Work Text:
Первая минута
Когда Гоуст впервые увидел его, он был похож на ёршик для унитаза: с растрёпанным клочком волос на макушке, взмокший на бритых висках и, судя по налипшей на щеках грязи, побывавший в том ещё отборном дерьме.
А поведение — словно у искупавшегося в шоколадном фонтане щенка.
— Ого, это же легендарный Гоуст! А череп правда настоящий или слухи врут?
И отчего можно быть таким довольным, когда вышел едва живым из кровавого побоища, которое всего минутой ранее разнёс в пыль самодельной взрывчаткой?
Удар в плечо оказался крепким, ощутимым даже сквозь плотные слои одежды и увесистую разгрузку. И совершенно лишённым всякого чувства такта.
— Отставить панибратство, сержант.
Жилистый, со стёртыми костяшками кулак не смог сдвинуть непоколебимого Гоуста с места, зато пошатнуть что-то внутри вышло с удивительной точностью.
Гоуст знал, что на этой миссии им будет выслано подкрепление. Некий новичок, самый молодой из прошедших отбор в SAS, да ещё и с лучшими показателями. Сержант, чьи навыки были отмечены самим Джоном Прайсом, позволившим ему присоединиться к отряду. Гоуст доверял капитану, потому не считал нужным вдаваться в детали личного дела человека, с которым он вовсе не должен был пересечься в рамках задания.
Оказалось, что за невзрачной на первый взгляд коробкой из-под обуви скрывался настоящий ящик Пандоры.
Безымянный на его безотлагательный тон лишь дерзко усмехнулся, продемонстрировав ряд заляпанных кровью зубов, но ни на шаг не сдвинулся с места. Оказался то ли глуховат, то ли туповат, то ли контужен.
Не приведи, чтобы всё вместе.
— Можно просто Соуп, — ладонь, наверняка горячая, влажная даже в тусклом свете фонаря, вскинулась между их телами, так неправомерно близко стоящих, словно вопросы субординации и правил личного пространства для этого обмылка были написаны молоком по бумаге.
Тем самым, что ещё не обсохло на губах.
Гоуст не раз встречался с такими: молодыми, бойкими, с кипящей в жилах кровью пытающимися доказать свою значимость при любом подвернувшемся случае. И прогревать для таких листы с предписанным на них молочным уставом Гоуст научился давно. Да так, что гореть начинала не только бумага.
Но с этим кадром всё сразу пошло не по чётко выверенному плану.
По правде, Гоуст не любит все эти воспитательные работы. Пустая трата времени и сил, особенно, если ты видишь солдата в первый и в последний раз в жизни. Не в его компетенции исправлять плохо выполненную работу других командующих. Пока на поле боя этот хаос с петушиным гребнем выполняет свою роль и не мешает работать остальным, в мирные часы Гоуст будет выбирать самую верную и малозатратную тактику: игнорирование.
Рука названного Соупа так и осталась сиротливо висеть между ними, хотя по лукавому изгибу губ и хитрому прищуру было видно, что ответного рукопожатия он и не ждал. Просто игрался, проверяя терпение лейтенанта на прочность.
Удивительно, как даже в затянувшемся молчании его глаза продолжали транслировать всё, что было у него на уме. Болтливым оказалось даже его лицо.
Молодняк не любил Гоуста за его хмурый нрав и неразговорчивость. Помпезные слухи и пустые легенды, которые за глаза распыляли вокруг его загадочной фигуры, вынуждали относится к нему с настороженностью. Гоуст никогда не пресекал их: слишком удобными были страх и опасения, затаившиеся в сердцах только поступивших на службу рекрутов.
Но даже так находились смельчаки, уверенные в своей исключительности и оригинальности. Обычно Гоуст проявлял высшую степень незаинтересованности в показательных бравадах, ограничиваясь строгим взглядом и пятидесятью кругами вокруг базы, и солдаты усмиряли свой запал, выбирая не совать свой нос туда, где в секунду могли его лишиться.
Только в этот раз схема почему-то дала осечку.
— На самом деле, я хотел взять позывной «Пенетратор», — стоило Гоусту развернуться в направлении эвакуационного вертолёта, Соуп стремглав последовал за ним, продолжая пороть какую-то чушь, совершенно Гоуста не интересующую. — Типа, проникающий, сечёте? Но мне сказали, что для позывного оно слишком длинное, поэтому…
— На борту есть медик, первым делом обратись к нему.
— А? — Соуп, удивительно чётко шагающий в такт его широкому шагу, даже запнулся от внезапной смены темы для разговора, — Спасибо за заботу, лейтенант, но я в полном порядке. Даже царапин не…
— Иначе твою чесотку языка я вылечу радикально.
— Чесотку… языка?
— Если что-то мешает, оно незамедлительно должно быть устранено. Будет нужна помощь — скажи ещё слово, и останешься с пустым ртом. Как понял?
Не нужно было быть профайлером, чтобы понять по дёрнувшемуся уголку рта, что в этой недобритой голове родилась очередная абсурдная мысль. Но Соуп вовремя проглотил её и развязно отдал честь, всем своим несдержанным видом транслируя, что там, в гладких, как его виски, извилинах мечется нерождённая шутка.
Гоуст не был верующим, но в тот момент он был готов взмолиться всем известным богам, лишь бы служба не столкнула их на перипетиях жизни ещё раз.
Клоун.
Вторая минута
— Зачем ты взял его?
Джон МакТавиш. Позывной — «Соуп». Звание — сержант. Двадцать семь лет. Родился близ Глазго, Шотландия. Семья: мать, отец, две старшие сестры. Гражданские. Поступил на службу в королевскую армию в восемнадцать. Достижения: всегда отличался выдающимися показателями физической подготовки и навыками ведения боя; самый молодой из прошедших в ряды Специальной Авиадесантной Службы. Недостатки: несчётное число рапортов о нарушении предписанных уставом правил. На момент составления отчёта: член сто сорок первой оперативно-тактической группы под командованием капитана Джона Прайса. Роль: снайпер, подрывник.
— Ты и сам видишь, Саймон. Он толковый парень.
Стоящий поодаль Прайс с выражением крайнего блаженства затянулся излюбленной сигарой, выпуская дым в приоткрытое окно его кабинета. Терпкий запах защипал слизистую, вдарил в голову крепостью и осел жжением за грудиной. Знакомо и привычно. Гоуст бы и сам был не прочь сделать пару затяжек, но оставил сигареты на тумбочке в комнате. Надеялся, что не пригодятся.
Теперь он был вынужден терпеть ворох мыслей, бесконтрольно кружащийся вокруг одного перспективного шотландца, с кем с лёгкой руки Прайса ему теперь было предписано работать в одной команде.
— Он погубит целый отряд в первую же миссию.
Того самого со скользким позывным, рассекавшего по плацу с приставленными к нему рекрутами под зычный гогот и вопли на непереводимом гэльском.
В одном, сука, килте на голое тело.
У обычного человека в среднем насчитывается двести шесть костей, но Гоуст готов был поспорить, что под этой нелепой одеждой их не больше двухсот пяти: с таким шилом в жопе копчик, должно быть, давно стёрся в труху.
Лучшего испытания на выдержку не придумаешь, спасибо, кэп.
— Я понимаю твои опасения, сынок. Но ты только взгляни, — большая ладонь легла на его плечо, обожгла сквозь слои ткани жаром в привычном жесте поддержки, который в тот момент отчего-то не принёс бывалого облегчения. — Он прошёл немало сражений, а в нём по-прежнему горит юношеский огонь. Не каждый может сохранить его надолго. Пока он может чувствовать его тепло и дарить своим сослуживцам, я не вправе стать тем, кто его потушит.
Подожжённый конец сигары следовал за неугомонной фигурой словно в подтверждение его пламенного начала. Яркий, словно свет костра; обжигающе горячий, скорее до кусачей боли и ноющих ожогов, чем до незнакомого Гоусту тепла; разрушительный в своём агрессивном начале: стоит только потерять над ним контроль, и он уничтожит всё, что встанет на его пути.
— Однажды он станет тем, из-за кого мы прогорим.
