Work Text:
Днем одолевает жара, а по ночам – мысли. Воздух в Сакаци пахнет почти как в Старой Эпинэ, Робер отмахивается, отфыркивается, забивает обоняние едкими парами тюрегвизе и касеры. Лучше уж так, лучше таскаться по поместью полупьяным, удивляя Матильду, раздражая мальчика Окделла, и слушать, как Альдо снова и снова повторяет:
— Робер, это никуда не годится. Соберись, ну же, поедем в горы, припустим галопом, только ветер, лошади и мы. Давай, пошли. Пошли, говорю.
Альдо не дурак. Он знает все слабые места Робера, все места Робера знает, если говорить начистоту. Мог бы потащить в спальню, но уже убедился на опыте: даже очень хороший секс не в силах излечить захандрившего Иноходца. Остается взывать к лошадям, ветру и свободе – хвала Создателю, в Сакаци этого добра хватит на всех.
Роберу бы сказать Альдо, что все бесполезно, что засевшая в груди тоска хуже пули: ее не вытащит окровавленными щипцами хирург, она болит и болит, но Робер покорно идет к конюшням следом за своим сюзереном. Лучше не будет, но ведь и хуже не будет, некуда. Робера грызут дурные сны, одолевают предчувствия, он точно знает, что настает последнее лето. То самое, его помянут потом выжившие: поведут плечами, вздохнут, завидуя самим себе, безоглядно прожившим это лето, истратившим его на бессмысленные, легкие дела:
— Вот было времечко… теперь уж кончено.
Скачка помогает, становится легче дышать, помогает рыжий Дракко, храни его Астрап, азартно всхрапывает, мчит наперегонки с линарцем Альдо, и обгоняет, конечно, и Альдо потом заводит знакомую песню:
— Поедем в Алат, выберем мне мориска, как у тебя. Белого. Или черного, на черном я буду лучше смотреться.
И Робер прикусывает язык, с которого чуть не сорвалось: «В гробу ты будешь лучше смотреться!»
Нет, не будет Альдо лучше смотреться в гробу – но он там будет, не пройдет, быть может, и года. А где тогда будет Робер? В другом гробу, вовсе без гроба в расстрельной яме, в истребленных пожаром развалинах, в грязи под ногами бегущих, орущих, озверелых людей? Или, хуже всего, будет он и сыт, и здоров, и кто-то с сочувствием, насквозь фальшивым, заметит: «Вы скверно выглядите, господин маршал». Или «господин проэмперадор», а может быть, «ваша светлость».
— У тебя отличный конь, Альдо, — говорит Робер, поглаживая Счастье по холке. Только с Альдо такое станется: назвать коня Счастьем, а потом безбожно разбивать ему губы мундштуком. Бедняга Счастье, достался тебе горе-всадник.
Но тут ладонь Альдо ложится ему на загривок и гладит, точь-в-точь как Робер гладил лошадь, дергает потную рубашку, чтоб отлипла от спины, забирается по шее в волосы.
— У меня отличный Первый маршал. А конь так себе, да и Враг с ним. Ну, Робер, что происходит? Рассказывай. Для приличия я подождал неделю, но, по-моему, тебе пора признаваться.
— Все плохо кончится, Альдо.
— Да ничего еще и не…
— Погоди. Послушай… — ну и что дальше? Ни доводов, ни выводов, одни сны и расстроенные нервы. – Впрочем, ладно, забудь. Все это ерунда, просто настроение у меня ни к кошкам. От жары, не иначе.
Пальцы сюзерена крепко сжимают клок волос, дергают, заставляют Робера вскинуть голову – совсем как тянут за повод Счастье, чтоб счастье сделало свечку, взбило воздух передними копытами.
— Хватит уже мне врать! Что ты знаешь?
— Ничего я не знаю! – Робер, раздраженный болью, и впрямь взвивается на дыбы, орет на Альдо что есть голоса. – Не знаю, тебе понятно?! Только снится всякая дрянь ночь за ночью, и я даже рассказать не могу, потому что ни кота не разобрать, что там происходит, что за твари мне лезут в голову со всех сторон! И это в воздухе… в горах, в лошадях, в пыли на дороге, везде! Все плохо, Альдо! Великий Излом мы с тобой вместе не встретим.
