Work Text:
«Ты делаешь это для нас всех», — сказал ему эр Август. «Ты мой герой, — шептала ему Королева, вкладывая в его руки ключи от задней калитки и чёрного хода, — только мой, слышишь, Дикон?» «Рокэ Алва — мерзавец, который заслуживает наказания», — повторяла мать раз за разом.
И никто из них не сказал Дику, чего именно следует бояться в особняке на улице Мимоз. Может быть, они и сами не знали — иначе наверняка предупредили бы его. Эр Август показал Дику план особняка и заставил выучить расположение всех камер. Он же обещал, что Алвы дома не будет, а слугу отвлекут. «Мы отлично тебя подготовили, Дикон, ты лучший из всех наших людей, ловкий, храбрый и решительный».
Дик себя не чувствовал храбрым, но поначалу дело казалось плёвым. Калитка и задняя дверь открылись, сигнализация молчала. Дик осторожно прошёл через тёмную кухню и столовую в маленький коридор, поднялся по боковой лестнице, стараясь не глазеть по сторонам на модные интерьеры с роскошной мебелью, на большие фотографии, развешанные по стенам. Эр Август и Королева запретили ему включать фонарик — луч света слишком заметен снаружи. Но глаза Дикона были привычны к темноте, и дорогу он находил безошибочно.
Лестница была каменная с резными дубовыми перилами, и Дика вдруг посетило очень глупое желание снять перчатки и почувствовать, как отполированное дерево приятно ложится в руку. Как в детстве, в те времена, когда они ещё жили в своем поместье, и отец был жив, а матушка каждый день ругала их с Айрис за катание по перилам.
«Это из-за него, из-за Ворона», — напомнил себе Дик и сунул руку в карман куртки.
Он прислушался. И услышал только собственное частое дыхание. Дом окутала тишина, плотная, почти осязаемая. Дик стало не по себе. «Просто зайди, возьми картину и выйди», — произнес у него в голове нежный голос Королевы. Просто зайди. Просто.
Слишком просто. Королева утверждала, что картина хранится в мастерской Алвы, он показывает её всем, кого туда пускает, всем своим собутыльникам и приятелям-художникам. Хвастается своей победой, ублюдок. Победой, которая может разрушить жизнь Королевы, но Ворону на это плевать, ему не впервой разрушать чужие жизни. У Дика перехватило горло от этих мыслей, он машинально проверил в кармане ингалятор.
Мастерская была огромной, с окном во всю стену. Шторы были отдёрнуты и пропускали свет уличного фонаря. Слева — кушетка на небольшом возвышении, стена за ней задрапирована узорной тканью. У правой стены был верстак с красками и инструментами и стояли холсты, множество холстов, чистые и использованные. Мольбертов тоже было несколько, на каждом — незавершённая работа. А прямо посередине уместился низкий морисский столик с разбросанными вокруг подушками. На столе обнаружился кувшин, два бокала и четвертинка граната.
Дик повернулся, разглядывая стены — ни одной картины.
«Просто возьми картину». Просто?
Может быть, Королева ошиблась, и картина вовсе не в мастерской? «Или Алва её снял, чтобы выставить её в галерее, и теперь уже слишком поздно? Завтра утром Королеву ожидает скандал, позор, унизительное разбирательство и развод…» У Дика снова перехватило дыхание. Он подошёл к стоящим у стены холстам, дотронулся до ближайшего подрамника…
…и услышал звук. Негромкое противное царапанье.
Дик резко обернулся — комната была пуста. Это могло бы быть домашнее животное, кошка или собака, но эр Август ничего не говорил про домашних животных. Или это ветка дерева за окном?
Он повёл плечами и вернулся к картинам. На первом холсте смутно угадывалось изображение корабля. Дик отставил его в сторону, потянулся за следующим — и тут царапанье раздалось снова, ближе и отчётливей. Он мог поклясться, что звук идёт из угла, заставленного картинами. Словно что-то скреблось там, под всеми этими холстами.
Мышь или крыса? Дик где-то читал, что грызуны всегда заводятся в музеях. Крысы его не пугали. Да. Просто крыса. Может быть, им повезло, и она как раз портит ту самую картину.
Дик поднял холст и чуть не выронил — изображённая на нём лошадь выглядела жутко. Толстая пегая кобыла, нарисованная грязными разводами, словно покрытая пятнами плесени, шла по дороге, а на спине у неё сидела некрасивая девочка в белой ночной рубашке. Несмотря на тусклые краски, изображение на картине словно светилось, Дик видел его чётко, в мельчайших подробностях — и противную ухмылку девочки, и её розовые ногти с полоской грязи. Девочка казалась смутно знакомой, у кого-то Дик уже видел такие глаза.
