Chapter Text
Со стороны сада повеяло ароматами летней зелени и сладкой пыльцы. В руках был карандаш и чистый лист бумаги. С самого утра, проводя время в беседке, Ка́тица не спускал глаз с неба. Оно было сплошным полотном какого-то слишком яркого синего цвета, хотя утром по нему — нежно-голубому — плыли кружевные облака. Наверное, именно их Катица хотел запечатлеть на бумаге, но замечтался и так ничего не написал и не нарисовал. Он смотрел на небо, на зелёную листву, поглощающую весь сад, и на жёлтые цветы, растущие рядом с беседкой, и сделал поэтичную запись: «Даже в самые холодные и ненасытные зимние дни, сияние дочерей восходящего солнца не померкло бы». О, он знал это наверняка, потому что был лично знаком с одной из них.
Эта была милая прелестница с блестящей смуглой кожей, вьющимися золотыми локонами и глубокими чёрными глазами. Она была божественно чиста и в то же время дьявольски красива. Кажется, это было самое опасное сочетание из всех существующих. Но стоило бы задуматься об этом раньше, когда Катица ещё не был влюблён в Рудбекию до потери памяти и внезапных носовых кровотечений. Но теперь было слишком поздно. Теперь это не имело никакого значения, потому что теперь в его сердце была только чистая влюблённость. Для творческого человека, коим являлся Катица, это, несомненно, было полезно. Однако он не был уверен, что это был именно тот источник, который он искал. Катица думал, что он скорее случайно наткнулся на оазис в пустыне, откуда искал путь домой. Он по-прежнему хотел найти выход, но что-то удерживало его, не давая отойти ни на шаг от прекрасного миража.
Однако желание остаться сводило с ума. Всё кругом было масляно чёрным, словно залитая чернилами испорченная объяснительная Блаша Квина, а перед глазами была только скамья обветшавшей беседки, над головой мелькали кусочки неба, и жёлтые цветы были согреты тёплым солнцем. Всё это было ужасно красиво, а больше ничего и не было. И так, самозабвенно упиваясь трудами собственной фантазии, Катица провалился куда-то внутрь себя, а когда вынырнул, заметил, что деревья вдалеке начали сильно раскачивать ветви. Ядовитая синева исчезла за считанные минуты, небо побелело и затуманилось. Сперва упало несколько маленьких капель. Теперь хотелось упиваться свежестью, которой они разрядили стоячий у кромки леса горячий воздух. Затем начался настоящий дождь. Мираж рассеялся, когда Катица почувствовал, как слетающие с крыши беседки капли заливают его сандалии. Он несколько раз согнул и разогнул пальцы на ногах, наблюдая за тем, как пыль превращается в мокрую грязь, и ощутил, что теперь мокнет даже его рубашка. Он поднялся, выложил всё из рук на скамейку и, сонно потягиваясь, осмотрелся по сторонам. Всё это по-прежнему выглядело так хорошо, что уголки губ невольно поползли вверх.
Ответная улыбка влетела в него, словно камень, больно ударивший по голове. Блеклый от дождя куст умело скрывал мотивы хищника, сговорившись с ним, словно предатель.
В груди потяжелело, как будто брошенный камень попал внутрь лёгкого и осел на дно, а сердце стянуло судорогой. В старой беседке стоял Катица, бледный, словно уже упавший в обморок, но всё ещё чудесным образом остававшийся в вертикальном положении, а в посеревшей зелени — изысканно одетый с благосклонным взглядом, — некто, умело скрывающий свою сущность под маской. Будто трусливый заяц, Катица дернулся, прыгнул со ступенек прямо в мокрую траву и бросился прочь. Ноги в сандалиях скользили, а стена дождя — единственная стена между ним и запахом смерти — с грохотом свалилась на него, но всё же скрыла из виду.
В руках Крокуса любовные послания жёлтым цветам выглядели весьма кстати. Возможно, даже лучше, чем у кого-либо ещё. Он повертел в руках записку, оставленную Катицей, а затем порвал её несколько раз, пока та не превратилась в белые хлопья.
Пчёлы жалили кожу, а звонкая трель цикад в кронах деревьев кусала барабанные перепонки. Катица сделал глубокий вдох, сознавая, что грудная клетка совсем не наполняется свежим воздухом. Наоборот, он жёгся и душил, и был похож на застоявшуюся в вазе воду. Катица занимался пересадкой орхидеи. Её разросшиеся воздушные корни цеплялись за его пальцы, будто младенец, со всех сил ухватившийся за руку матери. Двери оранжереи были распахнуты настежь, но, как было сказано ранее, ветра не было. Поэтому, когда по спине пробежал небольшой холодок, Катица в миг поднял недоверчивый взгляд.
В дверях стоял Блаш Квин, раскрасневшийся и растрёпанный, верхние пуговицы его рубашки были расстёгнуты, едва скрывая загоревшую грудь, а светлая чёлка прилипла к потному лбу. В руках он держал несколько помятых бумаг и перо. Катица прикусил щёку изнутри, сдерживая улыбку, и с невозмутимым видом вернулся к работе.