Робер выдыхается, и замолкает, и сжимает поводья, Дракко косится: что такое приключилось с его всадником? А Альдо хлопает губами, как рыба, не говорит, что все вздор, не предлагает забыть сны и жить настоящей жизнью, не спорит. С Альдо бывает, с Альдо всегда вот так: думаешь, что знаешь наперед каждое его слово, каждый поступок, а потом, оказывается, ничего ты не знаешь, дурак. Альдо молчит, и Робер глядит на него, будто ждет приговора или чудесного исцеления.
— Я считаю, ты должен это нарисовать, — говорит наконец Альдо и кивает сам себе одобрительно. – Ты в Агарисе весь первый год рисовал, помнишь? Все самое страшное, самое вредное. А потом стал спать спокойней.
«Я стал спать спокойней, когда стал спать с тобой». Опять Робер мог бы сказать это Альдо, и опять молчит, только кладет ему руку на колено, горячее, обтянутое золотисто-песочными штанами. Еще в Агарисе пошитыми, еще как будто пропитанными агарисскими солнцем и солью. Тогда в воздухе не блуждали предчувствия. Тогда все было хорошо.
— Там я справлялся с прошлым… а теперь меня тошнит от будущего.
— Тебя от касеры тошнит, потому что закусывать надо. – Улыбка Альдо не насмешлива, она просто есть, и в ней тоже проглядывает лучик агарисского солнца. – Знаешь, поедем домой. Закусим, даже выпьем еще, если захочешь – и ты сядешь рисовать.
— Пьяный?
— Пьяный. – Колено Альдо игриво трется о ладонь Робера, а линарец растерянно переступает с ноги на ногу. – Потому что пьяный — это как бы и спящий. Я думаю, в твоих снах может быть смысл, ты же Повелитель Молний. Дикон говорил, что слышал, как камни поют.
— То есть это здешние грозы меня почтили вниманием и рассказывают сказки?
Никаких сверхъестественных сил Робер в себе не чувствует.
— Почему бы нет? Тебе дан какой-то знак, мы его разгадаем и, возможно, избежим серьезной опасности.
У Альдо всегда все просто. Задачка с одним неизвестным: известен Робер, известно, что делать, известно, как грифель чертит линии, только результат пока скрыт в тумане, верней, в чистой поверхности бумажного листа. А едва он проявится, Альдо его цап! – и схватит, и скрутит, и выйдет к победе в срок. А Робер смотрит на него, сжимает узкую коленку и спиной, макушкой чувствует, как небо становится ближе, небо падает на них и скоро раздавит.
— Ладно, Альдо. – Он сдается, как всегда сдавался, когда Альдо предлагал планы, рисовал перспективы и пророчил невероятный успех. – Я попробую, но, боюсь, толку с этого не будет.
***
Нытик, думает Ричард. Нехорошо так называть соратника отца, верного спутника Альдо Ракана, наследника древнего рода. Но как еще назвать Робера, когда тот день за днем надирается прямо с утра самым крепким и мерзким пойлом, какое находится в погребах поместья (а Дика развозит от одного стакана настойки, которой тут угощаются все, даже принцесса Матильда). Как его называть, если стоит упомянуть возрождение Талигойи, и он кривится хуже чем от касеры и бурчит что-то безрадостное? И как только Альдо его выносит?
Король Талигойи милостив и терпелив, как одни ангелы Создателя терпеливы, он беседует с Робером, и пожимает ему руку, и отправляется на конную прогулку, не позвав больше никого. Ну что ж! Альдо предстоит слушать нытье, а Дик оседлает Сону и отправится в село за перевалом, там со вчерашнего дня шумит ярмарка, и Дик с удовольствием поглядит на веселье, выпьет, купит какую-нибудь безделушку для Вицы, покидает ножик в мишень. Сона разомнется, а в деревне пожует яблок и свежевыпеченного хлеба с солью.
Возвращается Дик вечером, в отличном настроении, с полной флягой темно-красного молодого вина, достойного, чтобы им угостился король. А король, оказывается, снова сидит с Эпинэ в его комнатах и истребляет проклятую касеру!