Он брезгливо отставил картину в сторону. Не может быть, чтобы это нарисовал Ворон, чьи работы были наполнены светом и жизнью, яркими чистыми цветами. Дик ненавидел Алву, но не признавать его талант было невозможно. Наверное, этот ночной кошмар — подарок от кого-то из его приятелей.
Дик взял следующую работу, а потом ещё и ещё. Он словно погружался в пучины дурного сна: пылающая башня на фоне заката, крысы, заполнившие церковь, вздыбившаяся земля, мёртвые тела, натюрморт с увядшими цветами и заплесневелым хлебом, толпа с искажённым безумием лицами. Самой нормальной показалась ему картина с дуэлянтами в старинных костюмах — пока, приглядевшись, он не узнал их. Алва нарисовал себя и отца Дикона. Они только скрестили шпаги, но тени от их ног стекали вниз пятнами крови.
Дику вдруг померещилось, что кровь настоящая. Во рту появился железистый привкус, и он, не удержавшись, тронул краску.
С картины капнуло вниз, на пол. Кап. Кап. Кап-кап-кап… А потом краска? кровь? потекла тонкой струйкой.
Дик отбросил картину в сторону, отшатнулся назад, наступил на подушку. Нога поехала, низкий столик ударил его под колени. Он неуклюже повалился на бок, сшибая бутылки. Нахлынувшая паника мешала соображать ясно, из всех мыслей в голове осталась одна: «Бежать!» Но он почему-то не мог сдвинуться с места.
Горло опять перехватило, воздух в груди закончился. Тихая уютная мастерская, перерезанная пополам лучом света от фонаря, казалась самым страшным местом в мире.
Дик потянулся за ингалятором, но рука почему-то не могла найти прорезь кармана, только беспомощно ощупывала выпуклость под тканью куртки.
Тени от деревьев на противоположной стене сдвинулись, образуя силуэт пегой лошади. Кобыла повернула к нему голову, и в мастерской запахло плесенью.
«Я здесь умру», — мысль была ясная и острая, как лезвие, и его тут же отпустило. Рука нашарила ингалятор, поднесла его ко рту.
Лошадь смотрела на него со стены не мигая. Дик зажмурился и надавил на кнопку ингалятора.
Когда он открыл глаза, лошади не было. Тени веток размеренно покачивались на стене. Не пахло ни кровью, ни плесенью, только краской и каким-то растворителем. Дик медленно сел, потом также осторожно встал. Поднял раскатившиеся бутылки.
Отброшенные картины он трогать не решился. Часть его хотела убежать, но он подумал о Королеве, о разочаровании в её глазах. О том, чем она жертвует ради других, о том, что произойдёт с теми, кому она сейчас помогает, если Королева потеряет всё. Дик не может отступить из-за разыгравшегося воображения, ведь его попросили о такой малости.
«Просто возьми картину».
Он больше не всматривался в холсты, бездумно перебирал всю стопку, пока не добрался до стены. Там, в углу, время от времени всё ещё раздавалось царапанье, но Дик заставил себя не обращать на него внимание.
Осталась последняя картина. Холст был большим. Дик переворачивал его осторожно, помня о крысе. Если тварь пряталась за холстом, напуганная движением, она могла и прыгнуть.
Но угол оказался пуст, только перекатывался комок пыли.
Дик прислонил картину к стене и отступил на пару шагов.
Это была она. Та самая картина, ради которой он залез в этот дом.
Он знал, что там изображено, Королева сама рассказала ему, сгорая от стыда, и её нежный голос дрожал от едва сдерживаемых слёз. Дик не хотел слушать, но она настояла. «Он заставил меня, Дикон», — сказала она, и Дик возненавидел Алву ещё больше.
На картине было двое. Обнажённый мужчина спиной к зрителю наблюдал за раскинувшейся на кровати женщиной. Женщина ласкала себя, бесстыдно разведя ноги, запрокинув голову. Её длинные светлые волосы рассыпались по подушкам, по смятым простыням. Цепочка с единственным алым камнем лежала на её груди. Она была красива — и отвратительна. Потому что вместо лица художник изобразил крысиную морду.
Дик отступил ещё на шаг.
