Work Text:
На кухне пахло тестом. Запах неторопливо тянулся по коридору и гостиной, забираясь под кожу сладким, болезненным напоминанием о том, как могло быть. Они отвыкли от этого запаха. Здесь пахло грязью, кровью, потом и страхом, который завязывал желудок в тугой узел и застревал в горле. Сейчас, когда на кухне пахло теплым, сладким бисквитом, хотелось... зажмуриться до боли и сделать вид, словно ты этого запаха не слышишь.
Здесь, в этом месте, которое называло себя «домом», не было понятия «чуда». Когда раундов не было слишком долго – это не «чудо», это затишье перед бурей. Когда по ночам, которые тут длились вечно, у хотя бы половины из них получалось по настоящему поспать – это не «чудо», это жестокая плата перед сутками пыток, которые сегодня будут ещё изощреннее. Если это было «чудо», значит, это место поднимало тебя на высоту птичьего полёта не для того, чтобы ты почувствовал себя свободным, а для того, чтобы падение было больнее.
Когда Эллиот находит посреди кухни хижины пустую формочку для пирога – это не «чудо», это издевательское напоминание о том, чего у них нет.
И всё же сейчас на кухне всё равно стоит шум и гам, а в духовке печётся обычный, наверняка чересчур сладкий бисквит, от которого всем потом будет плохо или слишком хорошо, чтобы потом было ещё больнее. Сейчас Шедлетский, вальяжно закинув ноги на стол, без умолку что-то рассказывает сидящему рядом Дуссекару, натянув улыбку. Вероника крутится рядом с Эллиотом, заинтересованно наблюдая за тестом в духовке, грустно вздыхая – она не сможет попробовать его точно так же, как не могла попробовать пиццу Эллиота во время раунда. Шанс показывает Нубу трюки с монеткой, отвлекая того от предыдущего раунда кошек-мышек наедине с убийцей. Гость и Джейн в тишине, окутывающей только их двоих, стояли перед меловой доской, читая появившиеся там надписи за неделю. Или месяц – никто не считал.
Теплый свет лампочек скользил по стенам, переплетаясь с запахом домашней выпечки в мелодию, которая сейчас казалась громче траурного марша еловых елей за окном. Каждый из них отчаянно цеплялся за иллюзию того, чего у них никогда больше не будет, зная, что падение будет особенно невыносимым.
— Скоро будет готово, — обращается Эллиот в центр комнаты, где Шедлетский облегченно, громко выдыхает, а Шанс роняет монетку от неожиданности, — Гость, можешь сходить за остальными?
Гость молча показывает палец вверх и ретируется с кухни. Шум и гам остаются позади тихим, приглушенным гулом в ушах.
Билдермена Гость встречает сразу же, как выходит из кухни, в гостиной перед камином. Тот сосредоточенно хмурится, поджимая искусанные за то бесконечное время, что они тут находятся, губы. Он разминает запястье после раунда, в котором сжимал гаечный ключ с такой силой, что мышцы забились в истерике. Сверлит взглядом камин, который сейчас горел особенно ярко, отзываясь на каждую душу на первом этаже. Билдермен не замечает его, пока он не подает голос:
— Пирог почти готов.
Билдермен вздрагивает от испуга, переводя на него взгляд приговоренного к казни преступника. Он тихо выдыхает, и его плечи падают вместе с адреналином. Молча, благодарно кивает подбородком вниз, поднимаясь с дивана, и проходит мимо Гостя на кухню.
Тафа Гость находит на втором этаже хижины у пузатого телевизора. Тот медленно тянет торчащую нитку на собственной мантии, уже потеряв интерес к однотипным каналам, которые крутил этот телевизор: зацикленные тридцать-шестьдесят секунд одних и тех же кадров, если повезёт, или настроечную таблицу. Таф, услышав шаги, поднимает голову, поворачиваясь к Гостю.
— Пирог почти готов.
Таф кивает, поднося ладонь к подбородку и опуская её вниз: «спасибо».