В памяти ещё было свежо воспоминание недельной давности, когда на собрании по поводу формирования новой ячейки SAS Прайс представил им сержанта МакТавиша — того самого юнца из отряда подкрепления, который за считанные минуты стёр вражескую базу с лица Земли. Того самого прилипчивого болтуна, отчего-то решившего, что Гоуст захочет поддаться его обаянию и впустить в свою жизнь как лучшего друга.
Того самого надоедливого шутника, увязавшегося за ним после завершения официальной части собрания, словно Гоуст в своё время спас его щенком от голодной гибели.
— Я могу быть очень полезен, лейтенант. Вы не пожалеете.
Только вот кормить его ложными впечатлениями Гоуст не собирался.
— В таком случае достань номер приюта для собак.
Джон тогда, кажется, даже растерялся от услышанного, но быстрого темпа не сбавил. Точно чувствовал, что, сплошай он сейчас, и возможности зацепиться языками со старшим по званию у него больше не будет.
— Зачем? Хотите кого-то взять?
— Нет. Хочу сдать туда одного непослушного щенка.
Тело прошибло электрическим импульсом, вырвавшим его из забвения памяти, стоило его взгляду столкнуться с чужим. Увлечённый тренировкой рекрутов, Джон умудрился выцепить его чёрную фигуру за бликующим окном где-то на втором этаже административного корпуса.
— Однажды он станет тем, кто согреет, когда ты будешь на грани холодной.
Улыбка на его лице казалась ярче июльского солнца. Гоуст не знал, о чём Джон думал, когда вскинул руку в приветственном жесте, явно адресованном не ему: Прайс в ответ отсалютовал тлеющей сигарой, и Джон, взъерошенный и искрящийся выступившей влагой в лучах солнца, умчал дальше сеять хаос и раздор.
Но знал, о чём думал сам, когда даже после ухода Прайса продолжил провожать взглядом его влажную от пота спину и рельефные икры, проглядывающие из-под края облегчённого килта.
Позер.
Третья минута
Он тонул. Задыхался под толщей вязкой субстанции, что сдавливала рёбра до хруста в груди и булькающих хрипов в гортани. Руки, словно парализованные, ощущались бестолковым придатком к безвольному телу, неспособному больше чувствовать себя живым.
Здесь было темно и влажно. Звук текущей крови напоминал журчание речки, смывающей запёкшиеся корочки и остатки земли с израненной кожи; монотонный шум в ушах звучал треском разгорающегося пламени, ставшего знаменем освобождения; стук сердца пульсировал в каждой клетке чувствительного тела, напоминая колокольный перезвон церквушки, куда он так и не пришёл, чтобы проститься.
Он предпочёл бы забыть человека, которого так беспощадно и глупо подвёл. Если бы он тогда не привязался, если бы не оголил перед ним то уязвимое и кроткое, запрятанное за сотней непробиваемых щитов, если бы не прикоснулся сам к нежному, трепетному, почти что запретному и совершенно точно внеуставному, если бы…
Саймон хотел бы забыть, но не мог себе этого позволить. Это он не заметил подвоха в знакомом голосе, это он не почувствовал смрадное дыхание приближающейся угрозы, это он привёл его на верную гибель в надежде на помощь и спасение. Это ему предназначалась та пуля, что пронзила не его плоть.
Это он должен был умереть. Но он остался здесь, в кромешной темноте, средь густого запаха крови и сладковатого привкуса гнили на обветренных губах. Ему было предначертано искупить тот грех, коим он повязал две судьбы. Он должен был быть здесь до скончания веков, плавясь и разлагаясь в последствиях собственной ошибки.
Саймон привык. Привык к боли и стекающей по коже крови, привык к непроглядной темноте и шуму всё ещё бьющегося сердца, привык к одиночеству и мокнущим вискам под маской, привык к шепоткам и косым взглядам, следующим за ним повсюду.
Так было правильно. Так должно было быть.
Пока однажды над поверхностью океана не вспыхнул отблеск маяка. Его свет то ослеплял яркими всполохами голубого спектра, то гас, погружая его в удушающую пустоту. Он рождался и умирал под его лучами, крутился в непрерывном круге сансары вновь и вновь, не в силах прекратить эту бессрочную пытку.
С каждой новой лаской ускользающего луча темнота давила всё сильнее. В ней было невозможно дышать, она проникала через глубокие раны и вскрывшиеся шрамы, покрывала вязким мазутом внутренности и пульсировала, болела, сдавливала, распирала. От неё хотелось сбежать; отмыться, содрав кожу и прополоскав внутренности формалином. Хотелось до саднящего горла и зуда в глазах освободиться, чтобы больше не чувствовать разъедающего одиночества. А потом луч возвращался, и он снова вспоминал, каково это — дышать полной грудью.
Свет манил. Он звал его, покалеченного и потерявшегося, наружу, туда, куда путь ему был давно заказан. И Саймон зачем-то последовал за ним. Не потому, что не мог больше терпеть разрывающую на части боль: он привык к ней, как солдат привыкает к отдаче автомата или ноющему колену после травмы. Не потому, что простил себя, позволив начать жить заново. Не потому, что маяк стал для него знаменем надежды.
Он должен был выплыть наружу, чтобы погасить этот свет и погрузить мир в вечный мрак.
Но чем сильнее он приближался к поверхности, тем ярче по сознанию била реальность. Вода на поверхности заходилась рябью с каждой вспышкой, тягучая масса сотрясалась дрожью взрывов, грохочущих где-то там, где его точно поджидали.
Его маяк, влекущий на поверхность ярким светом, оказался вражескими боеголовками.
Пока он хотел разрушить всякую надежду на спасение, она намеревалась уничтожить его в ответ.
Он не должен был следовать за светом, потому что теперь свет будет следовать за ним.
Рокот, неожиданно громко прокатившийся над головой, вынудил Гоуста содрогнуться и распахнуть веки. Тело, живущее на инстинктах, метнулось к пристроенному под боком холоду металла, чтобы вскинуть, навести, поразить цель прежде, чем она заметит собственную ошибку.
Но в темноте сырой, пропахшей плесенью и отголосками тины комнате никого постороннего не оказалось: подле него с тихим храпом спал Прайс, а у стенки ютился сжавшийся в клубок Газ. Гоусту потребовались непозволительно долгие секунды, прежде чем вспомнить, что они своим скромным отрядом находились на миссии, пережидая ночь в скромной лесной хижине близ лесной речки. Ещё с минуту он пролежал в напряжённой тишине, навострив каждую мышцу на непредвиденную атаку, если нарушитель всё же бродил где-то поблизости.
И смог, наконец, выдохнуть, когда за внезапной вспышкой света за окном последовал грохочущий раскат.
Его противником оказалась самая обычная гроза.
Так держать, Саймон Райли.
Сон ожидаемо не желал возвращаться. Прокатившееся на подкорке сознания воспоминание крепко вцепилось в мысли, что гудели и давили на виски, не давая шанса вновь погрузиться в забвение.
Будто можно было за одну ночь выкинуть из головы то, что годами терзало обглоданную душу.
Шум дождя и редкие раскаты грома ничуть не помогали их заглушить. В крошечной для трёх крупных военных комнатке было душно и влажно. Маска, с которой Гоуст не расставался даже во сне, липла к взмокшей коже, мешая вдохнуть.
Ему нужен был свежий воздух, передышка от дезориентирующего сна, холодный ветер по влажной шее, горечь и терпкость дыма на языке — всё, что угодно, лишь бы отвлечься, переключить сознание из давно канувшего прошлого в настоящее, где каждый неверный шаг или халатная осечка может стоит чьей-то жизни.
Снова.
Крыльцо хижины было покосившимся и ненадёжным. Прохладный воздух приближающейся осени ужалил нижнюю половину лица, стоило подогнуть край балаклавы. Гоуст и вовсе стянул бы ненавистную тряпку с головы, проветрил бы взмокшую кожу и липнущие ко лбу отросшие волосы, но не мог себе позволить такую роскошь: где-то в округе патрулировал Соуп, отправленный на ночное дежурство за слишком длинный язык и нарушение правил субординации.
О, этот чёртов сержант когда-нибудь доведёт его до ручки.
Гоуст не был знаком со страхом. В его мире не было места тревоге и выбивающей из колеи мнительности. Он был оружием в руках Королевства, безликим призраком, следующим за своей целью даже после смерти, бездушной машиной, созданной, чтобы выполнять приказы.
