Work Text:
— Помните Наля Ларака, моего кузена? — спрашивает Ричард. Он сидит, раскинувшись в кресле, слегка выставив ногу, и покачивает в ладони бокал таким знакомым жестом, что Рокэ хочется улыбнуться: будто ненароком увидел своё отражение.
— У него такой же талант писать высоким штилем, как и у Эйвона? — рассеянно осведомляется Рокэ, делая небольшой глоток. В горле, в груди разливается привычное тепло.
— Наверное. Ему ведь по службе нужно. Я его вспомнил потому, что он ужасно…
Темноту за окном прочерчивает зеленовато-белый всполох, бьёт гром, и, когда стихает, несколько секунд ещё слышны потрескивания — будто орехи высыпались на мостовую и катятся, подпрыгивая. Ричард замирает, пальцы впиваются в гладкое стекло — ещё немного, и, чего доброго, раздавят. Силу свою мальчишка до сих пор не вполне сознаёт.
Плечи напряжённые, застывшие. Под белой кожей шеи перекатывается кадык — Ричард, верно, сглатывает. Вдыхает глубже и продолжает тем же оживлённо-небрежным тоном.
— Наль ужасно боится грозы. Представляете, эр Рокэ, дворянин на королевской службе — и вдруг такие глупые страхи! У нас в Надоре даже детям зазорно пугаться грома и молнии. Айрис ещё совсем крохой поднималась на площадку Гербовой башни, постоять под грозой и ливнем — Нэн приходилось утаскивать её и отпаивать горячим тизаном, чтобы не простудилась.
— Ваша сестра храбра, порой до безрассудства, — Рокэ отпивает ещё. Нынешнее вино отчего-то больше отливает лиловым, чем багряным, и его букет мягче обыкновенного. Больше обволакивает, чем горячит, больше убаюкивает, чем кружит голову. Пожалуй, такое вино — опасный противник, если, конечно, всерьёз возьмёшься с ним состязаться. — В Надоре, должно быть, сильные грозы?
— Редкие, но сильные, — Ричард кивает. — И долгие. Может грохотать всю ночь — как-то меня оставили до рассветной молитвы в часовне, и как раз началось. Я думал, у меня голова треснет, — он усмехается, пальцы с силой потирают затылок, — ну, или что камням это всё надоест и они обрушатся прямо на меня.
— Сколько же вам было?
— Шесть, — Ричард пожимает плечами, — или пять, не помню… Отец обычно в то время уезжал на Летний Излом в Эпинэ, а нас ещё не брали, мы оставались дома. Вина, монсеньор?
Рокэ смотрит на свой почти опустевший бокал.
— Пожалуй. А ты не в настроении пить?
— Что вы, — едва ли не одним глотком осушает бокал — Рокэ морщится. Поперхнёшься же. На кой толк переводить чистейшую «Слезу» так бездарно, и, что важнее, на кой толк мучить себя? — Я бы выпил ещё, монсеньор, если вы меня пока не отсылаете.
А, вот оно что.
Рокэ подавляет вздох досады.
— Вам не обязательно усердствовать в питии, юноша, я не против вашей компании, даже когда вы возмутительно трезвы.
Щёки Ричарда вспыхивают, серые глаза расширяются — ох как они блестят… впрочем, это наверняка от вина, выпитого залпом.
— Не стойте столбом, налейте мне наконец, — Рокэ вталкивает в протянутую руку бокал, ищет взглядом гитару. Может, ударить по струнам, гаркнуть какую-нибудь разудалую контрабандистскую песнь? Пусть оруженосец вслушивается в её слова, а не в рокот грозы.
Опять грохочет. Ещё чуть громче, и начнёт закладывать уши — хорошо ещё, головная боль сегодня не донимает, иначе лежать бы Рокэ у себя с компрессом на лбу. И что тогда, звать оруженосца к себе в спальню или оставить его одного кусать губы и бормотать молитвы?
Сам ведь никого не позовёт.
Вон, застыл с бутылкой, в лице ни кровинки, а не пролил ни капли. Твёрд и незыблем.
Поднявшись, Рокэ подходит к нему, накрывает холодную неподатливую ладонь своей, забирая бутылку. От прикосновения Ричард будто оживает — отшатывается, выпаливает:
— Эр Рокэ, простите! Я задумался… — взгляд отчаянный, лихорадочно выпытывающий: ты ведь не заметил, не понял, правда? Пожалуйста, не пойми!