— Я больше не могу! Я увольняюсь! — войдя внутрь, заявил Блаш, в порыве злости швырнув документы на пол.
— Ты отправил обращение? — строгим, почти отцовским тоном поинтересовался Катица.
— Нет и не буду! Основания для моего перенаправления не было. Чтобы сделать это, необходимо подать заявление. Как, скажи на милость, они переписали документы без заявления? — резкий взмах рукой: перо, брызгая остатками чернил, отлетело в заросли папоротников. — Ой! Прости. — Блаш тут же принялся доставать его.
— Думаю, тебе всё же стоит написать Рамукану, как и говорила Рудбекия.
— Вот Рудбекия пусть и пишет, — полушепотом бросил Блаш через плечо, — К слову, что там у вас с ней?
— Хм, довольно крупный заказ от госпожи Шантрье? — сказал Катица, пытаясь угадать, что именно друг хочет услышать.
— Да нет же, я не об этом. — отмахнулся Блаш, но тут же добавил: — Хотя, признаюсь, и об этом тоже. Неужели она снова решила скупить все цветы на свете?
— В письме она упомянула, что у её племянницы скоро свадьба, — объяснил Катица.
— Она писала тебе? А что у тебя с ней? — живо спросил Блаш.
— Мы старые друзья, — ответил Катица.
— Старые друзья? — недобрый взгляд заставил Блаша тут же поменяться в лице. — Ой! Прости.
— Нас познакомил общий друг, — тихо сказал Катица.
— Вот как! Нас с Элизой тоже познакомили общие друзья, — Блаш показал руку, где одновременно красовались два пчелиных укуса, чернильное пятно и обручальное кольцо. Катица ласково улыбнулся, его взгляд скользнул куда-то за плечо Блаша. Внимание привлекли крупные, махровые цветы белых и красных пионов, которые напомнили ему молодожёнов. В этот момент он подумал, как же это несправедливо: Блаш, едва успевший жениться, должен был быть поглощён своей прекрасной супругой, а не получать тумаки за проделки новобранцев, наставником для которых он даже не собирался становиться.
— ...всё ещё пристаёт?
Катица неожиданно вздрогнул. Не с первого раза он сумел сфокусироваться на румяном лице Блаша и осознать, что тот хмурит белые брови и с намёком кидает недружелюбный взгляд в сторону раскрытых дверей. На улице в тенях деревьев в летнем платье стояла миниатюрная Рудбекия, а рядом, нагнувшись к её взволнованному лицу, — Крокус. Они быстро говорили о чём-то, и было видно, что девушка уже собирается уйти.
— Некоторые влюблённые, знаешь ли, не в силах совладать со своими чувствами, — протянул Катица, а Блаш лишь криво усмехнулся, глядя на него.
— Да ты не должен позволять ему так с собой обращаться! — взорвался Блаш. — Этот ходячий гербарий всех на уши поднял. «Если Крокус опять будет тебя доставать, скажи мне, я с ним поговорю», — передразнил он Рудбекию, и в голосе его прозвучала настоящая злость. — Ага, конечно! Её мать их уже сватает. Я не хочу тебя обидеть, Катица, но в её голове никогда не будет только один человек. Всегда будет Крокус. Всегда будешь и ты. Всегда рядышком, держась за ручки.
Катица глубоко вздохнул, пытаясь скрыть неловкость за натянутой улыбкой. В его печальном взгляде читалась мольба о скорейшем прекращении всего происходящего. Блаш же, услышав мягкий голос Рудбекии, закатил глаза.
— Привет, ребята! Ну и денёк сегодня, жара невыносимая! Как вы тут? Может, принести вам чего-нибудь попить?
— Нет, спасибо. Я уже ухожу. Пойду, как ты и посоветовала, напишу письмо Рамукану, — Блаш быстро подмигнул Катице. — Спасибо тебе, Рудбекия.
— Всегда пожалуйста! Удачи тебе!
Рудбекия предстала перед Катицей во всей своей неописуемой красоте. Казалось, она сама излучала солнечный свет и была столь же горяча. Лёгкий, изящный корсет обтекал её стройную фигуру и поддерживал милую грудь. Золотистые пряди волос ниспадали на её загорелые, обнажённые плечи. Сбоку, в волосах, сверкала заколка в виде крошечной божьей коровки.
— У тебя новая заколка, — произнёс Катица, не отрывая взгляда от своих рук, — очень мило смотрится.
— Большое спасибо! Ты, как всегда, удивительно внимателен. Я знала, что она тебе понравится, — ответила она, залившись румянцем и не в силах сдержать смущённую улыбку. — Ты уже закончил здесь? Предлагаю немного прогуляться.