Ту-Тайма он находит снаружи хижины, прямо у неё под боком, в окружении высоких, устрашающих елей. Они сидят на земле рядом со входом в подвал, обняв колени. Дом обманчиво пах теплом, спокойствием, сладким тестом. Здесь по настоящему пахло страхом. Ту-Тайм не обращает на Гостя внимание до тех пор, пока он не встаёт у них прямо перед лицом. Медленно, словно заржавевшая кукла, поднимает на мужчину взгляд. Всё с той же безумной, поломанной улыбкой.
— Пирог почти готов.
— Ах, — хриплым, сиплым, словно после многих дней молчания выдыхает Ту-Тайм, — какое счастье. Спасибо Спавну за то, что он позволил нам сделать перерыв на теплый, домашний обед. Благодарю тебя, Гость. Я скоро к вам присоединюсь.
Он возвращается в хижину, слыша сладкий запах бисквита, который прямо со входа забирается через ноздри под сердце. Заглядывает на кухню осторожно, словно на минное поле. Эта картинка выглядела неправильно тем, насколько хотелось, чтобы была правильной. Эллиот, достающий формочку из печи; люди за столом, предвкушающие хоть какую-то еду помимо пиццы, хоть какую-то еду, которую не нужно было запихивать себе в глотку, когда в затылок дышит смерть; домашний запах тепла, который казался теплее всех их тонких подобий одеял на чердаке.
Гость внимательно проходится по каждому из присутствующих. В его голове играет тихая, знакомая мелодия, которую так любила напевать Дэйзи себе под нос, когда готовила.
Севен. Севена не было на кухне.
— Эй, Гость! Ты не будешь, что ли? — Гость останавливается в проёме, когда его окликает Шедлетский.
— Мы ещё не все собрались.
— Да? — Эллиот бросает растерянный взгляд на команду, — кто ещё?
Гость неосознанно смотрит на диван. На камин, который сейчас горел так ярко, словно замена их несуществующему солнцу. Который, когда они с Севеном сидели за этим диваном напротив наедине, горел едва заметно, едва слышно треща древесиной. Который мог бы разгореться ярче, если бы тут был ещё один, единственный человек.
— Севен.
На кухне виснет свинцовая, тяжелая тишина. Дедушкины часы в гостиной тихо тикают – издевательское напоминание о том, что время не остановилось.
— Ну, — неловко, натянуто нарушает тишину Шедлетский, — шевели тогда булками. Можно я их кусочки съем, если они не успеют вернуться?
Шанс громко, натянуто хохочет:
— Ставлю свой кусок на то, что они вернутся раньше, чем Эллиот разрежет пирог на куски!
— Эллиот! Эллиот, режь быстрее, слышишь?!
На кухне снова просыпается жизнь. Но теперь она тихо, незаметно обходит порог кухни стороной.
Гость находит Севена на причале.
Море стоит, колышась в тихом штиле. Как и всегда. Как и всегда вода, кристальная чистая, перебирает волнами свет луны, которая как и всегда светила высоко в небе. До сюда не доносится теплый свет огней хижины. До сюда не доносится их хрупкая, построенная на руинах и пепле музыка затишья перед бурей. Здесь не завывают ели, пропуская ветер через щели веток. Здесь только тихо журчит вода.
— Пирог готов.
Севен не вздрагивает. Он, сложив шапку-бургер на своих коленях, просто смотрит вдаль бесконечного, непостижимого горизонта.
— Приятного аппетита.
Его хвост лениво, уставше свисает с края причала. Лунный, холодный свет подсвечивает его синяки под глазами, пытающиеся спрятаться под очками. 007n7 казался другим миром: там, внутри дома, громко горел камин. Севен, здесь, на причале, тихо сгорал.
— Ты не будешь?
Севен поднимает на него слегка растерянный взгляд. Будто Гость только что объявил ему выигрыш в миллион робуксов.
— А меня звали?