Нарисованная женщина на картине повернула голову в его сторону, ощерила пасть. Рука её проскребла по простыне — и Дик снова услышал тот самый звук.
«Просто возьми картину».
«Ты мой, Дикон, мой единственный рыцарь».
«Мне нужна эта картина».
— Дикон, — сказала женщина-крыса, и голос её был нежен и печален.
Дика замутило. Он бросился к двери, зажав рукой рот. Царапанье повторилось, потом раздался какой-то шорох и стук. Тени на стене опять зашевелились, свет фонаря моргнул, погружая комнату в полную темноту.
Дверная ручка не поддавалась. Дик поворачивал её снова и снова, потом навалился плечом на дверь, но та даже не дрогнула. Тогда он прижался к двери спиной и зашарил по карманам. Ингалятор, кредитка, ключи…. где же нож? Эр Август настаивал, чтобы Дик взял нож — вырезать картину из рамы, если потребуется.
Ножа не было.
— Ди-кон, — позвала тварь.
Фонарь зажёгся снова, но теперь его свет был тусклым, мертвенно-лиловым. Тварь на картине подползла к самому краю, острая крысиная морда высунулась наружу. Но она словно не видела Дика, водила и дёргала носом, будто принюхиваясь.
«Святой Алан», — мысленно взмолился Дик, как делал в детстве, но слова молитвы выскочили из головы, остались только присказки няньки: «Пусть Четыре волны унесут все злые проклятия…»
Тварь высунула из картины руку — изящная кисть превратилась в крысиную лапу с острыми коготками.
«Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько бы их не было…»
Дикон затаил дыхание. Внутри разливался холод — или это в комнате стало холоднее?
Тварь неуклюже перевалилась через край картины, когти скрежетнули по полу.
— Дикон?
«Пусть Четыре молнии падут… падут… Как же дальше?»
Крыса была гладкая, крупная, раза в три больше кошки. На толстой шее покачивался камень — но не красный, а лиловый. Она сидела в луче света и вертела головой из стороны в сторону, скаля острые зубы.
У Дика снова свело спазмом горло, он попытался сдержать хрип, но не смог.
Тварь посмотрела прямо на него.
А потом прыгнула.
Дик успел взмахнуть рукой, прикрывая горло и лицо, и его ладонь пронзила дикая боль.
Пегая кобыла выступила из темноты, некрасивая девочка шла рядом, приплясывая, следом шли другие — Дик не видел их лиц под плотными капюшонами, только зелёные огоньки свечей. Их было много, они шли и шли мимо лежащего Дика. А потом пришла женщина в пышном окровавленном платье, бросила рядом с ним кинжал и отвернулась. Дик её не узнал. Он потянулся к кинжалу, но взять не смог — ладонь горела огнём, и пальцы не сгибались, как он ни старался. Пырнуть бы крысу этим кинжалом… Дорога опустела, но закат за ней всё полыхал и полыхал, или это был не закат, а пожар? Дик вдруг понял, что он не в степи, не на обочине дороги, а в коридоре, узком, бесконечном коридоре, а закат лишь нарисован на стене. Он потянулся, прижал левую ладонь к каменной кладке — она была ледяная.
…нет ни Заката, ни Закатных садов, всё лишь фрески на стене, и кто теперь расскажет об этом Айрис и маме… мама всё равно не поверит, заявит, что Дик утратил веру, эр Август, наверное, скажет ей, эр Август много рассказывает…
Дик попытался сесть, но голова закружилась, тошнота подкатила к горлу — тварь, должно быть, была ядовитая.
Он тут просто замёрзнет.
Нарисованная трава на стене шевелилась под нарисованным ветром. На фоне заката виднелись чёрные силуэты высоких башен. Потом от одной из башен отделился силуэт поменьше, помчался по степи, увеличиваясь рывками — конь, нет, всадник, низко пригнувшийся к шее животного.
Опять кобыла?
Всадник остановился, привстал на стременах, оглядываясь, потом спешился и побежал по высокой траве прямо к Дику. Трава под его ногами вспыхивала, превращаясь в языки пламени, Дик чувствовал исходящее от стены тепло.
И когда человек остановился перед ним и протянул руку сквозь пламя, Дик его узнал.
— Ну, юноша, — нетерпеливо спросил Рокэ Алва, самый известный художник Талига, — вы так и будете валяться?
Он крепко взял оторопевшего Дика за руку, рывком поднял на ноги и потянул за собой, сквозь пламя и дым — в ярко освещённую мастерскую.