Выйдя из оранжереи, Катица ощутил, как жаркое солнце припекает его кожу, вызывая в нём нечто, похожее на кошачье наслаждение. Даже несмотря на зной, это ощущение было ему по душе. Рудбекия шла рядом, изредка произнося слова, но их взгляды редко встречались. То ли неловкость витала в воздухе, то ли яркое солнце заставляло их щуриться, уводя взгляд в сторону.
— Я хотела спросить… ты не обиделся на меня тогда… из-за Крокуса? — очень тихо сказала она.
— Всё в порядке. Тебе не стоит так беспокоиться обо мне, — на лице Катицы появилась слегка нервная улыбка.
Под аркой, сплетённой из душистых ветвей японских роз, они почувствовали мимолётное облегчение от прохлады. За ней открылся залитый солнцем пригорок, с которого виднелась широкая равнина. Вдали, под безжалостным, адским пеклом, дремал неподвижный и безмолвный лес. Единственным спасением от палящих лучей была старая беседка с облупленной краской на деревянных опорах. Однако для Катицы это место больше не вызывало умиротворение. На мгновение в его сознании всплыла забытая, маленькая записка, но голос Рудбекии резко оборвал нить его мыслей.
— Он слишком много о себе возомнил, я не могу это просто так оставить, — возмущенно произнесла Рудбекия, остановившись и устремив взгляд в сторону леса. — Это ничего... что он так себя ведёт, правда? Я имею в виду, между нами ничего нет, если ты хочешь знать.
Катица не совсем понял, к чему она это говорила, и, не сумев подобрать слов, лишь коротко кивнул.
— Я имею в виду, мне очень нравится проводить время с тобой, Катица, — призналась она, и в её голосе прозвучала непривычная для неё, стеснительной по натуре, откровенность. Рядом с Катицей ей всегда было легко говорить даже о самых сокровенных вещах, потому что она знала — он поймёт. И почему-то именно сейчас, в этот момент, ей стало очень грустно.
— Мне тоже! — выпалил Катица, чувствуя, как его щёки заливает краска. Он уставился на Рудбекию, и вдруг понял, что неосознанно пытается заглянуть ей в лицо, — Рудбекия, ты... плачешь.
Обычно спокойный и сдержанный Катица вдруг почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось. Он точно знал это чувство. Оно накатывало, когда он ощущал страх, когда его беспокоили мысли о преследователях, или когда он в последний раз говорил с...
Ему отчаянно захотелось притвориться мёртвым. Лишь бы не видеть её слёз.
— Я такая злая. Невыносимо злая. Ты заслуживаешь гораздо большего, чем моё скотское отношение. И уж точно не обязан терпеть эти бесконечные выходки Крокуса, — её голос сильно дрожал.
— Прекрати это. — тихо попросил он.
— Правда, Катица, ты просто… необыкновенный! — она нежно посмотрела на него сквозь пелену слёз, скрывающую черты его красивого лица. — Думаю, Блаш был прав насчёт меня. Тебе стоило его послушать. Ты мне очень нравишься, но и Крокус… Я, кажется, никогда от него не избавлюсь. Мы знаем друг друга с детства, наши семьи дружат. Я чувствую себя такой маленькой, беспомощной бабочкой, чьи крылья измазаны грязью всего мира. — она быстро вытерла слёзы, и её лицо вдруг стало серьёзным. — Иногда он бывает милым, но ведёт себя так странно… Будто Крокус — это совсем не тот, кем кажется.
Катица почувствовал, как в груди снова шевельнулся камень.
— Ты же знаток, ты лучше всех в этом разбираешься! — внезапно вспомнила она, словно только что осознала это. — Скажи мне, как ты думаешь?
— Я думаю, всё зависит от характера, — Катица сглотнул и попытался улыбнуться, чтобы успокоить её.
— Значит, характер скверный, вот оно что… — пробормотала девушка, — А у тебя? Что-то случилось, или это тоже характер? Ты тоже ведёшь себя странно. Иногда ты будто витаешь в облаках, а потом резко возвращаешься, и смотришь так, будто тебя что-то напугало. О чём ты думаешь, когда становишься таким печальным?
«Нэриум Олеандр Риголетто, — подумал про себя Катица, даже не взглянув на росчерк пера отправителя. — Достаточно веская причина для печали, не правда ли?»
Он опустился в кресло, машинально складывая письма в сумку. Олеандру нужна была цель, и в этот миг их взгляды встретились. Для Олеандра это был удивительный день, и один из самых ужасных для Катицы.