Саймон Райли боялся только одного: снова научиться чувствовать.
Он не помнит лицо человека, сделавшего его уязвимым, но помнит урок, проросший корнями в толщу плодородного перегноя.
На войне нет места эмоциям.
Но Соуп — этот чёртов неугомонный сержант, насмешливое «Джонни», оседающее запретной сладостью на кончике языка, — ворвался в его жизнь безудержным ураганом и потревожил внутри то, что давно умерло, покрывшись шапкой пушистой плесени.
А он научился играть ею, как щенок с мягким плюшевым медведем.
Гоуст впервые столкнулся с чем-то подобным: с показной несерьёзностью и разрушительной энергией, с таящимся в прищуре лукавством и удивительно крепким чувством долга на дне зрачков, с раздражением от одного вида приглаженного могавка и незнакомым трепетом при столкновении двух враждующих интересов.
За месяцы совместной работы Джон МакТавиш удивительным образом сумел задеть давно молчащие струны, посылая забытые вибрации до самых кончиков ослабевших пальцев. Он заставлял его злиться и прятать тихие усмешки за кашлем, ругаться на повышенных тонах и вспоминать покрывшиеся пылью анекдоты, слушать его низкий смех, звучащий в одной из комнат отдыха на базе, и хриплый шёпот, пока его спина размеренно продвигалась вперёд в объективе прицела.
Когда-то он был самым обычным новобранцем, с какими Гоуст встречался по долгу службы раз за разом. Но только он заставил Саймона снова испытать, казалось, канувшее чувство страха, когда в груди что-то беспощадно начинало трепетать, стоило Джону появиться в поле его зрения.
— О, лейтенант, Вы рано.
Вот он — его персональный кошмар наяву, главный источник дезориентирующего спектра сожжённых в топке эмоций, причина, по которой он всё чаще пропадал в оружейной, очищая мысли методичным натиранием отдраенного до блеска оружия, — предстал перед ним, весь вымокший, несмотря на выданный дождевик, с помятым уставшим лицом, но почему-то — горящим довольным взглядом.
Будто одно явление Гоуста способно было поднять ему настроение.
Какая ж чушь.
— На сегодня свободен, сержант, — недобитый окурок утонул с небольшой луже, скопившейся под ногами. — Иди отдыхай.
Взгляд, полный радостного благоговения, неожиданно сник.
— Но до Вашей смены ещё несколько часов, — удивительно, как, говоря с несвойственным ему официозом, Джон даже не удосужился поднять взгляд от нижней части его лица. То ли настолько устал, то ли забыл, что глаза у Гоуста находятся выше линии губ.
К этому Гоуст тоже никак не мог привыкнуть. Не было ничего странного в том, чтобы ловить открывшейся кожей любопытные взгляды. По обыкновению, взгляды эти задерживались на его лице считанные секунды, а в последующем никогда туда не возвращались — боялись схлопотать молчаливый упрёк и дополнительную минуту в планке.
Джон даже глаза не мог держать при себе. Всё пялил и пялил ими, на поверку оказавшимися ярко-голубыми, на линию его изуродованных губ, будто надеялся считать с них всю подноготную лейтенанта. От этого взгляда становилось неуютно, от него хотелось спрятаться, чтобы больше никогда не ощущать покалывающий жар каждым неровным шрамом.
Но в противовес — хотелось позволить Джону изучить каждую неровность и шероховатость. Совершенно неразумно и нерационально.
Всё, чего сейчас было нужно Гоусту, — молчаливое одиночество и забирающие на себя всё внимание обязательства. Ему не нужен был никакой Джон МакТавиш под боком, своими неразумными выходками заставляющий его снова и снова погружаться в ворох неопознанных эмоций.
Всего лишь несколько часов передышки.
— Это приказ.
Стоило Гоусту опустить край подвёрнутой балаклавы, как Джон, точно опомнившись от непредсказуемого забытья, дёрнулся и, наконец, метнулся взглядом к его глазам. В темноте пасмурной ночи невозможно было увидеть выражения его лица, но одной вспышки молнии оказалось достаточно, чтобы разглядеть в залёгших морщинках задумчивость и почему-то — сомнение.
Видеть, как что-то гложет Джона настолько, чтобы это начало отражаться на его лице, было непривычно.
— Прежде, чем я уйду, разрешите задать вопрос.
Незнакомым оказалось и давящее чувство за грудиной. Будто Гоуста чужие тревоги вообще должны были волновать.
— Разрешаю.
Джон молчал до следующего раската грома, будто взвешивал внутри чаши весов. Для такого трепла было в диковинку обдумать всё, прежде чем открыть рот, и каждая гнетущая секунда тишины подкидывала в топку поленья, заставляя задыхаться от густого дыма.
Если Джон думал, значит, вопрос его действительно волновал.
— Почему я Вам так не нравлюсь?
Но лучше бы он обдумал его ещё раз.
— А ты думаешь, на службе есть место симпатии, сержант?
Будто натянутая струна звонко оборвалась, Джон вмиг вернулся к своему суетливому неспокойному поведению: криво ухмыльнулся, пригладил мокрые волосы, несколько раз попытался удобнее перехватить автомат. В глаза больше даже не посмотреть.
— Да чего сразу симпатии?
Волновался.
— Тогда что?
— Я наблюдал тут за Вами, и со всеми другими Вы обращаетесь спокойно и отчуждённо, а меня вечно шпыняете, как малолетку какую.
— Ты и есть малолетка.
Видеть, как эмоции сменялись на крайне подвижном лице Джона, стоило лишь слегка уязвить его гордость, доставляло Гоусту необъяснимое удовольствие.
— Вообще-то я…
— Сержант, — командный голос всегда оказывал на солдат моментальное действие, и даже шебутной Джон замолкал и приосанивался, стоило лишь слегка изменить интонацию, — Знаешь, кто наш самый главный враг?
— Ммм… Макаров?
— Эмоции. Поэтому, пока ты носишь в руках автомат и выполняешь приказы, ты должен держать в голове одно правило: никогда не брататься с сослуживцами. А ты нарушил его уже с десяток раз.
Залёгшая меж бровей складка удивительным образом не шла молодому лицу Джона.
— Почему Вы думаете, что я привязан к ним?
За шумом дождя шорох его сникшего голоса был почти неразличимым. Неожиданное признание вкупе с твёрдостью взгляда всколыхнули что-то внутри, будто Гоуст снова столкнулся с гнусностью предательства.
Словно все представления, которые он успел выстроить вокруг Джона, оказались плодом мозга, который так умело обвели вокруг пальца.
— Тогда постарайся сделать так, чтобы никто не привязывался к тебе.
Развернувшись, Гоуст направился вглубь окружающего хижину леса, чтобы проверить местность. Там, за спиной, остался разговор, к которому Гоуст никогда бы не хотел прикасаться. Казалось, что этот по-детски невинный вопрос сковырнул в нём давно запёкшуюся рану, оголил нежное нутро, заставив его болеть и кровоточить.
Ведь Саймон не испытывал к Джону неприязни. На самом деле, он ничем не отличался от всех тех, кто с благоговением смотрел на его яркую фигуру, стремясь навстречу его теплу словно мотыльки на свет лампочки.
Саймон, по правде, был хуже них, потому что старался улететь прочь, но раз за разом возвращался обратно. Ему не нужно было тепло, не нужен был свет и ощущение безопасности. Не нужны были ему и опалённые крылья, которые он непременно заработал бы, если бы подобрался чуть ближе.
Возвращаясь к хижине, Саймон смутно понимал, что его ответ Джону не имел никакого смысла. Ведь он уже привязал Саймона к себе, сам того не осознавая.
У входа Джона ожидаемо не оказалось. Зато в луже вместе с его окурком плавал ещё один, выкуренный до самого фильтра.
А ведь совсем недавно кичился, что бросил.
Паршивец.
Четвёртая минута
— Эй, ЭлТи, я тут шутку придумал. Хочешь расскажу?
Эта миссия должна была стать очередной. Стандартное проникновение на вражеский склад с последующей ликвидацией хранящихся там запрещённых веществ, а вместе с тем — ничего не подозревающих мексиканцев, вооружённых до зубов ради горстки сомнительного психостимулятора. Быстро, скрытно, чётко, желательно без самовольничества. Самый обычный вторник для пары бойцов из элитного спецотряда. Почти что выходной с кемпингом и ориентированием на местности.
