Work Text:
***
У Саймона не было и шанса. Что мог сделать человек, у которого за душой — покрытое паутиной трещин прошлое и бесхребетное нутро ребёнка, запертое внутри грубой отцовской рукой, пропахшей спиртом и сигаретным дымом? Что Саймон мог дать, если всё, что у него было, — набитая травмами и страхами разгрузка и небольшая горстка из нежного и трепетного, задушенного собственной окровавленной ладонью?
Что Саймон мог ему предложить?
Джонни был лучше него. Всегда смотрел в глаза прямо, не стремясь спрятать ни морщинки на открытом лице; болтал много и часто не по делу, умудряясь заговорить до смерти сковывающую отряд тревогу перед напряжённой миссией; ярко улыбался на удивление целыми зубами и смеялся с собственных шуток громко, залихватски, так, что грудь сотрясало вибрациями, а в горле застревал ком: ещё чуть-чуть, и атрофированные мышцы дрогнут, исказят губы в уродливой гримасе — жалком подобии оригинала.
Саймон так не умел. Ему просто не у кого было научиться быть таким, как Джонни.
Быть человеком.
— Ну что, лейтенант Райли, прессанём гада?
Лейтенант Райли подходил ему больше. Он жил на поле боя и распоряжался жизнями сотен людей, точно сама Смерть, марающая кровью его руки, лишь бы не испачкать свои. У него был прочный стержень и рычащий отрывистыми приказами голос, крепкий хват на рукояти ножа и палец на спусковом крючке, точно знающий, когда нужно сделать правильный выстрел. Он был воином, умывающим руки кровью и живущим за счёт пороха и дыма.
Он был тем, за кем Джонни следовал слепо, не гнушаясь густого смрада, кружащегося вокруг точно вороньё.
Джонни вечно вился у его ног, словно преданный щенок, будто и вовсе не боялся того гнетущего шлейфа, что тянулся за лейтенантом. Его голос звучал в коммуникаторе дерзкими шутками и неуместными комментариями, его могавк из раза в раз мелькал в прицеле винтовки, мешая сосредоточиться на цели, его неуёмная энергия могла в одночасье разрушить целый взвод, но почему-то — разрушало лишь терпение лейтенанта.
Лейтенанту Райли его присутствие было не нужно.
Саймону это было необходимо.
— Ещё один заход, а, ЭлТи?
ЭлТи был для Джонни другом. Тем самым боевым товарищем, с которым можно погонять шутки, сидя в засаде на вражеской территории, выпустить по обойме в нарисованного человечка на полигоне после очередного выговора от командования и выкурить одну сигарету на двоих за территорией военной базы.
ЭлТи был тем, с кем Джонни любил просто помолчать. Он не умел в градиенты: в его мире существовало либо все, либо ничего. Либо террористическая ячейка будет стёрта с лица земли, либо война будет продолжаться до последней капли крови; либо вон тот мужик за барной стойкой станет его новым лучшим другом, либо его лицо превратится в кровавое месиво после оскорбления его могавка, даже если до этого он угостил его выпивкой; либо им руководило заводное шило в пятой точке, вынуждающее в щепки разносить терпение своего ЭлТи, либо — упавший до нуля заряд батареи, когда из Джонни было невозможно вытащить и слова. Разве что улыбку — слабую, дрожащую за сигаретным дымом, но по-настоящему живую и искреннюю.
Молчаливый нрав ЭлТи был Джонни по душе. Буйный нрав МакТавиша ЭлТи был в тягость. Он в целом Джонни за друга не считал.
Саймон отдал все, лишь бы Джонни улыбался с его нелепых шуток так же: неловко, почти кротко, лишь бы не выдать, что за улыбкой этой скрывается что-то, о чем вслух говорить заказано.
— А Гоуст — это позывной или состояние души?
С Гоустом Джонни познакомился раньше, чем с остальными. Пересекся с ним на взлетно-посадочной один раз и пропал на долгие годы. Саймон помнит, с каким задором и нездоровым блеском в глазах Джонни смотрел на Гоуста в ту первую встречу, когда еще не существовало никаких «ЭлТи», а язык не обжигало запретное «Джонни».
Все Гоуста боялись. Джонни им восхищался.
Саймон не мог позволить ему привязаться к Гоусту. Ведь в Гоусте не было ничего человеческого.
В Саймоне этого было в избытке.
Гоуст мог разрушить Джонни мгновенно. Он бы даже не заметил свистящую над ухом пулю и не почувствовал боли — настоящее милосердие от лица Гоуста, — но тот продолжал к нему тянуться, словно ослепший мотылек, погружающийся в кромешную мглу терновых зарослей. Гоуст давно лишился плоти и крови, но Джонни был готов поделиться с ним своими, даже если это значило остаться с голым ничем. Гоуст каждую ночь спал с заряженным огнестрелом под подушкой, но Джонни продолжал проникать в его закрытую обитель, готовый словить предупредительный в голову.
Лишь бы держаться рядом.
От Гоуста пахло смрадом и гарью.
От Джонни пахло ебучим мылом. И Саймон готов был обмазаться им, лишь бы каждый миг ощущать на себе его свежесть, чувствовать его тепло на своей коже и знать, что он где-то там, вдали от этой бездонной ямы. В безопасности.
Саймон старался держать Джонни на расстоянии. Но глупый, этот глупый Джонни так хотел пробраться Гоусту под кожу, что не заметил, что под слоями плотной чёрной ткани кожи никогда и не было. Лишь сгусток кислотной темноты, растворяющий всё живое, попавшее в его чертоги.
Гоуст готов был разбить губы Джонни в кровь. Саймон — защищать их от чужого внимания. Лишь бы никто не видел его улыбку, не прикасался к сухим и обветренным, не смел узнать, какие они на вкус под чужими губами.
А они — сладкие от леденцов и горькие от сигаретного дыма, соленые от стекающего пота и терпкие от шотландского скотча.
Губы Джонни — это шум в ушах и неровный ритм сердца. Это задушенный вдох и несдержанный всхлип. Это глоток свежего воздуха и привкус морской соли на языке.
— Сай.
У Саймона с таким человеком никогда не было шанса.
— Хей, Саймон. Ты со мной?
Но Джонни смог отыскать его самую уязвимую грань: тонкую, хрупкую, почти нежную. Найти его — покореженного, сломленного и отчаявшегося, но жаждущего хотя бы кусочек чужого тепла и света. Поймать его, стремящегося навстречу, и позволить остаться рядом.
— Да, Джонни. Всегда.
Джонни смог среди всех граней отыскать настоящую.
Отыскать среди них Саймона Райли.
***