Вскоре Олеандр узнал о поместье дяди Катицы, перешедшему к нему по наследству, и, не изменяя своей настойчивости, незамедлил наведаться туда. Тогда Катица бежал в город. Он послал письмо в дом, указав адрес старой квартиры, которую давно покинул, а сам поселился в центре, потому что понимал, что Олеандр всё узнает. Так и случилось. Заглянув в почтовый ящик, он обнаружил там два десятка писем, истлевшие букеты и стихи в конвертах, сложенные в виде сердец. Письма Катица изредка пролистывал, чтобы убедиться, что Олеандр не совершил чего-то грандиозного, по его мнению, и неисправимого по мнению Катицы. Стихи же он не читал вовсе. Знал, что уже никогда не найдёт в них того, что могло бы тронуть его сердце, как прежде. Он думал, что это скоро закончится, как в случае с остальными, но Олеандр не собирался сдаваться. Время от времени Катица навещал свой старый почтовый ящик, собирал бумажные доказательства чужого безрассудства, чтобы беречь их для пикников с Блашем. На этих письмах Блаш разжигал костёр, а Элиза готовила на нём баранину с грибами и овощами.
Эта идея, конечно же, принадлежала Блашу, утомлённому очередным рассказом о преследователе, в то время как Катица демонстрировал ему кипу исписанных бумаг. Блаш, как и многие, кто никогда не был близок к подобному, не до конца понимал чувства Катицы. Сначала он слушал равнодушно, но затем Катица сорвался в истерику. Предложение Квина было направлено на то, чтобы друг смог забыться. Но Катица всегда знал, что это не выход. Даже после самого чудесного пикника нерешённая проблема снова начинала маячить на горизонте и, подбираясь всё ближе, обрекала его на агонию.
Несколько раз по вине стресса у Катицы случались галлюцинации. Он чувствовал запах. Запах яда, который он умел различать с самого рождения. Приторно-сладкий, резкий, едкий, как гнилая вишня, едва уловимый издалека и обжигающий ноздри вблизи, словно нашатырный спирт. Рубиновый запах преследовал его, словно тень, даже когда он был один. Всё это — по милости Олеандра. В такие моменты Катице казалось, будто капля яда уже попала в рот, язык горел, губы и гортань раздирало зудом, а руки окутывал сладкий вишнёвый смрад. Его невозможно было смыть, и он усилился с появлением Крокуса. Точнее, того, кто выдавал себя за него. Катица, обладая этой уникальной способностью и будучи одновременно племянником и учеником одного из великих учёных в области ботаники, сразу сообразил это. Вопрос заключался в следующем: стоило ли ему использовать это знание в качестве оружия. Однако в моменты угнетенного паранормальными мыслями состояния он едва мог складно мыслить. Ему лишь хотелось, чтобы все преследования и угрозы, а также неумолимая тягость хищников к нему разом закончились. Хотелось, чтобы в один миг всё оборвалось. Погасло, словно крохотный огонёк свечи, будто ничего этого никогда и не было. Но он никогда не хотел умирать по-настоящему.
С наступлением сумерек звучные переливы цикад сменились криками ласточек. Они, громко пища, метались над крышей, словно играли в догонялки. Мир вокруг медленно тонул в полумраке, тени удлинялись, и, несмотря на безупречный покой, в душе Катицы зародилось странное желание зажечь свет.
В тот вечер он был сильно встревожен. Возвращаться домой совсем не хотелось. Он знал, что там закончилось его спокойствие, и прежней жизни уже не будет. Всего несколько дней назад Олеандр отправил письмо на адрес его новых апартаментов. Туда, куда Катица возвращался по вечерам, не подозревая о надвигающейся опасности. Пять лет — эта цифра вызывала у него отвращение, заставляя съеживаться как дождевой червь под грязным ботинком. Олеандр превзошел самого себя. Дышать становилось всё тяжелее, и Катица со злой иронией признался себе, что устал от приторного зловония и бесконечно соскучился по горьким ароматам. От мысли об этом грудь снова отяжелела, и на глаза навернулись слёзы; он не знал, как избавиться от этих гнетущих чувств. Оставалось лишь тяжело вздохнуть, но ноздри снова обожгло знакомым запахом, а перед глазами вспыхнули трепещущие малиново-красные образы.
— На твоем месте я бы больше никогда не выходил из дома, — прозвучал над головой надменный голос. — Стыд сковал бы каждое движение.
— Что тебе нужно, Крокус? — спросил Катица, чувствуя, как к горлу подступает ком. Ему совершенно не хотелось разбираться с ним сейчас, когда на горизонте маячили куда более серьёзные проблемы. Он даже подумал, что Крокус для него — не проблема, а скорее мелкая, назойливая заноза, присосавшаяся, как пиявка, или крошечный камешек в ботинке, который изредка неприятно колет пятку.
— Ты решил пойти на крайние меры. Я тебя недооценивал. Но пытаться посеять раздор между нами, ковыряя не снаружи, а изнутри, — это подло даже для тебя.
— Что это вообще значит? — устало пробормотал Катица, мысленно проклиная Крокуса за его вечную склонность к загадочным намёкам. Он обернулся, подняв взгляд. Среди всех здесь Крокус был самым высоким, и сейчас его фигура грозно возвышалась над Катицей.
— Ты натолкнул Рудбекию на дурные мысли.
— Нет, — резко отрезал он. — Она сама сказала, что чувствует что-то неладное из-за твоего странного поведения. Мне нет нужды в этом. Я ценю её так же, как и ты, и не хотел бы её пугать. Кроме этого, я уже давно всё понял. Если бы я действительно захотел, весь сад уже узнал бы.