— Заходи, Дикон, — машет он рукой, и Ричард присоединяется к попойке, хотя и без всякого удовольствия. К счастью, Робер не обращает на него внимания.
Прямо среди тарелок, стаканов и вилок он разложил большой, сиятельно-белый лист и быстро-быстро штрихует там что-то, да не грифелем, а необычного вида палочкой, стилусом, в котором зажата тонкая металлическая игла.
— Выпьешь? – Альдо немного под хмельком, но твердой рукой отодвигает бутыль касеры и наливает Ричарду красного, помнит, как тот относится к слишком крепким напиткам. — Позвать, чтобы принесли ужин?
— Спасибо, я поел в деревне.
— А, там торг… И как, продают воздушных змеев, которых все время вспоминала в Агарисе Матильда? Надо завтра поехать, купить ей десяток. Запустим в небо, чтобы все видели, где резиденция Ракана.
Ричард садится напротив сюзерена, рядом с Робером, заглядывает в рисунок. Там ничего такого, намечен пейзаж с зубчатым строением на горизонте. Дик вспоминает степь в Варасте, раскаленный закат и призрачную башню. Очень похожа, только на рисунке вокруг башни лес и холмы.
— Ну, там болтались какие-то штуки с хвостами, на бечевках – это и есть змеи? Они же квадратные… как окна, только косые.
Альдо пожимает плечами, палочка с иглой в пальцах Робера вздрагивает и смещается в чистый угол листа, между землей и верхушкой башни, и в небе возникает летящее окно. Кривое, но узнаваемое, только почему-то обросшее по всей раме куриными крыльями, ногами с копытами, лошадиным носом, клубком змей или щупалец.
Альдо заглядывает через стол, хмыкает.
— Слушай, Зверь Раканов и так довольно нелепая тварь, что ты с ним делаешь?
И правда! Это же Зверь, как его изображали в старых геральдических книгах, Ричард помнит такую, листал в детстве, а потом книги забрали солдаты Олларов… Только на гербах Зверь был хоть странным, но внушительным, а тут по нему будто крестьянская телега проехала. И раздавленная тварь безвольно парит в воздухе, привязанная за щупальце к веревке, а веревку держит крохотная фигурка на земле. Непонятно, кто. Кто-то слишком маленький, чтобы разобрать.
— Ты отвлекаешься, — строго говорит Альдо. – Ты сейчас услышал про змеев от Дикона и потому все это намалевал.
— Зверь там был, — упрямо насупив лоб, ворчит Иноходец, проводя черту под рисунком, отделяя верхнюю, использованную часть листа от нижней. – Не такой, но какой — я все равно не нарисую.
— Где «там»? – спрашивает Дик, но никто ему не отвечает.
Альдо переставляет в конец стола бутылки, опирается на локоть, чтобы удобней было смотреть, будто нет на свете ничего важнее рисунков пьяного Эпинэ.
А ведь пьяный или нет, он хорош, понимает Дик. Руку не испортили неумеренные возлияния, она не дрожит, игла выводит тонкие голубые черточки, бледные, нежные, даже самым отточенным грифелем такую не сделаешь. Из пустого пространства выступает край металлической чаши – тяжелой, старинной, наверно, серебряной или золотой, по ее краю бегут узоры, а в бока вделаны драгоценные камни. Чаша полна почти доверху темной жидкостью... вином, наверно.
Потрясающе! В Лаик их довольно много гоняли по рисованию, и Дик считает, что недурно чертит: справится хоть с натюрмортом, хоть с живой натурой. Но Робер-то рисует из головы и не промахивается, кладет штрих за штрихом, словно обводит уже существующий рисунок.
— Он роскошный, — говорит сюзерен таким тоном, будто хвалит собственные достижения. – В Агарисе за портреты мог бы кучу денег загрести, но сам понимаешь, наследнику рода Эпинэ невместно марать руки живописью.
— Я рисовал, — отрывисто бросает Робер, а дальний, еще только намеченный край чаши вспухает, и какая-то масса нависает над темной жидкостью, и обвивает бока чаши паутинкой линий.
— Ну, одна рожа эсперадора не в счет. Нам и не заплатили за нее ничего, только Матильде Адриан потом содержание поднял на пятьдесят вел в год... скряга.