— Да, — ни разу не задумываясь отвечает мужчина, заставляя 007n7 замереть, словно в ожидании чуда. Того самого чуда, которого в их мире не существовало, — я зову.
Севен выдыхает тихий, уставший смешок. Его дъявольский хвост вздрагивает всего-лишь на секунду, как вздымается грудь при резком вдохе. Он поднимает шапку с колен, надевая её обратно на голову, пряча рога.
— Я тебя догоню.
Гость возвращается на кухню как раз тогда, когда Эллиот накладывает куски пирога на тарелки. Его возвращение замечают раньше, чем он успевает переступить порог кухни. Шанс обреченно стонет, а Шедлетский победно улю-люкает, взрываясь счастливым, злорадным хохотом:
— Эллиот, накладывай мне два куска!
— Мужик, ты не мог побыстрее?! Почти успел! — Шанс хнычет, взъерошивая себе волосы, будто он проиграл миллион, а не кусок пирога.
Гость сухо усмехается:
— Извини, торопился как мог.
Эллиот тихо хихикает себе под нос, молча накладывая Шедлетскому два куска пирога. Вероника заглядывает Гостю за спину – только было картинка на её экране открывает рот, чтобы сказать, как...
— О, Севен, ты таки пришёл, — она беззлобно, без задней мысли улыбается. Её слегка искаженный динамиком голос разрезает шум, словно раскаленный нож трубу, пуская тишину на кухню.
Гость не даёт ей затянуться:
— Шанс, можешь взять мой кусок.
Шанс бросает на него ошарашенный взгляд из-под солнцезащитных очков.
— Гость... ты просто тостер!
— Тостер? — растерянно хмурится Джейн, чисто из-за неожиданности, сиплым эхом возвращая это слово.
— Такой же надёжный и рабочий!
Бисквит получается самым обычным. Сперва безвкусным, а потом, когда прожевываешь, таким до одури сладким, что сводило зубы. Можно было не бросать сахар вовсе, и тот бы всё равно был таким: сладким, мягким, как облако, и хрустящим у корочки. Это был наркотик, после одной дозы которого на душе становилось хорошо и плохо одновременно, потому что на периферии сознания звучало понимание – после эйфории наступит ломка.
Но люди несовершенны по природе своей. Если бы они могли от этого отказаться, то понятия «наркотик» не существовало бы вовсе.
Севен держит в руках тарелку, на которой тонким ломтиком лежит кусок пирога – их приходилось резать на маленькие, тонкие куски, чтобы всем хватило. В углу кухни едва ли теплился свет ламп, а мелодия тепла не дотягивалась до мрака, укутавшего мужчину. И только в его руках лежал островок счастья, которое было слишком сладким, чтобы быть настоящим.
— Попробуешь? — 007n7 слегка вздрагивает, поднимая с тарелки взгляд на Гостя, который сам просочился в темноту уголка, — раз уж мне не достался кусочек, то поверю тебе наслово.
— Почему ты отдал свой кусок Шансу?
Гость переводит взгляд в сторону стола, за которым названный уплетает его кусок, зло поглядывая на довольного Шедлетского.
— Пусть дурачатся, — он вновь смотрит на Севена. С таким теплом, словно взял уют и запах бисквита из центра кухни и принёс ему в глазах в его укрытие, — нам всем нужно помнить, каким бывает тепло, чтобы выдерживать холод.
Севен горько усмехается:
— А тебе?
— А мне тепло, зная, что им тепло, — как простую истину отвечает солдат, прежде чем бросить взгляд на пирог в руках 007n7, — теперь твоя очередь. Давай.
Севен глубоко, тяжело вздыхает. Он чувствует себя самозванцем. Он стоит в углу, в темноте комнаты, прячет свои рога под шапкой-бургером, хвост программным кодом, и всё равно чувствует себя так, словно его все видят. Загустевший комок не лезет в горло.
— У меня нет аппетита, — тихо, бессильно выдыхает он, протягивая тарелку Гостю с пораженной улыбкой, — можешь съесть, если хочешь.