— Узнал о чём?
— О безвременнике, — Катица зажмурился, сознавая, что иногда смелость оборачивается против него самого.
Внезапно сильная рука схватила его за шкирку и с силой отшвырнула к стене. Удар о бетон был сильным и болезненным, тело отлетело назад. Катица злобно взглянул на Крокуса, который теперь прижимал его к стене.
— Ты ничего ей не расскажешь, — горячо прошептал Крокус, его пальцы сжимали и натягивали на кулак край чужой рубашки.
— Конечно нет, — парировал Катица, сам удивляясь своей странной реакции на угрозу. — Бьюсь об заклад, ей это не сильно интересно. Тебе следует отпустить меня.
Но Крокус лишь сильнее прижал его к стене, и тогда Катица не сумел сдержаться.
— Понимаю, всё это очень неприятно, но хочу предупредить тебя...
— Замолчи сейчас же, — сквозь стиснутые зубы прорычал Крокус.
— ...что не так давно...
— Действительно, просто закрой свой рот, — Крокус напрягся, его лицо вдруг исказила мучительная гримаса.
— Рудбекия призналась мне в чувствах.
— Катица, ПРЕКРАТИ это немедленно! — в голосе Крокуса зазвучало отчаяние.
— Я попросил время на подумать, но я бы с удовольствием ответил ей взаимностью. Было бы славно, если бы ты дал нам свое благословение...
В этот момент Крокус неожиданно отпустил его. Катица, пошатнувшись, отступил от стены. Он чувствовал дрожь всем телом, но считал, что сказал то, что должен был. «Лучшая защита — это нападение, правда?» — подумал Катица, внезапно ощутив сильное головокружение. Зажмурившись, он схватился руками за голову. Воздух вдруг стал густым и тяжелым, наполненным терпким вишнёвым запахом.
Катица резко вздрогнул всем телом и широко распахнул глаза. Было темно и тихо, в висках и ушах было слышно громкое биение сердца. В голове мгновенно промелькнула мысль: он ослеп и больше никогда не сможет видеть. Во рту пересохло, появился кислый привкус, а горло всё ещё жгло от сладкого запаха. Катица попытался встать и понял, что опасность почти миновала. Он не был связан и не получил таких травм, чтобы не мочь двигаться. Поднявшись, он повернул голову и прищурился, надеясь разглядеть хоть что-то, но тщетно. Под тяжестью тела тихо скрипнул пол, и изо рта вырвался судорожный выдох.
Перед глазами сгущались чёрные и темно-синие пятна. Катица затаил дыхание и прислушался. Над головой что-то гулко шумело. Раздался раскат грома — снова гроза. Он глубоко вдохнул и отшатнулся назад, наткнувшись на что-то. Рука инстинктивно потянулась ощупать предмет. Это была тоненькая металлическая трубочка, холодная на ощупь. Пытаясь понять, что это, Катица нащупал сгиб, где одна трубочка пересекалась с другой, а затем наткнулся на плотную джинсовую ткань. Да, там было что-то — возможно, штаны. Дальше — хрустящий хлопок, скорее всего, рубашка висела на вешалке. Он протянул руку и вздрогнул от неожиданности. В глубине находилось нечто пушистое. Осторожно потрогав, Катица подумал, что это могла быть шуба. Он развернулся и прислонился спиной так, что металлическая трубочка оказалась между лопаток.
Катица моргнул. Напротив, совсем рядом, из маленькой щели у потолка пробивалась тонкая полоска света. Он наклонился вперёд и упёрся руками в деревянную дверь. Потянул за ручку — очевидно, что дверь была заперта. Он приложил пальцы к щели, и снаружи повеяло холодком. Ему захотелось изо всех сил постучать в дверь, но тут же пришло осознание, что это не лучшая идея. Лучше пока не подавать признаков жизни. А может, лечь обратно и закрыть глаза, сделать вид, что он ещё не очнулся. Что делать дальше — он не знал. Он попытался вспомнить всё, что было до этого, но размытый образ Крокуса сменился старыми воспоминаниями.
«Эй, маленький жучок, вылазий поскорей! Тебе больше нечего бояться.»
Катица почувствовал, как глаза наполняются слезами, и незамедлительно вытер их. Это было первое, что он сказал при их первой встрече. Катица действительно хотел встретиться с ним, вновь услышать тихий хрипловатый голос и посмотреть в светлые серые глаза. Тотчас потеряв надежду, Катица прислонил лоб к двери и толкнул её ладонями, сам не понимая, что делает. Он прислушался — снаружи никого не было.