— Альдо, тебе что, не хватает денег?
— Не хватает, само собой. Но речь не о них, рисуй.
— Тебе нужны рисунки? – уточняет Дик, готовый предложить сюзерену свои услуги, но Альдо только подливает себе вина, пьет и облизывает губы. Робер взглядывает на него исподлобья, и рука с иглой съезжает, оставляя на листе кривой голубоватый след. Все-таки нельзя столько пить, думает Дик, а Альдо встает, нагибается над столом и проводит пальцем по худой щеке Эпинэ.
— Закончи скорее, и отправимся спать.
Дик догадывается, что эти двое поспорили, может, на бутылку, может, на золотой талл, и теперь Роберу предстоит заполнить лист изображениями. Или сдаться и проиграть, но Альдо добр и дает ему шанс добиться победы.
Надо отдать должное упорству Иноходца: он снова сжимает потемневшими подушечками пальцев стилус, коротко вздыхает и возвращается к рисунку. А Ричард понимает наконец, что игла, выводящая тонкие линии – серебряная, что лист бел и гладок не просто так, а от смеси мела и клея. На уроках рисования говорили о таком способе, называли мэтра Альбрехта из Норенбурга и еще кого-то…
— Где вы раздобыли мелованную бумагу? – к увлекшемуся Роберу обращаться, наверно, бесполезно, поэтому Ричард спрашивает сюзерена. Помнится, мэтр Креспи вещал, что иглу предпочитают грифелю ювелиры и модные граверы: материалы слишком дороги, да и стереть штриховку серебром, в отличие от грифельной, уже не получится.
— Привезли из Агариса, — Альдо тянется за яблоком, вгрызается в красный бок, хрустит с удовольствием. – Робер привез, чуть не в обнимку с ней ехал. Знаешь, сколько этот лист стоит? Полпачки – семь вел, а в полпачке десять листов, дальше считай сам.
Ничего себе! Почти на вес золота. Какой смысл так разоряться а потом чиркать по драгоценной бумаге, как по промокашке?
Альдо заглядывает поверх руки Робера, хихикает, и отвлекшийся было Дик ахает.
За несколько минут непонятная масса на краю чаши превратилась в фантастического зверя. Гибкий, с округлой спиной, из которой торчат шипы, с членистыми насекомьими ножками и несколькими хвостами… такой жути Ричард не мог бы вообразить, даже надравшись вусмерть. Иноходец сосредоточенно работает над мордой твари, вернее, над лицом – оно получается человеческим, и Дик узнает его. Шарж на Первого маршала убийственно схож с оригиналом.
Альдо хохочет уже не сдерживаясь, а художник мрачно смотрит на дело рук своих и тычет в брюшко Алвы иголкой.
— Прекрати, Робер, — просит Альдо, взлохмачивая Иноходцу волосы. – Это не кошмар, а анекдот. Клоп алкогольный. Паук-виносос.
— Это не вино. – Робер вздыхает. – Вздор. Я неправильно… ты неправильно понимаешь. Ах, в Закат их всех!
Он ожесточенно швыряет стилус об пол, вскакивает.
– Я не умею это передать!
Ну вот, пьяный скандал, думает Дик и придерживает Робера за локоть, чтоб тот не слишком развоевался.
— Робер, спокойнее, ты не на базаре.
Как всегда, сюзерен не гневается на друга, вместо этого подходит, обнимает за плечи, почти силой усаживая обратно за стол.
— Тогда договори словами, что ты хотел, но не смог передать.
— Он был страшный, — Иноходец прячет лицо в ладонях, и его бормотание трудно разобрать. – Не человек, не зверь, не демон... что-то между. И это кровь. Он ее пьет, он ею истекает, и непонятно, что страшней. Совсем не смешно, Альдо. Совсем. Кровь течет все время. И ее слишком много и слишком мало. И он там один.
Рисунок может казаться уродливым, может — забавным, но от слов Эпинэ веет тоскливой жутью, и Дику становится не по себе.
— Слишком много и слишком мало... – задумчиво повторяет за Робером Альдо, подбирая с пола многострадальный стилус. – Хм. Ты прав, запутанный сон. Но я так понял, что ты меня тоже там видел. Или это был такой же страхолюдец? Тогда не рисуй, не хочу превратиться в многоножку даже на бумаге.
