Work Text:
— Я служу Ей. Ей, и никому иному.
Арнольд Арамона, «Из глубин»
Быть того не могло, однако ж… Пуговица больно давила в живот, и Зоя расстегнула ее. Избавилась от плотной куртки вовсе, оставшись в одной только рубахе. Холод ей теперь был нестрашен, хоть голой ходи. Будь она тоненькой невесомой девчушкой вроде Поликсены, так бы и сделала! Назло всем. Но она была Зоей Гастаки, тучной и устойчивой, с обильными бедрами и складками живота.
В юности ей от того хотелось то броситься с башни, то перебить все зеркала, а теперь нашелся Арнольд. Арнольд, который говорил, что нет ничего лучше ее тяжелых мягких грудей и крупных рук. Который костерил бывшую — прижизненную — супругу, поминая ей худобу и угловатость, обретенную после первых родов. Так что жизнь для Зои, можно сказать, началась посмертно, тогда-то и отступили по-настоящему все лелеемые с девичества страхи. Теперь она была холодна и любима, а ее супруг разъезжал с дочерью на пегой кобыле. Не худшая судьба.
Она вышла ночью у расколотого дуба где-то в южной части Эпинэ и ждала, когда к ней придет Арнольд. Сидела под деревом, почти неотличимая со стороны от живой, и пыталась рассуждать.
Зоя потерла руки, но ладони не нагрелись, кровотока не было. Тело ее замерло в том состоянии, в каком она шагнула вслед за загадочным остывшим гостем. Не росли ни ногти, ни волосы, даже царапина на шее, оставшаяся после последнего боя, потемнела, но не затянулась. Осталась на зеленовато-бледной коже черной полосой. Зоя снова пощупала живот — ну нет, точно! Не могла она так ошибаться, да спросить было не у кого. Разве что найдется среди выходцев какой мэтр… Будто в ответ на ее просьбу к ней вышел человек — не Арнольд, этот был худощавый и высокий, облаченный в черное. Не капитан Арамона — его жертва.
— Доброго вечера, капитан Гастаки, — поздоровался с ней Герман Супре. — Путь привел меня к вам.
У него были приятные серьезные глаза и ухоженные руки. Говорил он мягко, но не заискивая. Кошки побери Арнольда и его пойло! И зачем, спрашивается, стоило ему губить такого славного человека?
— Ты же башковитый, — прямо спросила она. — Ну-ка разъясни мне, что со мной стряслось. Потому как то, что думаю я, ну никак не может быть.
Герман качнул головой. Он закатал рукава черной сутаны, подошел к Зое и положил пальцы ей на шею, точно щупал несуществующий пульс. Затем потрогал ключицы и локти. Попросил подержать ее ладони. Что он делает, ей было невдомек, но спрашивать она не стала.
— Вы не ошибаетесь, потому как такие, как мы, ошибаются редко.
— А делать-то что?
Тот пожал плечами и поднял взгляд на рассеянную облаками блеклую луну.
— Вам виднее, капитан. Это ваш дар. — Он немного помолчал, а потом добавил: — Или же ноша. Любовь — большая сила, но творит не только чудеса.
Зоя хотела спросить его, что делать, когда подойдет срок. И как быть, если оно окажется, оно будет!.. Она отвернулась, чтобы зло сплюнуть в траву, а когда повернулась обратно, Германа уже не было на месте. Только старый эпинский дуб.
***
Когда-то давно после подлеца-жениха она решила, что мужчинам в ее жизни не место. А значит, не место и детям — мысль эта Зою не слишком заботила. Никакого восторга при виде младенцев она не испытывала, рожать сыновей ей претило, а дарить дочери свои чресла и обрекать ее на страдания? Ну нет! И Зоя ничуть не сожалела, что не оставила после себя другую жизнь — и без нее в Бордоне хватает дожей и их сиятельных супруг.
Вот и теперь ее куда больше занимала мысль «как?», чем материнский трепет. Чем питается это диковинное мертвое дитя? Как оно растет? Когда попросится наружу? Арнольд ничего не замечал: тело скрывало все признаки, но Зоя не без любопытства слушала его болтовню про детей, вспоминала хорошенькую, как принцесса, Селину и даже дала Цилле поиграть свою шляпу, когда та, как всегда неожиданно, явилась перед ними и потребовала «папку!»