Не работа, а перерыв на покурить.
— Нет.
Только вот расслабиться, когда ты работаешь в двойке с Джоном МакТавишем, — задачка со звёздочкой.
В последнее время Прайс зачастил ставить их в пару на подобных миссиях. Всё твердил про высокий показатель успешности, хорошую командную работу и почему-то — про социализацию Гоуста. Будто он шкет в начальной школе, доставляющий учителям проблемы своим молчаливым нравом.
Отрицать было невозможно: Гоуст действительно стал более разговорчив с появлением Соупа в их отряде. Разве что достичь этого получилось лишь ростом числа брани в лексиконе.
— Знаешь, почему на миссии нельзя брать мыло?
А причина таких изменений продолжала выполнять свой сверхсекретную миссию по выведению Гоуста из равновесия.
Как бы Гоуст не хотел относиться к Джону, а статистика действительно указывала на высокую эффективность выполнения поставленных задач. Он ждал, что совместная работа приведёт в лучшем случае к недопониманиям, а в худшем — к трагическому финалу одного из них, но, на удивление, работа с Джоном оказалась не так безнадёжна, как выглядела на первый взгляд.
Соуп был первоклассным специалистом. Да, очень шумным, да, излишне эмоциональным, да, слишком приставучим со своим «ЭлТи» и «послушай, какую ересь я придумал на этот раз». Но в вопросах всего, что касалось взрывчатки и ближнего боя, ему не было равных.
Гоуста же никто не мог превзойти в скрытности и отточенных навыках снайперского дела. Удивительно точное сопоставление деталей пазла, позволяющее двумя бойцами покрыть максимум требуемых навыков.
И вот теперь он здесь: на точке в густом мексиканском лесу через прицел снайперской винтовки прикрывает жопу одному сержанту с несмолкаемой шотландской болтовнёй.
— Что ты несёшь?
— Потому что оно как допинг: улучшает проникающую способность.
На заднем фоне послышался щелчок, и фигура Соупа, прежде находившаяся под чутким наблюдением, скрылась из поля зрения в стенах склада.
— Я внутри. Двигаюсь на восток.
— Принято.
Всё, что требовалось от Соупа, — заложить взрывчатку и свалить до того момента, пока склад не взлетит в воздух. Под прикрытием Гоуста он проворачивал это десятки раз, и если по первой Гоуст переживал миссии с несмолкаемым напряжением в ожидании непредвиденных обстоятельств, то спустя время начал воспринимать подобные вылазки как прогулку на свежем воздухе. В случае, когда скрытность Соупа давала осечку, он сам был в состоянии справиться с парой-тройкой противников, присевших ему на хвост. Гоусту лишь оставалось прикрыть его спину при отступлении.
В тот день обстановка была привычно спокойной.
Гоуст было выдохнул, принявшись осматривать скудный на противника периметр, пока в ухе снова не зашелестел приглушённый шёпот.
— А знаешь, почему его нельзя ронять в душе?
Заткнуть бы его рот чем-нибудь…
— Соуп.
— Потому что оно ускоряет…
— И этим ртом ты целуешь маму, МакТавиш?
На другом конце послышался шумный выдох: не то смешок, не то собственная шутка встала поперёк горла.
— А вот про мать было лишнее.
Всё как всегда. Поводов для беспокойства не намечалось.
И всё равно Гоуст не мог успокоить навязчивую тревогу, жужжащую в висках всё то время, что Соуп провёл вне зоны его видимости.
За период совместной работы что-то между ними неумолимо изменилось. Что-то, что вынудило Джона отбросить формальности и перейти со строгого «лейтенант» на лаконичное «ЭлТи»; что-то, из-за чего Гоуст стал всё чаще отвечать шуткой на шутку, давясь брошенным в ответ обречённым «это было ужасно»; что-то, что стало переломным моментом между «держись от меня подальше» и «не смей теряться из виду».
Возможно, Саймон бы никогда не признался даже себе, что бесповоротно вляпался в МакТавиша. Возможно, не оправдайся его интуитивное ощущение надвигающегося пиздеца, и он бы со временем переболел. Возможно — только возможно, — он перестал бы замечать молчаливые взгляды украдкой, которые бросал на него Джон, пока думал, что его никто не видит. Возможно, со временем они прекратились бы вовсе.
Возможно.
Но миссия так некстати пошла по тому месту, про которое Соуп с таким запалом придумывал шутки.
— Западное крыло готово. Выдвигаюсь к выходу. Время готовности — две минуты.
— Принял.
Было предрассветное время, когда на складе кроме патрульных никого не должно было быть. Четверо снаружи, из которых лишь один добросовестно обхаживал территорию, и двое внутри, по крайней мере из тех, что были замечены Соупом. Здание не было сложно спроектировано, заплутать в коридорах там мог разве что полный кретин. Все козыри, казалось, были в их руках.
Что могло пойти не так?
— Соуп, западный выход чист, направляйся туда.
Разве что гнетущее молчание в ответ.
— Соуп?
Где-то в отдалении затрещала автоматная очередь, а вслед за ней раскатом грома прозвучало отрывистое:
— Меня засекли!
Чёртово шестое чувство никогда Гоуста не подводило.
Пока Соуп находился вне зоны видимости, Гоуст ничем не мог ему помочь. У него был только план здания, который в совершенстве знал и Соуп, и внешняя обстановка на территории склада. Сонные патрульные, привалившиеся к стенам, встрепенулись, явно получив новый приказ, засуетились в объективе прицела и двинули к ближайшим входам в складское помещение.
Ясно было одно: если он ничего не предпримет, Соуп окажется окружён противником в здании, набитом взрывчаткой. Но если сделает хоть выстрел, выдаст свою позицию противнику, и тогда на мушке окажутся они оба.
Вот же дрянь.
— Соуп, к тебе направляются ещё двое, живо убирайся оттуда! — пуля вошла точно в затылок противника, и если бы у него было чуть больше времени, Гоуст обязательно бы проследил, как его цель безжизненным телом падает на землю.
Но ему нужно было устранить как можно больше врагов прежде, чем они доберутся до Соупа.
Прежде, чем информация о его местоположении будет доложена кому-то ещё.
Гоуст успел снять ещё одного патрульного, успевшего определить его дислокацию и что-то пробубнить в рацию, прежде чем голос, едва различимый за шумом перекрёстного огня, ожил на том конце коммуникатора.
— Гоуст, их здесь слишком много, и они вызвали подкрепление! Активируй детонатор сразу, как я выйду!
— Это очень опасно, я не буду рисковать…
— У нас нет другого выбора, иначе… Вот су.!
Звук голоса смешался с оглушительным грохотом в правом ухе, быстро сменившимся шумом помех. Гоуст бы подумал — хотел бы думать, — что Соупу просто подбили коммуникатор и оставили без средств связи, что вот ещё немного, и он отобьётся от врага и выйдет через обозначенную дверь пускай подбитым, может хромающим, но живым.
Но здание склада на его глаза начало разваливаться, точно карточный домик, под звуки взрывов и грохот бетонных блоков.
Запасной детонатор был у Гоуста, но основной носил с собой Соуп.
Гоуст не помнил, что происходило после. Помнил лишь звон в правом ухе и туманность перед глазами. Где-то на периферии звучал голос Прайса, требующий оставаться на месте и ждать подкрепления. Внутри рвал плоть и скалился зверь, готовый сорваться в любой момент вниз, туда, где под завалами его помощи мог больше никто не ждать. В голове наперебой выло давно забытым голосом:
«Ты снова не спас».
Снова.
Потерял.
Подвёл.
Не справился.
Сколько раз он видел смерть сослуживцев? Сколько их крови он смыл со своих рук, как раздражающую грязь? Сколько имён он помнит до сих пор, встречаясь с безликими образами в изнуряющих ночных кошмарах?
Одно. Одно имя, въевшееся на подкорке сознания, и одна картинка, отпечатавшаяся кровавым пятном на сетчатке. Единственный человек, которого он когда-то позволил пустить в сердце, а затем потерял по собственной вине.
Одно, рискующее превратиться в два.