Он стоит за спиной Эпинэ, вплотную, и тот запрокидывает пьяное, измученное лицо, вглядывается в глаза сюзерену. Сдавленно выдыхает:
— Нет... не многоножка. Но ты там был. Рисовать?
Дик надеется, что Альдо скажет:
— Да ну его к Леворукому, пошли спать!
Но тот молча наклоняется, касается губами кончика носа Эпинэ. Шепчет:
— Делай, как хочешь сам.
И, будто его подтолкнули, Робер хватает из руки сюзерена стилус, приникает к последней чистой четвертинке листа, начинает бешено штриховать, Альдо склоняется над ним и смотрит, и Дик смотрит тоже, растерявшись, чувствуя, что перестает понимать происходящее. Как будто и его втягивает в сон, в чужой кошмар, и на бумаге появляются сначала крылья... огромные, крупноперые, растущие из плеч Альдо Ракана, так естественно продолжая линию ключиц, что удивляешься: почему наяву нет у него этих крыльев?
Голубовато-серый Альдо строен, прекрасен, облачен в длиннополое светлое одеяние, руки его лежат на рукояти двуручного меча – такими когда-то сражались на турнирах и в сечах отважные рыцари Талигойи. Альдо с мелованного листа глядит на настоящего Альдо, легонько усмехаясь, воткнув меч в землю: сияющий и гордый, истинный король.
Тут бы игле остановиться, но Робер бросает ряд коротких, злых штрихов, и перья заостряются снизу, превращаются в стрелы, и на каждом пере раскрывается светлый глаз – неотличимый от глаз Альдо, и каждый из множества глаз плачет темными слезами... Не вином, а кровью, теперь Дика уже не запутаешь.
Кровь пятнает крылья, мажет босые ноги Альдо, кровь собирается в лужу там, куда вонзен кончик меча. И в этой луже угадывается отражение, это должно быть отражение... Но это не Альдо, а распластанная мертвая фигура. По кровавой глади идут круги, и не понять, не разглядеть, кто лежит там, пронзенный старинным мечом – сам Альдо? Робер? Ричард? Дику кажется, что он узнает себя, и это так... не страшно, а неправильно, глупо, что он хватает лист, выдергивает его из-под руки Робера, игла втыкается глубоко, рвет краешек, расчленяет нарисованный труп еще раз, поперек груди.
— Хватит!
— Проклятье!
Восклицания Дика и Робера сливаются в одно, а Альдо выхватывает рисунок у Дикона, проводит рукой по смятой, влажной поверхности – край листа успел по дороге окунуться в бокал с вином.
— Ну вот что ты наделал! – в голосе сюзерена звучит осуждение, и Дик опускает голову, сам не понимая, отчего так вспылил минуту назад.
Создатель, как стыдно! Альдо огорчен, вздыхает, еще раз гладит рисунок, рассматривает, повернув к свечам на столе. Кровь у ног крылатого Альдо воистину превратилась в вино, голубые штрихи понемногу желтеют, уходят в коричневый, теряя небесную чистоту, сохраняя точность. Мертвец внизу вовсе перестал быть похожим на человека, просто какая-то невнятная туша. Как глупо было выходить из себя из-за дурацкого рисунка.
— Прости... простите, — бормочет Дик, обращаясь разом к Альдо и к Роберу. – Мне очень жаль.
— Ну ты и напился, Дикон, — сюзерен треплет его по плечу, прощая и предавая оплошность забвению. – По-моему, самое время нам разойтись и завалиться в кровать, а то скоро уже и светать начнет.
— Нескоро. – Робер сидит за столом, уронив руки, закрыв глаза, и голос его еле слышен. – Рассвет нескоро.
Альдо тихонько подталкивает Дика к двери, а сам отвечает Роберу:
— Ты совсем выдохся. Погоди, я тебе помогу. Дикон, спокойной ночи.
Ричард видит, закрывая за собой дверь, как сюзерен вновь склоняется над Робером: одна рука поправляет ему ворот рубашки, а вторая – воровато, бесшумно, упрямо сминает мелованный лист ценой в целых одиннадцать суанов.