Некрасивая Цилла сидела на спине у кобылы и перебирала рыжие пряди гривы. Заплетала тоненькие косички и тут же распускала, смеялась недетским глуховатым смехом. Арнольд глядел на нее с нежностью и гордостью, и Зое казалось, что вокруг не сырые мшистые стены темных переходов, а теплые огни спальни. Странные вещи чудились и чувствовались ей теперь, и она сердилась на себя за сентиментальность. Старалась сделаться той Зоей Гастаки, которая безжалостно гоняла по палубе молодых офицерок.
— Послушай, — сказала она супругу, — уж не сочти меня спятившей, но, сдается мне, у меня в брюхе твой наследник.
Она ждала, что тот рассмеется или скажет, что она и вправду выжила из ума. Или глянет на нее удивленно и ошарашенно. Или будет ликовать, как юнга, получивший золотой. Но Арнольд только довольно кивнул и сказал:
— Как и должно быть. Ты мне жена, а значит, должны быть и детки.
— Но мы же… — Зоя проглотила слово «померли». — Остыли. Крови в нас не бежит, вот и женских кровей у меня нет. Так как оно?
— Ежели можно сдохнуть, а потом встать, то отчего нельзя сразу родиться? Оно так, как оно есть, а почему — не нашего ума дело. Имя лучше думай, пока досуг.
Зоя обругала его всеми морскими ругательствами, какие припомнила, потом поцеловала в губы и расхохоталась.
— Мертвую дочку тоже можно за короля пристроить, — мечтательно протянул Арнольд, наблюдая, как Цилла дергает пегую кобылу за хвост.
***
— Повитуху зови! Зови! — кричала Зоя, прекрасно сознавая, что нет у выходцев никаких повитух.
Арнольд бестолково суетился вокруг, точно не был уже отцом целой ораве, и Зоя сожалела, что не пошла к Луизе: что-то подсказывало, та не прогнала бы, заявись она к ней на сносях. Но было поздно. По полузабытым рассказам сестер Зоя помнила, что все это будет тянуться много часов, и проклинала себя, мужа, нерожденное дитя и всех, чьи имена всплывали в голове.
— Сын моего отца поможет, — произнес некто.
Зоя встречала гоганов — узнала и теперь. Немолодой, одетый под талигойца, с ухоженной рыжей бородой.
— Кто такой? — с трудом выдохнула она.
— Сын моего отца носит имя Енниоль, и нашел он кончину вдалеке от родного края. Он поможет немертвой капитанше и ее ребенку, потому что так было предначертано. Дети Кабиоховы чтут заветы. Так что пусть дочь твоего отца доверится мне.
Все знали, что народцу этому верить нельзя. Что во всем они ищут выгоды, а законы их до того чудны́е, что простым людям туда вовсе не стоит соваться. Но боль была такая, что Зоя вновь почувствовала себя живой — в худшем смысле. Существо внутри толкалось и рвалось наружу. Арнольд сидел в углу и тер бледный морщинистый лоб.
— Среди сыновей Кабиоховых дочь твоего отца слыла бы первой красавицей, — сказал ей зачем-то гоган Енниноль. — А теперь…
Не было ни крови, ни воды, только сероватая слизь. Зоя сорвала себе горло криками, которые ей самой напоминали предсмертные вопли. Она увидела пуповину, но та на ее глазах распалась прахом, разъединяя ее с… кем-то. Ребенок не кричал. «Мертвый! — пронеслось у нее в голове. — Он мертвый!» А потом она сообразила, что никаким другим он быть не может. Это же их с Арнольдом дитя.
— Девчонка! — воскликнул супруг.
Енниноль обернул младенца, измазанного в серой слизи, в чистую тряпицу и протянул Зое. Она неуверенно взяла мягкий кулек, приложила к груди и все поняла. С темными мокрыми волосками, с закрытыми веками, сморщенным лицом и беззубым ртом, у нее на руках была Она. И приказы Ее будут абсолютны. Ее веки шевельнулись.
— Так вот какая Она, — с любопытством протянул Енниноль. — Сын моего отца склоняется.
Зоя поудобнее перехватила Ее — и улыбнулась.