Внизу, под полом, вдруг раздался громкий хлопок, а затем звонкий лязг, такой, будто кто-то с силой бросил связку ключей на полку. Камень в груди провалился ещё ниже. Катица подумал, что, возможно, его время подходит к концу. Он слышал, как внизу хлопают двери, кто-то ходит, но никто так и не явился открыть. Снаружи, за дверью, по-прежнему царила тишина. Зато внизу что-то явно происходило. Катица задумался, где же он находится. Возможно, это был чердак. Он ощупал стену и, пройдя чуть левее, наткнулся на что-то. Мягкая, плоская поверхность напомнила гладильную доску. Может, это была крошечная прачечная? А металлическая конструкция, вероятно, служила сушилкой. Катица вспомнил что-то мягкое, свисающее оттуда. Это ввело его в заблуждение.
«Нет смысла гадать, что здесь происходит», — промелькнула мысль. Внизу послышался разговор. Снова лязг ключей, хлопнула дверь, и всё стихло. «Надо немедленно выбираться отсюда».
Он вернулся к вешалкам, в отчаянном поиске чего-нибудь, что могло бы ему помочь. В голове мелькнула дикая мысль: ему всегда хотелось узнать, как он поведёт себя в подобной ситуации. Катица опустил руку вниз, нащупав какой-то мешок. Там лежали какие-то тряпки и что-то твёрдое. Небольшое, такое же мягкое и плоское. Он подумал о доске для глажки рукавов рубашек. У его Ванессы была такая: «Очень удобная вещь. Господин, вам стоит попробовать». Катица встряхнул головой.
Он подошёл к двери и опустился на корточки, ощупывая щель под ней. Отсутствие порожка делало её весьма широкой, но всё же недостаточной для досточки. К тому же, её форма не была пригодна для подобных манёвров. Внезапно в голове вспыхнула идея. Катица бросился обратно и схватился за тонкую металлическую трубочку. Сердце заколотилось в груди от предчувствия, что вся эта конструкция может оказаться сборной. Он нащупал изгиб, где трубочки соединялись с помощью небольшой детали. «А что, если попробовать вытащить её отсюда? Выкрутить или, в худшем случае, выломать?» — бегло подумал он. Неожиданная уверенность, охватившая его, заставила беспокоиться ещё сильнее.
Собравшись с духом, Катица крепко ухватился за трубочку одной рукой, а за соединительную деталь — другой, готовясь применить всю свою силу. Он потянул и удивленно охнул, когда деталь без малейшего усилия отделилась. Он вставил её обратно, чтобы убедиться, а затем снова вынул. По его сосредоточенному, нахмуренному лицу прокатилась волна радости, однако веселье было недолгим: с лёгким шуршанием что-то упало на пол, и Катица вздрогнул. Это была просто одежда.
Он снова сел на пол у двери. Попытался просунуть палочку в щель, и та легко прошла. Катица быстро сообразил, что теперь придётся изощряться любыми способами. Палочка была слишком неповоротливой для спасательной операции. Он вытащил её полностью, едва удерживая за кончик, и попытался поднять к ручке, но это оказалось невозможным. Тогда Катица с раздражённым цоканьем засунул её обратно. Он согнул палочку под вертикальным углом, оставив лишь небольшой прямой кончик, за который можно было держаться. Оставалось только надеяться, что её длины хватит, чтобы дотянуться до ручки.
Катица понимал, что всё это было глупо. Что он хотел сделать? Повернуть ручку с той стороны? Это не имело смысла — дверь была заперта. Но в голове что-то шумело, отбивая чёткий ритм в висках, и это уже была не кровь. Нечто более звериное, похожее на инстинкты, не позволяло ему отказаться даже от такой бредовой затеи. Вдруг он почувствовал себя хищником, который всеми силами пытается добраться до желанной жертвы, но не жертвой, пытающейся убежать от хищника.
Изогнутая вертикальная палочка скользнула к ручке и едва коснулась её. Снаружи в тишине раздался звон. Сердце Катицы на мгновение замерло, словно ему требовалось время, чтобы осознать происходящее, прежде чем вновь забиться в груди. По влажному от пота лицу скользнула странная, почти безумная улыбка.
«Это... до абсурда... глупо», — пронеслась единственная мысль, а затем наступила полная, звенящая тишина. Он продолжил осторожно двигать трубочку. Два крошечных ключика стучались друг о друга, а тонкая проволочка, колечко, медленно соскальзывала с ручки. «Они даже не были вставлены в замок! Просто болтались на ручке!» — в сознании Катицы раздался возмущённый визгливый голосок, словно он отчитывал своего похитителя. «Он слишком долго притворялся. В действительности он самый обычный... Крокус. Никакой ты не безвременник, маленький, глупый шафран.»
Ключи соскользнули с ручки и с тихим звоном упали на пол. Катица, не выпуская трубочки и не разжимая рук, прижался к полу, заглядывая в узкую щель. Выпрямясь, он перевернул трубочку в горизонтальное положение и принялся осторожно подтягивать к себе ключи. Через некоторое время два маленьких ключика оказались в его ладони. К тому моменту глаза Катицы уже привыкли к темноте, и он мог отчетливо различать очертания предметов. Он поднялся на ноги, вставил ключ в замочную скважину, повернул его и приоткрыл дверь. Яркий свет заставил его зажмуриться на несколько недолгих секунд.