Гоуст зарёкся больше никогда не привязываться к сослуживцам. Они — всего лишь инструмент армии, пушечное мясо, живой расходный материал, которым суждено умереть, отдавая долг Королевству.
Армия — не для них. И Джон МакТавиш — всего лишь очередной боец, звено в цепочке, которое в любой момент может надломиться и которому быстро найдут замену. Соуп был обычным солдатом, один из сотен тех, что проходили через Гоуста, оставаясь безымянными пятнами в воспоминаниях.
Так почему же…
— Гоуст…
…почему услышать его тихий голос, искажённый помехами, было подобно разряду дефибриллятора?
— Джонни!
Ему было плевать на команды и указания, плевать на таящуюся внизу опасность, плевать на каждый метр, отделявший их друг от друга, плевать, плевать, так чертовски сильно плевать.
Ведь там, под грудой бетонной крошки, Джонни был жив. И Саймон ни за что не позволил бы ему умереть такой нелепой смертью.
Не тогда, когда его жизнь впервые ощущалась важнее собственной.
Так безрассудно и нелепо.
— Джонни, как слышно?
— Хей, Гоуст, — хриплый шёпот сорвался в надрывный кашель.Тихо завибрировал сдавленный стон в конце.
И этот слабый звук вынудил Гоуста ускорить шаг.
— Давай, Джонни, говори со мной.
Низкие ветви хлёстко били по лицу, капли прошедшего накануне дождя впитывались в ткань маски, отчего она неприятно липла подобно второй коже, которую хотелось содрать и выбросить за ненадобностью. Тяжёлые ботинки вязли в грязи, скользили по крутым склонам, и к концу спуска Гоуст ощущал на себе дополнительные килограммы мокрой земли, тянущие его вниз.
— Сколько раз ты умирал?
Но он не мог позволить себе поддаться неведомой силе, когда там его ждал Джонни.
— Что за вопросы?
— Я тут подумал… Мы каждый день ходим с косой у горла, но из раза в раз выбираемся живыми. Но ведь даже у тебя были случаи, когда ты думал, что всё, пора писать завещание.
Со стороны подножия лесистого холма был виден только клуб дыма, поднимающийся в ночное небо. И Гоуст шёл на него, не разбирая дороги, потому что он должен успеть.
Обязан.
— Отбросить мысли о смерти, сержант.
Ему не нравилось то, о чём думал Джонни. Этот человек с душой нараспашку, жаждой жизни и стремлением заразить своей неугомонной болячкой всякого, кто попадётся ему на пути, не может размышлять о смерти. Не должен.
Даже если обстоятельства кричат об обратном.
— Сколько?
Вспоминать о тех днях не хотелось. Они пропахли гарью, порохом и кровью, остались привкусом металла на языке и тошнотой при виде шприцев и иголок, вплелись чудовищными образами в чуткий сон и исполосовали кожу множеством шрамов, чтобы он не смел забыть ни единого дня.
Гоуст не помнил, сколько раз он умирал и возвращался вновь. В этом была его работа. В этом заключался его долг.
— Восемь, — вылетело навскидку как смутный отголосок того, что его мозг так и не смог выкинуть из памяти.
В ответ послышался смешок.
— Если бы ты был котом, у тебя бы была сейчас последняя жизнь.
За чертой лесополосы уже виднелись руины того, где было погребено тело Джона. Ночная свежесть с каждым шагом всё сильнее напитывалась удушливым запахом дыма и жжённой резины.
Надежда вперемешку с отчаянием.
— Да, точно, — Гоусту уже было всё равно, что говорить.
Лишь бы не прекращать диалог, лишь бы Джонни продолжал пороть какую-то несусветную чушь про котов и их жизни, лишь бы продолжал быть на связи, с ним, ещё чуть-чуть, ещё немного, ты только не молчи, ты только…
— Тебе больше нельзя умирать, Саймон Райли.
…говори, говори, говори моё имя, пока я тебя не нашёл.
— Скажи это себе, Джонни, — слова утонули в шелесте листвы и хрусте ломающихся веток.
На том конце снова прозвучал смешок, погибший в очередном приступе кашля.
Гоусту удалось найти Джона быстрее, чем прибыл эксфил. В зоне, где располагался выход, он лежал на земле, придавленный бездыханной тушей мексиканца и обломком бетонной плиты, прижавшей его ногу. Он лежал там, весь покрытый пылью и кровью, с рассечённой бровиной и подбитой губой, и улыбался ему так, будто не он пару минут назад был готов отправиться к праотцам.
Улыбался, пока сердце Гоуста било в грудину всё сильнее и сильнее.
— О, ЭлТи, — Гоуст никогда не умел считывать эмоции людей, но тогда, в момент таинства воссоединения, он впервые почувствовал в глазах Джона что-то более глубокое и трепетное, чем простая благодарность. — Кажется, я словил краш.
Гоуст не смог сдержать отрывистого смешка: то ли от нервов, то ли юмор сержанта начал губительно действовать на его психику.
— И откуда ты только этого понабрался?
Джонни молчал. Молчал всё то время, что Гоуст накладывал на его ногу жгут, и заговорил вновь лишь тогда, когда он скинул с него труп и убрал с ноги массивную плиту.
— Понравилось?
И Саймон, не в силах больше сопротивляться, ответил:
— Понравилось.
Пятая минута
Кажется, он начал сходить с ума. Забылся под гнётом сражений и спасательных операций, потерялся в бесконтрольных перешутках и хриплом смехе в правом ухе, пропал в пристальных взглядах украдкой и ненавязчивых прикосновениях, спрятанных от чужих глаз. Помешался, как какой-то глупый подросток, на простом проявлении дружелюбия, которое он всегда так рьяно порицал.
И что теперь? Сам же преступил обозначенную черту, свалившись в пучину давно погребённого и забытого.
Находиться рядом с Джоном становилось невыносимо. С каждой минутой, проведённой близ друг друга, Саймон терял контроль над рвением внутреннего зверя, скалящего в сторону Джона свои клыки. Нерационально хотелось вцепиться в него челюстями и обвиться вокруг ноги, злобно рыча на всякого, кто взглянет в его сторону; хотелось убежать подальше от протянутой руки, лишь бы не сорваться и не поранить его пальцы, но продолжить наблюдать издалека, чтобы в случае опасности прикрыть ему спину; хотелось выкинуть из головы это глупое и неправильное, потому что оно было не нужно ни ему, ни тем более Джону.
Но что-то не давало Саймону занести транквилизатор над беснующимся зверем. Что-то, что смотрело на него голубыми радужками, переполненными благоговением и молчаливым уважением; что-то, улыбающееся лучистыми морщинками вокруг глаз и ругающееся на очередную пыльную шутку из старых газетных вырезок; что-то, что заставляло его снова и снова соглашаться на парные миссии, потому что доверить его жизнь он мог только себе.
Или дело было в том, что дышать без него становилось невообразимо тяжело?
Больной ублюдок, и ты ещё пытался научить благоразумию своего подчинённого?
Ему бы эти чувства выкорчевать с корнем, пока не стало слишком поздно, но давно позабытое тепло, растёкшееся по всему телу, повязало его, не позволяя даже прикоснуться к набухающим бутонам.
Он должен был чем-то потушить этот пожар. Залить, например, крепким бурбоном, учтиво подлитым Прайсом в каком-то загородном домике, который их группа сняла, чтобы отметить окончание сложной миссии.
Обычно Гоуст в таких попойках не участвовал. Всегда отмахивался, не считая нужным праздновать удачное выполнение своих прямых обязанностей. Как и не видел резона радоваться возвращению с поля боя, пока десятки истлевших жизней остались гнили под слоем свежей земли. Но с тех пор в их команде появился Соуп, и противиться всеобщему празднеству становилось всё труднее: этот вихрь сметал всякие отговорки и переворачивал все аргументы так, что отвертеться не выходило возможным.
(Или Гоуст просто оказался слишком падок на его влияние.)
И вот он был здесь, пытался залить терзающее пламя алкоголем, чтобы, наконец, расслабиться и забыться.
Разве что не учёл, что от спирта огонь разгорается лишь сильнее.