Гость хмурится, поджимая губы. За спиной привычным фоном звучит шум, смех и громкие разгворы, которые в этой хижине были на вес золота. Потому что когда ты смеёшься, шутишь шутки, громко разговариваешь и споришь с товарищами – ты живой. Когда ты молча сидишь за столом, а в текстуре дерева видишь собственный ужас, когда захлебывался собственной кровью – ты морально погиб.
И Севен молчал.
Гость не говорит ни слова. Он молча, покорно забирает тарелку с пирогом из чужих рук за край, и по сравнению с тем, какой, на вид, тяжестью она лежала в руках 007n7, она оказывается непозволительно лёгкой. Он прислушивается к этой тишине в тёмном углу кухни, которая сейчас была громче беззлобных перебранок за обеденным столом.
И прежде, чем рука Севена успеет опуститься вдоль тела, Гость берёт её в свою, крепко сжимая. Берёт грубее и сжимает сильнее нужного, из-за чего Севен на одну секунду морщится, но его взгляд смотрит на Гостя впервые так, словно он только-только появился у него перед лицом.
Гость без единого слова, медленно, разжимает хватку и практически невесомо переплетает с мужчиной пальцы. Мягче, чем требовала от него война. Нежнее, чем требовали от него ежедневные пытки их личного ада. Так, как нужно было Севену.
Он разворачивается, не отпуская его руки и тарелки с пирогом из второй, и насильно выводит из-за угла. Гость не станет тянуть его к столу, к другим выживающим. Он не станет пихать этот пирог ему в рот насильно, не съест его сам и уж тем более не выбросит его в мусорку. И никому из товарищей его не отдаст. Он выведет 007n7 к тому самому камину, который теперь наконец-то горел в полную мощность, и который согревал точно так же, как когда едва заметно тлел наедине с ними двумя. Сядет на диван напротив, увлекая товарища за собой. И, наконец... поднимет пирог с тарелки и откусит кусок.
Севен растерянно хлопает глазами, только сейчас возвращаясь в реальность. В реальность, где суровый солдат, сбивающий костяшки в кровь во время раундов, сейчас сидит напротив камина и молча ест бисквит.
— Слишком сладкий, — по простому морщится Гость, на что 007n7 выдыхает тихий смешок, ложась на спинку дивана. Но на лице Гостя мелькает слабая, искренняя и безумно печальная улыбка, — Дэйзи... моя жена готовила... идеальный. Он у неё всегда пригорал, потому что она забывала про него, если только не пасла на кухне всё время...
Гость кладёт тарелку с бисквитом на обивку дивана между ними.
— Он, как только откусишь, был такой кислый, горьковатый, — тихо шепчет он, поднимая на Севена взгляд, — а потом становился еле-еле сладким. А я всегда мазал на него джем, чтобы он хотя бы не был безвкусным.
Севен не отводит взгляд. Гость слабо выдыхает:
— Я вкуснее него ничего в жизни не ел.
007n7 не думает. Он просто осторожно, бережно прикасается подушечкой большого пальца к чужому уголку губ, стирая с него крошки пирога. Щетина едва ощутимо колит пальцы, но Гость накрывает его руку своей, прижимаясь к ней, словно к нагретому человеческим теплом одеялом в холод. Им не нужны слова. Хотя здесь и вовсе не было слов, которые могли бы описать ту боль, которая царапала сердце осколками. Севен накрывает его покрытую щетиной щеку ладонью, и то, как она едва ощутимо царапает кожу, возвращает его в реальность. Гость прикрывает глаза, выпуская уставший выдох зверя, который смирился с кровоточащей, смертельной раной.
007n7 подхватывает свободной рукой тарелку с дивана, убирая её на другую сторону от Гостя, подсаживаясь ближе. Освобождает место для того, чтобы молча, крепко обнять и навалиться всем весом. До этого дивана не дотягивается жизнь, что была там, на кухне, и не дотягивается теплый свет лампочек и мелодия домашнего уюта. Но треск костра – это тоже хорошая мелодия.