Катица сделал маленький, неуверенный шажок, и только тогда заметил, что на нём всё ещё его туфли. Он огляделся. Это была просторная комната с высоким потолком. Слева, в стене, виднелась ещё одна запертая дверь, а чуть дальше — два больших окна, сквозь которые проглядывала серая черепица крыши. Пол устилал пестрый ковёр. Посреди комнаты стоял небольшой круглый деревянный стол, вокруг которого теснились несколько обитых бархатом кресел. А с противоположной стороны вниз уходила лестница.
Катица медленно обернулся. Позади него, в тёмной коморке, на стене висело зеркало в витиеватой, узорной раме, а под ним — раковина. Рядом стояла стойка для одежды, и, действительно, гладильная доска. Увидев в зеркале своё собственное, совершенно непонимающее лицо, Катица закатил глаза.
«Какой кошмар, — с легкой досадой подумал он. — Меня заперли в уборной.»
Ступени под его ногами издавали тихий скрип. Он медленно спустился вниз. В тишине большого дома стали отчетливо слышны негромкие бряцающие звуки. В проёме две массивные створки дверей были распахнуты настежь, и в проходе мелькнула фигура. Это был Крокус.
Катица перепрыгнул последнюю ступень и мгновенно оказался за дверью. Сердце бешено колотилось в груди. Он чувствовал себя так, будто его внутренности отделились от кожи, и он реял где-то на грани жизни и смерти, едва понимая, что делает. Всем его телом управляла неизвестная, пульсирующая в венах, жидкость.
Он осторожно выглянул из-за двери. Как и наверху, сквозь окна ярко светило солнце, и Катица предположил, что проспал здесь, будучи запертым, всю ночь, а может быть, и не одну. С левой стороны виднелся уголок кухни, а справа располагалась просторная гостиная. В центре комнаты стоял диван, а рядом с ним — столик, накрытый белой скатертью. На нём стоял сервиз, сверкали бокалы, а в центре красовалась ваза с цветами — маленькие подсолнухи глядели на него лукавыми чёрными глазками. А рядом, у стола, Крокус расставлял какие-то лакомства. Катица тихо фыркнул и вновь скрылся за дверью.
«Какой же сумасшедший будет устраивать свидание, когда в доме находится похищенный человек? — подумалось ему. — Очевидно, он ждёт Рудбекию.»
Катица обтёр вспотевшее лицо тыльной стороной ладони, и всё происходящее вокруг показалось ему настоящим безумием. Он снова осторожно выглянул из-за угла, наблюдая, как Крокус аккуратно поправляет предметы на столе, а затем, повернувшись, уходит в противоположную сторону, хлопнув за собой дверью. Не думая ни секунды, Катица юркнул на кухню, притаившись за высокой стойкой. Его взгляд начал беспорядочно метаться по сторонам, выискивая что-то нужное. Сперва внимание привлекли выдвижные ящики, однако, подойдя ближе, он заметил на столешнице, рядом с раковиной, подставку для ножей. Катица выглянул из своего укрытия. В комнате никого не было. Тогда он, приподнявшись, быстро пробежался глазами по лезвиям, ища самый большой из ножей. Вытащив его, Катица вновь прильнул к полу. В этот момент послышался звук открывающейся двери. На мгновение Катицу охватил настоящий ужас. Ему вдруг захотелось бросить всё, сдаться и умереть прямо здесь, на холодном полу. Совсем рядом с его ухом отчётливо прозвучало:
«Эй, маленький жучок, вылазий поскорей!»
— Тебе больше нечего бояться. — одним губами беззвучно повторил Катица и резко выпрямился. — Крокус! — громко позвал он, чувствуя, как сердце уходит в пятки, живот сводит от напряжения, а по всему телу пробегает мелкая дрожь.
Посреди комнаты, застывший в недоумении, стоял Крокус. Вместе с воздухом с его губ слетело едва слышное имя. Это было затянувшееся привествие хищника и жертвы, хотя, стоило заметить, что каждый из них выглядел так, будто встретился с самым ужасным кошмаром. Первым нарушил тишину Крокус.
— Это было глупое недоразумение, — после долгого молчания, его голос, охрипший от напряжения, прозвучал словно эхо. Он прочистил горло. — Я не мог ничего сделать, не мог себя контролировать. Я уже думал, как лучше всего попросить прощения...
— Прощения? Приведя сюда ни в чем не повинную девушку, в дом, где царит полный хаос? — Катица оборвал его резким, полным презрения голосом. — Это было лишнее, Крокус. Ты сам это понимаешь. Это был предел твоих возможностей. И для меня, и для неё. Но оставлять ключи на ручке двери? Я тебя серьёзно переоценил.
— Тебе нужно уйти. Сейчас же, — в голосе Крокуса звучала паника, а его лицо изображало волнения. — Прошу, просто уходи. Мы поговорим позже.