Справляться с собственными желаниями становилось труднее. Мелькающая на периферии фигура Джона всё больше смещалась к центру, и под конец третьего стакана заняла собой всё помутнившееся поле зрения. Саймон не мог оторвать от него взгляд. Не в силах позволить себе потерять его из виду, он ловил каждый его взгляд и дрожащую полуулыбку, не давая ему и шанса остаться незамеченным.
Джон смотрел на него слишком часто. И каждый раз, стоило спалить его с потрохами, он тушевался и запинался, пряча глаза в своём стакане с виски. Саймон невольно повторял этот жест, на долю секунды позволяя себе выдохнуть застоявшийся воздух в лёгких.
Чёртова игра в кошки-мышки, где оба загнали друг друга в ловушку.
Пора было её прекращать.
В ванной комнате было тихо и пусто. Холод стенок крохотной для его габаритов ванны просачивался сквозь плотные слои одежды, охлаждая кожу, но не остужая разум. В темноте помещения, где хмельной мозг Саймона так и не нашёл выключатель, не было видно сизого дыма, растворяющегося в воздухе.
Не было видно и проблеска рациональности в его поведении.
Джон сделал с ним что-то невероятное. Не прикасаясь и пальцем, он слепил из чёрной биомассы что-то невразумительное и беспорядочное, не похожее на что-то реально существующее, даже если взглянуть с прищуром и на приличном расстоянии. Саймон смутно осознавал, что с ним происходит, но напрочь отказывался принимать действительность, в которой Джон ему вроде как…
Это могло стать проблемой. Если бы о его смурной лихорадке узнал сам Джон, он мог бы с лёгкостью доложить на него вышестоящим чинам за нарушение правил устава, и был бы прав. Если бы правда вскрылась, он мигом бы очутился на ковре перед командованием с увольнительным билетом в рукаве без возможности возвращения в строй, и они тоже были бы правы. Уж Джон, благодаря своим хитрости и смекалке, смог бы собрать доказательства, чтобы убедить закалённое на подобные заявления командование в его виновности.
Возможно, это было бы правильным решением, чтобы в одночасье не разрушить баланс внутри элитной группы бойцов, где любая промашка могла стоить жизни сотни гражданских и боевых человеческих единиц.
Тогда Саймон Райли потерял бы всё, что у него было. Отказался бы от единственного смысла жизни и вернулся бы к той реальности, от которой добровольно отказался ещё в юношестве, отдав всего себя в пользование Королевству. Отказался бы и от внезапных и беспощадных эмоций, которые он раз за разом выдёргивал из безжизненной почвы, пока они продолжали разрастаться с новой силой, чужеродным цветастым бельмом сверкая на голом пустыре.
Отказался бы от маски, скрывающей лицо, от перчаток, над которыми так любил потешаться Джон, от набора тактических ножей, не позволяющих кому-либо подобраться к нему ближе, чем на два метра. Потерял бы Гоуста, за спиной которого, как за старшим братом, Саймон прятал своё хрупкое естество, не способное защитить себя самостоятельно.
Он не мог этого допустить. А значит, должен был сделать выбор в пользу наиболее выгодного решения.
Чувства не должны были стать приоритетом.
— Ой, ЭлТи, — за шумом мыслей и звоном в ушах Саймон не заметил, как открывшаяся дверь щёлкнула, впустив в комнату рассеянный свет из коридора и причину, из-за которой Саймон сбежал в объятия холодной ванны, — Если хочешь помыться, надо включить воду.
С недавних пор Джон стал чаще пренебрегать вымученным официозом, чем нисколько не облегчал ситуацию. Поначалу Саймон пытался его одёргивать, стремился приучить разговаривать, соблюдая нормы субординации, даже вне миссий и тренировок.
— Джонни.
А потом шутливое «Джонни», призванное лишь подтрунивать над бурно реагирующим сержантом, настолько плотно вошло в обиход, что требовать от Джона обратного стало как-то несправедливо.
С каждым новым витком собственных чувств Саймон всё меньше усмирял запал Джонни, чем рыл яму им обоим.
Джон мялся у входа, не проходя внутрь, но и не покидая его, словно было в нём что-то такое, что не позволяло ему дать заднюю. Саймону были нужны спокойствие и одиночество, и никакие Джоны МакТавиши под эти определения априори не подходили.
И всё же что-то тягучее и неповоротливое в груди, разморенное алкоголем и выкуренной наполовину сигаретой, вынудило его поднять руку и махнуть в приглашающем жесте.
Лицо Джонни всегда было открытой книгой, поэтому прочитать радость вперемешку с облегчением, затаившиеся в лёгком изгибе улыбчивых губ, было нетрудно даже Саймону.
Они молчали томительные минуты, пока забытая сигарета дотлевала между пальцев Саймона. Говорить не хотелось, но напряжённая спина прислонившегося к бортику ванны Джона таила в себе что-то, что, казалось, даже такому открытому человеку было в тягость показывать миру. Ему бы, как старшему по званию, сделать первый шаг, узнать причину внутреннего раздрая вечного весельчака, чтобы вовремя вразумить и не дать утонуть в собственном мареве, чтобы не утянуть за собой остальных.
Но Саймон уже давно не был для Джонни просто старшим. Он чувствовал это каждой фиброй меняющегося сознания и видел во встречном взгляде голубых глаз, будто ожидающих от него чего-то, чего сам Джон себе позволить не мог.
Могло ли случиться так, что у Джонни — всё так же, как у Саймона?
Саймон не хотел этого знать. И начинать заведомо провальный диалог тоже не горел желанием. Всё, на что был способен его захмелевший мозг, — отдать Джонни последнюю затяжку. Как знак молчаливой поддержки, безмолвное «я рядом», когда хочется стать для всего мира пустым местом.
Как неозвученное «спасибо», спрятавшееся в дрожи пальцев, соприкоснувшихся при передаче сигареты из рук в руки.
В свете, проскальзывающем через прикрытую дверь, можно было снова увидеть рассеивающийся дым.
— Ты когда-нибудь… — голос после затяжки звучал низко и хрипло, и Джону пришлось прочистить горло, прежде продолжить. — Ты когда-нибудь ронял мыло?
Вопрос дошёл до Саймона не сразу. А когда озвученные слова сложились в голове в предложение, осталось ощущение, что смысл его прошёл где-то мимо сознания.
— Очевидно. Оно скользкое.
— Нет, я… не про это.
Джонни вскинул руку, чтобы растереть заднюю поверхность шеи. Возможно, если бы здесь было чуть светлее, Саймон смог бы увидеть, как она покраснела. На смуглой коже это было почти незаметно, но за месяцы совместной работы Саймон научился различать её оттенки.
Какой стыд.
— Тогда про что?
— Ты когда-нибудь заставлял других поднимать упавшее мыло? Или, может, поднимал сам?
Всё, что Саймон мог видеть, — его бритый затылок, который несильно помогал понять, о чём Джонни думал на самом деле. Будь Саймон чуть трезвее, он бы забеспокоился за психическое состояние своего сержанта. Будь Саймон чуть разумнее, он бы прекратил этот бессмысленный разговор, дав Джону время и тишину, чтобы проветрить мозги.
Но Саймон был слишком пьян, чтобы думать об этом, и слишком вымотан терзающими изнутри мыслями, поэтому перемолол остатки здравомыслия в пыль, осевшую у ванны вместе с хлопьями пепла от сигареты.
Что бы там Джон не пытался из него вытянуть, он даст ему это. Будь, что будет.
— Да, периодически, — необъяснимая дрожь прошла по телу Джонни, но Саймон не смог понять, от его ли слов или от прикосновения чужих холодных пальцев к ладони, всё продолжающей натирать несчастную шею. — После спаррингов ты не всегда в состоянии подняться сам.
Звук, сорвавшийся с губ Джона, был одновременно похож на недовольное фырканье и тихий смешок. Под настойчивым давлением руку с шеи он всё же убрал, зато Саймон, давно отвыкший от прикосновения кожи к коже, убрать свою уже был не в силах.
