит мгновением позже.
— Люди смертны, госпожа моя Эльвинг. Я жил свою жизнь среди эльфов и почти привык мыслить столетиями, и все-таки я человек, И хотел бы успеть сделать что-то для моего народа... для всех народов, что стали моими — и здесь, и ранее — пока я не ушел дальше. Мне не победить Моргота и даже меньших его слуг. Это, быть может, еще было возможно новым союзом, но...
Лицо его омрачается на несколько мгновений. И Эльвинг кажется, что она снова оказалась рядом с нерассказанной историей — только ей сейчас совсем не время! Но Туор отбрасывает эту тень и продолжает:
— Не теперь, не нашими оставшимися силами. Но лорд Ульмо дал мне иную возможность... и иную надежду. Я хочу найти путь к тем, кто может его победить. И не хочу более возвращаться, не исполнив этого... или хотя бы попытавшись. В конце концов, — теперь он не удерживается от горькой усмешки, — я могу просить об этом любого из Валар, даже лорда Намо...
Эльвинг кажется, что она вместе с Туором стоит на палубе, и на корабль их только что накатила огромная волна — и теперь она летит в бездну и не знает, за что схватиться. Но Туор, прикрыв глаза, сейчас, похоже, думает уже не о них, а о своем плавании... И Эльвинг переводит взгляд на Идриль.
— Но ты, госпожа...
— Я ухожу с Туором.
— Ты никогда не ходила в море дальше Балара, и это... не нужно, чтобы... это... — Эарендиль, кажется, барахтается в той же пучине и не знает, как выбраться, словно он внезапно разучился плавать.
— У меня есть своя просьба. Давно обдуманная, поверьте. Туор поверил, хотя и его мне пришлось убеждать. Но я не хочу оставлять его — и никогда не собиралась делать это, с тех пор, как мы вместе. Я буду, — она запрокидывает голову и смотрит куда-то вверх и вдаль,, — просить о выборе Лютиен. А точнее — о ее пути. Другие мне и не нужны.
Туор низко опускает голову и сжимает ее руку. Все, что он мог сказать, он ей, должно быть, уже высказал — и получил ее ответ.
— Но, госпожа, ты...
«...в самом деле хочешь умереть?» — непонимающе думает Эльвинг, но у нее нет сил договорить.
— Матушка... отец...
— Я говорил ей, Эарендиль. Что она навсегда потеряет не только тебя и всех, кого оставит здесь, — но и тех, кто погиб и однажды, быть может, вернется... Что все вы потеряете ее, — Туор говорит, все так же глядя в пол.
— А я ответила, что потеряла уже слишком многих, это правда. И я не хочу терять еще больше. И потому мы отплывем вместе. А вы будете хранить Гавани — вы и твой Камень, Эльвинг..., — Идриль снова смотрит на нее.
Так вот о чем она хотела спросить Лютиен, понимает Эльвинг наконец. Но ее желания и решения — все так же не понимает. Хотя уже отчетливо ощущает, что сказанное — неотменимо.
— Отец.. — Эарендиль все еще не находит слов.
Туор снова смотрит на них:
— Воронве идет с нами. Мы построили у Кирдана корабль для дальнего плавания и малой команды.
А вот это, пожалуй, и не удивительно.
— Мы объявим в начале вашего пира — о том, что вы отныне не только супруги, но и правители Гаваней, — говорит Идриль, и похоже, теперь, когда она наконец произнесла свое решение, безумное напряжение немного отпустило ее.
— И уйдем той же ночью, — откликается Туор.
...и это, наверное, будет очень странный свадебный пир, думает Эльвинг.
Вторая мысль приходит чуть позже, когда Эарендиль провожает ее — они идут держась за руки и молча, потому что слов пока никаких нет, а вот мысли понемногу возвращаются, хотя порой совсем не о только что закончившемся разговоре, перевернувшем для них все.
«А ведь Герет все понял первым», — вдруг понимает Эльвинг. Он почти год назад сказал, что у нее будет много забот — а вот и они! Как когда-то именно он понял лучше других, что можно сказать маленькой девочке, потерявшей родителей...
Эта мысль колет ее, как незамеченная игла в шитье, она останавшивается, обернувшись к Эарендилю, и крепче сжимает его руку. Они почти добрались до ее дома.
— Ты... — начинает он, кажется, пытаясь вспомнить, как бы попрощаться до завтра.
— Подожди, — перебивает его Эльвинг.
И сначала ничего дальше не говорит, а смотрит на него. На его лице, как всегда, без всякой мысленной речи видно, о чем он думает — или как себя ощущает. ...Какой он растерянный.
— Послушай, мы ведь теперь... — не договаривает она.
«Теперь мы равны» — хочется сказать ей. Как она завидовала ему когда-то — мальчику, бежавшему, как и она, от неизбежного поражения, но у него рядом были и отец и мать!
Им пришлось немало пережить в пути, а до того — увидеть гибель многих близких: и его деда-короля, и Глорфинделя, и множества иных гондолинцев, которых Эльвинг даже не знает по именам. Но сами они спаслись вместе.
И он, может быть, просто и не знал до сих пор, как жить, когда ты внезапно остаешься один. Не то, чтобы Эльвинг тут многое могла объяснить. она была ребенком, которому побаивались говорить правду, и справлялась как-то наитием. А когда было совсем невмоготу — бежала слушать море, — а уж море-то у Эарендиля никто не отнимет! Но еще...
- ...мы теперь, — произносит она, стараясь, чтобы это звучало уверенно, — будем вместе. И я — я не оставлю тебя. Ни за что — слышишь?
То, что они вместе — это не то чтобы что-то новое. Это даже не история о великой и внезапной любви — как было у его родителей и у ее деда с бабушкой. Они просто росли вместе и в конце концов остались именно вдвоем — потому что эльфийские дети появились (хоть и немногие) в Гаванях позже их и росли медленнее, а человеческие, даже сверстники, рано или поздно быстрее взрослели. Еще, конечно, потому, что Идриль решила: Эльвинг будет учиться в их доме вместе с ее сыном. Но прежде всего — их, детей-полуэльфов, всего-то и есть двое, — вот они и притянулись друг к другу, как же иначе? Эарендиль это в общем-то знает не хуже ее, но сейчас, похоже, самое время напомнить.
Он слышит ее, но еще несколько мгновений растерянно смотрит и моргает, словно она случайно заговорила на Дориатрине, и ему приходится переводить слова с малопривычного языка. А потом неуверенно улыбается и говорит:
— Спасибо.
Они стоят обнявшись под начинающейся моросью, почти не замечая ее, еще довольно долго.
Эльвинг хотелось бы, чтобы и он в ответ сказал «И я не оставлю тебя», но это. в общем-то, и так понятно, а на Эарендиля сегодня свалилось все же больше, чем на нее — это его родители.
...которые тоже — были и будут вместе... Но раз на запад уплывает лорд Туор — значит, Эарендилю искать туда дорогу более и не нужно. Без моря он жить, конечно, не сможет. Просто он всегда будет возвращаться — думает Эльвинг. И, выпутавшись из его судорожного объятия и улыбнувшись, наконец ускользает в тепло дома.