— Ворон считаете, юноша, — Рокэ фыркает. — Или кого у вас принято, вепрей?
Он усаживается перед Ричардом прямо на пол, скрестив ноги по-морисски, и отхлёбывает из горла.
— Ну, что ж вы опять медлите? Садитесь, — похлопывает рядом с собой. И когда Ричард опускается, неловко поджав ногу, вытянув другую, Рокэ обхватывает его за плечи.
Неподатливый, твёрдый, угловатый, весь как каменный выступ. Рокэ хочет напомнить ему, что неплохо бы не забывать дышать — и вдруг Ричард как-то растерянно бодает головой, прижимается виском к его виску и обмякает, шумно выдыхая.
Его щека очень тёплая. Его дыхание щекотное, оно слегка шевелит волосы Рокэ. Он прижимается к боку Рокэ, держась за его плечо, и бормочет:
— Эр Рокэ, вам не тяжело?
— Станет тяжело — отодвинусь, — Рокэ медленно ведёт ладонью, гладит крепкую, широкую спину сквозь рубашку. Спина не вздрагивает, когда доносится очередной раскат — лишь слегка напрягаются мышцы. — «Слезу» вы не захватили — значит, будем допивать «Кровь», — протягивает бутылку, и Ричард берёт её свободной рукой.
Пьёт долго, но понемногу, мелкими глотками. Совсем другое дело, юноша, думает Рокэ, вновь забирая бутылку, смакуя терпкую горечь. Спешка нехороша даже на войне, а ведь не станете же вы воевать с собою прошлым — маленьким, испуганным, сжавшимся под одеялом… карьярра, одеяла-то и не было, откуда ж в часовне. Он напутал, одеяло было у него самого, и была лиловая темнота, густеющая, влажная — под его собственными веками, зажмуренными, чтобы не увидеть ползущих из-под кровати тварей.
А потом, когда он слишком уставал бояться — он сбрасывал одеяло и шагал с кровати в темноту, смотрел в неё широко раскрытыми глазами.
Отчего-то ему так и не пришло в голову зажечь свечу.
Может, ему это казалось нечестным. Может, он считал это слабостью. Может, хотел одолеть тварей на их собственной территории.
Может, просто не подумал, что так — тоже можно.
Рокэ усмехается — уже куда-то Ричарду в макушку, тот совершенно сполз ему на грудь, и его совершенно не смущает, что эр обхватил его и сложил руки у него на животе. Занятно, а почему это не смущает его самого — и должно ли? Или тут уместно не смущение, а какое-то другое слово?
Воистину, «Кровь» — единственный противник, которому приятно поддаться. И как же упоительно ощущение, когда ты всё ещё можешь протрезветь усилием воли, в несколько ударов сердца очистить голову. Но ты не хочешь, ты хочешь укачивать в своих руках оруженосца и дышать ему в волосы.
Сколько осталось? Когда это лиловое, липкое до них доберётся? Карлито был мастак выдумывать страшные истории, но лиловую тьму позвал не он, это она нашла его, выпила и пожрала.
И Джастина.
И отца.
И Эмильенну — с ней тьма поступила, пожалуй, наиболее жестоким образом, залив ей глаза и уши сладким лиловым сиропом. Десерт подан, господа… Что вы там бубнили, юноша, о взрослых и рассудительных дворянах на королевской службе? Знать бы вам, сколько страхов загоняет каждого из них по следу, как борзые — зайца.
Впрочем, иной заяц может на поверку иметь зубы и покрепче, чем та гальтарская тварь…
Ну всё, как говаривал Бонифаций, понеслась душа в Закат. Допить вино и спать, а то невесть до каких аллегорий додумаешься.
Юноша уже сопит — тихо, сладко, и гром его не тревожит. Гром почти ушёл. Разбудить?
Помедлив, Рокэ ложится на шкуру спиной, вытягивая ноги удобнее, не выпуская Ричарда.
Проснётся, сам уйдёт. Или возмутится, сорвётся в крик — ох, как же голова будет трещать…
Впрочем, рисковать головой Рокэ давно привык.