Шея под костяшками была горячая и влажная, а крошечные волоски щекотали огрубевшие пальцы до приятных мурашек по телу. Её хотелось трогать ещё и ещё, почти невесомо, едва касаясь самым краем ногтей, чтобы ненароком не оставить следов. Хотелось видеть, как Джонни под его пальцами вздрагивает и ёжится, почувствовать те же мурашки чувствительными кончиками, а затем разгладить их, слегка надавливая и растирая. Хотелось ощутить, как перекатываются мышцы под кожей, когда Джонни наклоняет голову податливо и беспрекословно, и с нажимом провести по каждому выступающему отростку позвонка, чтобы вынудить его откинуть голову назад.
Сыграть им, как безвольной марионеткой, чтобы хоть на этот безумный миг сделать его своим.
— Саймон.
Звук собственного имени рывков выдернул его из головокружительного помешательства в реальность, в которой его рука, ведомая оглушительными желаниями, продолжала ласкать шею Джонни, вытворяя с ним то грязное и порочное, что душило его изнутри. Он дёрнулся, намереваясь убрать руку и разрушить этот хрупкий, абсолютно неправильный момент, но хватка на запястье остановила его.
Так же неправильно и желанно.
— Говори прямо, Джонни.
От ощущения жара его ладони кружило голову и начинало мутить. Хватка пальцев была слабой, до смешного ненадёжной, и если бы Саймон захотел, он смог бы с лёгкостью высвободить руку.
— Давай начистоту. Мы уже провалили твоё задание с эмоциями.
Но он не хотел.
В полумраке комнаты глаза откинувшего голову назад Джонни горели решительностью и надеждой. Казалось, он ждал от него ответ на вопрос, который так и не задал, но который читался в тихом шёпоте и непривычно нежном движении большого пальца по выступающей косточке на запястье.
Саймон так долго бежал от собственного Я, чтобы сейчас столкнуться лицом к лицу с чужим.
И потерять себя окончательно.
— Чего ты хочешь, Джонни?
Дрожащая улыбка, тронувшая его потрескавшиеся губы — искушающе красными и влажными, — казалась самым чистым и искренним, что Саймон встречал за последние годы.
— Хочу, чтобы ты уронил мыло.
Кто бы мог подумать, что такие низкосоротные метафоры вообще способны передать весь спектр человеческих желаний.
Джон не только мог, но и пользовался этим с удивительным мастерством.
— У тебя ужасно развязный язык, — рука, всё ещё оплетённая кольцом пальцев, легла на дёрнувшийся кадык, вынуждая Джонни ещё сильнее откинуть голову, пристроив затылок на бортике ванны.
— Его просто некому завязать.
О, этот намёк Саймон уловил с первого раза.
Не то чтобы он когда-либо думал об этом, но губы Джонни оказались ровно такими, какими выглядели: сухими, напористыми, горчащими в послевкусии и очень, очень
сладкими.
Шестая минута
Саймону нравилось касаться Джонни. Чувствовать кончиками давно огрубевших пальцев бархат смуглой кожи, обжигаться чужим пылающим жаром и холодом собственных ладоней вынуждать Джонни вздрагивать всем телом, собирать губами капли пота с выступающих позвонков и задыхаться слабым, но до головокружения опьяняющим запахом, в котором хотелось раствориться, сделать частью своего и вплести собственный в его.
Саймон стал от Джонни ненатурально зависим.
Со временем его присутствие начало казаться настолько необходимым, что Саймону приходилось вносить коррективы в расписание, лишь бы не нарваться на болезненную ломку. То ли он в самом деле пропал в Джонни, как зелёный мальчишка, то ли не мог совладать с беснующимся страхом, сковывающим сознание вспышками прошлого.
Держать его рядом — значит подвергать большей опасности, чем та, что поджидала их на поле боя. Саймон понимал это. Он должен был пресечь эту связь в зачатке, не дать Джонни прорасти внутрь шипастыми стеблями и укорениться в плодородном перегное.
И всё равно ничего не мог сделать с чёрной дырой в груди, что не притягивала — тянулась сама на свет яркой звезды, желая поглотить и напитаться его энергией.
Ничего не мог поделать и с ним — безбашенным сержантом, что смотрел на него с искрящимся в глазах восхищением. Со временем это светлое, почти что невинное чувство стало затягиваться поволокой густого вожделения, граничащего с непонятным Саймону обожанием. Он не знал, о чём думал Джонни в те моменты, когда смотрел на него без тени сомнения в глазах, но кое-что понимал наверняка.
Джонни болен им точно так же.
Вместе с тем пришло осознание: пока Джонни был подле него, Саймон мог держать ситуацию под своим чутким контролем. Сколько бы опасностей их не поджидало, он всегда оставался начеку, чтобы вовремя среагировать и не позволить повториться прошлому.
От этого становилось спокойнее.
Они старались сосуществовать на базе в привычном режиме: поднимались со светлеющим небом, сидели друг напротив друга в столовой, проводили тренировки, выполняли миссии, изредка сталкивались в комнате отдыха и завершали привычную рутину в казарменных кроватях.
Но появился нюанс. Множество выбивающихся из рутины нюансов. Рука, пристроенная на колене в зале совещаний; лодыжка, скользящая по голени, в столовой; ладонь, крепко сжимающая загривок, как просьба вернуться с поля боя живым; тихое сопение в шею, пока вертолёт доставляет их на базу после миссии; незаметное движение бёдер после того, как тело ударилось о маты во время спарринга; влажное столкновение губ в опустевших душевых и гудящий в ушах страх оказаться пойманным с поличным.
Было видно — Джонни откровенно забавлялся сложившимися обстоятельствами, снова и снова вынуждая Саймона преступать через собственную выдержку и предписанные уставом нормы. А Саймон продолжал вестись на его уловки, лишь бы увидеть хитрый излом губ и самодовольный блеск в глазах, пробуждающие внутри давно забытый трепет и разливающееся по венам тепло.
Со временем Саймон узнал, что Джонни далёк от того образа шебутного сержанта с шилом в заднице, который так старательно выстраивал вокруг себя. На людях он дерзил и сыпал шутками, открыто смеялся и шептал всякие непристойности зелёным рекрутам, выкладывался на полную на простых тренировках и зависал в зале в свободное время. Он давно стал символом безбашенного оторвы, своего в доску товарища и друга, способного поднять настроение и боевой дух, даже если надежд на благоприятный исход не было.
Но в полумраке личной комнаты Джонни предстал перед Саймоном своей непривычной гранью. В тусклом свете лампы смуглая кожа теплела, морщинки углублялись, а тени ложились на мягкие черты лица, делая их ещё более выразительными. За закрытой дверью Джонни продолжал улыбаться ему, но лишь уголками расслабленных губ, продолжал без умолку болтать, чтобы рассказать о своей семье и доме, по которому скучал даже спустя годы разлуки, продолжал прикасаться, непривычно нежно и бездумно, чтобы рассказать о том, чего никто из них не решался произнести вслух.
Он продолжал быть собой, всё тем же знакомым Джонни, в которого Саймон как-то незаметно и бесповоротно вляпался, но с невиданной ранее кротостью и уязвлённостью, которые Саймону ещё предстояло постичь.
Подобно фениксу, Джонни сгорал каждый день, чтобы ночью собирать себя из пепла и снова полыхать, освещая путь тем, кто в нём нуждался. Но теперь он вплетал в свою сущность прах с давно истлевшего пепелища, на котором прочно обосновался, возведя гнездовье на безжизненной мёрзлой земле.
Саймон и сам начал меняться под натиском чужого присутствия: чаще шутил, даже если его не просили, реже отчитывал неумелых рекрутов, предпочитая изнурять их многочисленными повторениями, больше проводил времени с командой в разгрузочные вечера, находя в подобных встречах отголоски незнакомых семейных посиделок.
Первым перемены заметил Прайс. В перерыве между тренировкой и работой и отчётами он выловил его, чтобы, пригубив спрятанный в столе виски, сказать, как он им гордится.
— Ты же раньше ему покоя не давал. А теперь, погляди-ка, спелись. Поставить вас в пару было правильным решением.
Если бы капитан знал, какие парные тренировки у них проходят за закрытыми дверьми личных комнат…
Затем замечать начали и остальные.
И это уже превратилось в проблему.