— Оставить Рудбекию с тобой? — недоверчиво переспросил Катица. — Ты издеваешься надо мной? Ты вообще осознаешь, что произошло?
— Да, — ответил Крокус, — Я просто... просто... Пожалуйста, уходи. Немедленно!
— Ты похитил меня и запер! В уборной! — Катица выдавил из себя нервный смешок, разводя руками в стороны.
— Катица, — Крокус поджал губы, его взгляд стал сосредоточенным.
— Я не оставлю Рудбекию с тобой, — Катица пожал плечами, крепче сжимая нож в руке.
Крокус сделал глубокий, прерывистый вдох. Спокойствие Катицы, обычно такое невозмутимое, сейчас превращалось в нечто зловещее. Он всегда помнил поговорку: в тихом омуте черти водятся. Сделав несколько шагов вперед, Крокус попытался взять ситуацию под контроль.
— Я прошу тебя уйти, — его голос звучал твердо и убедительно. — Я совершил серьёзную ошибку. Мне очень жаль, что так получилось, но сейчас тебе действительно нужно идти домой.
Но во взгляде Катицы не было и намёка на понимание. Вместо этого там промелькнуло что-то странное — до сих пор неизвестная ему сторона. Слишком поздно. Крокус схватил его за руку — не ту, что сжимала нож. Это была ещё одна его, быть может, последняя ошибка. Катица внезапно дёрнулся, и лезвие вонзилось в мягкую плоть. На лице Крокуса застыл ужас, подтверждая его собственные догадки: в тихом омуте…
— Катица… — прошептал он, почувствовав боль не физически, а от простого осознавания происходящего.
Катица с силой толкнул его. Крокус отшатнулся, схватившись за живот, где по его рубашке быстро расползалось багровое пятно. Пока он, тяжело дыша, пытался разглядеть свои испачканные в крови руки, Катица наблюдал за ним без былого страха в глазах. Он сделал глубокий вдох, ощутив жгучий запах ядовитой крови, и крепко сжав рукоять ножа двумя руками, оказался вплотную к Крокусу.
— Позволь мне объяснить, — произнес Катица, не узнав собственного голоса, — Я не из тех, кто доводит до конца грязную работу за обезумевшими маньяками. Но я никогда в жизни не позволю такому, как ты, издеваться над девушкой, с душой, подобной ангельской. Тебе не стоило оставлять ключ на дверной ручке, Крокус. Это была очень глупая ошибка.
Со сдавленным хрипом тело Крокуса тяжело рухнуло на холодный кафельный пол. Катица, нависший сверху, повернул его побледневшее лицо к себе грязной от крови рукой.
— Ты думаешь, мы закончили? — тихо спросил он, внезапно осознав, что бешеное биение сердца утихло. Пульс замедлился, и Катица вдруг почувствовал… спокойствие. — Давай теперь поговорим обо мне. Почему, скажи мне, я должен постоянно терпеть таких ничтожеств, как ты? Разве это справедливо? Ох, знаешь, если бы я только знал, где сейчас находится Олеандр… Но он неуловим, словно призрак, чёрт возьми! Тебе, дорогой мой, до него ещё расти и расти.
Безмолвный Крокус принял удар ножом в грудь. Катица наблюдал, как его мечущийся, обречённый взгляд медленно застывает. Он выдернул клинок, и снова вонзил его, и снова, и снова. Первые удары были спокойными, но затем, когда слёзы хлынули из глаз, движения дрожащих рук стали беспорядочными и ускорялись с каждой секундой. Он бил, охваченный яростью, пока горячие слёзы, стекая по щекам, не начали смешиваться с кровью из многочисленных ран. Перед глазами всё расплывалось, превращаясь в жуткое неясное нечто. Он остановился лишь тогда, когда где-то глубоко в голове раздался строгий хриплый голос:
«Полно тебе. Он давно мёртв».
В коридоре раздался резкий звук поворота ключа в замочной скважине. Катица шумно всхлипнул, не смея коснуться мокрых от слёз щёк грязными пальцами. Быстро проморгавшись, он попытался собраться. Дверь распахнулась с глухим стуком, зашелестели подолы юбки, и в проёме появилась она.
— Я не нашла «Лафит», поэтому взяла что-то другое, — Рудбекия, запыхавшаяся, с развевающимися волосами, держала в руке бутыль дорогого красного вина. — Я в этом не особо разбираюсь, так что оцени сам. Крокус?
Она позвала его, оглядываясь по сторонам. Когда их взгляды встретились, Катица увидел, как на долю секунды на её лице мелькнуло недоумение. Её глаза расширились, а волосы, казалось, встали дыбом от увиденного. Она переводила взгляд с его залитого слезами лица на бездыханное тело, лежащее на полу, не в силах осмыслить происходящее. Наконец, с её губ, так же как и с губ Крокуса перед последним вздохом, слетело едва слышное: «Катица...»