Вокруг Гоуста всегда крутилось много слухов. Его прошлое оставалось засекреченной тайной, которая в сущности никого не должна была волновать, но почему-то продолжала ходить из уст в уста, оплетая его фигуру тёмными терниями теорий и заговоров. Ему приписывали и союз с Дьяволом, и отсутствие осязаемой плоти под слоями одежды, и убийство собственного отряда, и даже инопланетную природу происхождения. Рекруты, подобно сломанному телефону, передавали друг другу самые извращённые фантазии, которые только смогли разузнать от задиристых капралов и сержантов, даже не пытаясь докопаться до истины.
Гоуст привык слышать про себя всякий бред и даже не пытался как-то пресечь эти нелепые россказни: пока солдаты отдавали свой долг по достоинству, ему было всё равно, о чём треплются их языки за спиной. Одной байкой больше, одной меньше, ему, в сущности, не было до этого дела.
А вот Джонни, почему-то, было.
Вместе с осознанием перемен пришли и новые слухи. Новая тема для обсуждений стала настоящей сенсацией, стремительным цунами накрывшей весь младший состав. Гоуст слышал разговоры за спиной в коридорах, в строю во время тренировок, в вертолёте перед миссией и в столовой, ощущая лопатками чужие обжигающие взгляды.
«Лейтенант Райли пользуется своим званием, чтобы принудить сержанта МакТавиша к неправомерной связи с ним».
И ведь додумались, надо же.
Возможно, ему следовало бы насторожиться. Если бы слухи дошли до командования, у него могли бы возникнуть серьёзные проблемы.
Правда была в том, что Саймон не привык с пеной у рта доказывать что-то взбаламученному очередной глупостью взводу.
Особенно, если пена эта — мыльная.
По личным ощущениям, под сапогом ходил далеко не МакТавиш. Да и у молодняка наверняка не было никаких доказательств, чтобы так резво опорочить честь Гоуста перед вышестоящими. Сделать это мог разве что Джонни, вдруг решивших насобирать на него компромата и сознаться во всём командованию.
Саймон понимал это. А вот Джонни, на поверку, — не очень.
Саймон узнал о случившемся, когда какой-то перепуганный пацан вломился в кабинет Прайса, чтобы доложить о драке в казармах. Молодые солдаты в первые месяцы службы часто давали выход переполняющей энергии и захлёстывающему стрессу в мордобоях и сквернословных спорах. Как бы их не пытались изматывать до ноющих мышц и крайнего изнеможения, они всё равно находили силы продемонстрировать свой характер и мнимое превосходство. Это было для них обычным делом, почти что вторым ритуалом посвящения в ряды армии.
Но сержанты элитного спецотряда обычно давно оставляли этот период позади. Но Джонни умудрился отличиться даже здесь.
Когда Гоуст прибыл на место стычки, какой-то щуплый рекрут, который так некстати попал под горячую руку, отплёвывался кровью и дрожал на полу от боли, а Джонни уже вовсю сверкал своим изумительным лицом с уже пестреющим синяком на скуле и дорожкой крови из разбитого носа. И, судя по его гневному выражению, он нисколько не сожалел о содеянном.
Разве что взгляд, полыхающий разъярённым пламенем, смягчился, стоило Гоусту попасть в поле его зрения. Кажется, даже нашёл в себе смелость самодовольно ухмыльнуться, словно кот, принёсший на порог хозяину дохлую мышь.
Придурок, каких только поискать.
Гоуст не стал разбираться с подтянувшейся толпой зевак и покалеченным солдатом, оставив всю грязную работу на подоспевшего Газа. А вот продолжающего браниться на непереводимом гэльском Джонни ему пришлось почти за шкирку оттащить в сторону. Подальше от любопытных глаз.
— Какого чёрта, МакТавиш?
В подсобке было темно и тесно. Саймон не мог разглядеть, что затаилось в говорящих глазах Джонни, но чувствовал каждой клеточкой соприкасающихся тел дрожащее напряжение и распирающую изнутри энергию.
Если бы не подоспели вовремя, кто знает, куда бы МакТавиш её выплеснул.
— Кто-то должен был научить его держать язык за зубами, — сдавленный голос сквозил плохо скрываемой злостью и акцентом, отчего слова скорее угадывались в интонациях, чем действительно были понятны на слух.
— И чему ты собирался его научить, если сам без трёпа жить не можешь?
Что-то увесистое прилетело ему в плечо, а затем дёрнуло вперёд за ворот куртки, вынуждая склониться и впечататься носом во что-то твёрдое и вздрогнувшее под силой удара. С тихим шипением на губах даже через ткань маски осело чужое дыхание.
— Хотя бы тому, о чём лучше молчать, чтобы остаться с целыми зубами.
Внутри что-то предвкушающе сжалось, готовое в любой момент спружинить и подтолкнуть Саймона к нерациональному и несвоевременному.
— И о чём он должен был промолчать?
Ткань на носу цеплялась за твёрдые волоски на скуле, когда Саймон, проведя им по виску, стал спускаться ниже. Хватка на его одежде в ответ только окрепла, вынуждая его податься навстречу, вжаться грудью в грудь, притереться бёдрами до хриплого выдоха и пронзившей тело дрожи.
Как же ему нравилось вот так — до вспышек под веками и голодного тремора, когда хочется вдарить по газам, но вместо этого — выжимаешь тормоз, чтобы потом было ярче, острее, сильнее.
— Он додумался, ох… — сквозь плотные слои штанов отчётливо прослеживался наметившийся стояк, и Саймон был не в силах противиться желанию надавить, притереться коленом, дать знак, что его от происходящего кроет точно так же. — Додумался сказать, что ты принуждаешь меня трахаться с тобой в обмен на спокойную жизнь на базе.
— Ммм, — Саймону, в сущности, было до треснувшей лампочки, кто там и что про них говорил. Ему хотелось стянуть бестолковую тряпку, припасть, наконец, кожа к коже, запечатлеть знак собственности на так призывно открывшейся шее, но он не мог найти в себе сил, чтобы отстраниться хотя бы на секунду. Даже миллиметры расстояния ощущались разреженным воздухом. — Прям так и сказал?
— Сай… — укус сквозь маску получился размашистым и несдержанным. Тем самым, что способен выбить из горла сдавленный стон и пустить по телу разряд тока, притягивающий тела ещё ближе друг к другу.
— Джонни, — небольшое окошко под потолком едва пропускало свет уличного фонаря, но этого было достаточно, чтобы Саймон нашёл в полумраке чужие глаза, — Меня не волнует, какие сплетни обо мне пускают по кругу. И я очень хочу, чтобы тебя они тоже не выводили на эмоции.
— Они могли навредить тебе, — руки Джонни, прежде сжимавшие ворот куртки, пробрались под края маски, обняв своим теплом кожу шеи.
Правильно и долгожданно.
— Пока у них нет доказательств, их трёп ни одному командующему не сдался.
Тихий смешок прошёлся мурашками вдоль позвоночника.
— Неважно, что говорят крысы за спиной у кисы?
— Сучий ад…
Быстрое столкновение губ сквозь раздражающую ткань быстро превратилось в отчаянное переплетение языков с привкусом металла и саднящими от укусов ранками — в момент секундной передышки Джонни умудрился стянуть треклятую тряпку с его лица. Это давно стало привычным, но каждый раз, стоило свежему воздуху коснуться кожи лица, стоило губам оставить жар на его губах, стоило им слиться в головокружительном симбиозе двух тел, как Саймон словно впервые за долго время вспоминал, что значит дышать. Всё казалось незнакомым, точно он впервые столкнулся с чем-то, чего никогда не должен был познать.
Это было до тяжести в груди странно и до удивительной лёгкости во всём теле — приятно.
— Не заставляй меня волноваться по пустякам, Джонни.
Его кожа под оголившимися пальцами казалось расплавленным металлом, и Саймон был готов погружаться в его обжигающий жар до тех пор, пока от него не останутся лишь угли и горстка пепла.
— Ты тоже, ЭлТи, — в его пальцах, касающихся лица аккуратно и трепетно, была заключена вся нежность мира. Саймон никогда не встречался с нею, пока в его жизни не появился Джонни. Человек контрастов, тёплое одеяло после холода комнаты, сладкое послевкусие терпкого бурбона, самые искренние чувства, спрятанные за напускной бравадой. — Не давай поводов для волнения.
Смысл его проклятой жизни.
Седьмая минута
Не смог.
Не выполнил единственное обещание.
Подвёл. Снова.
Сколько он уже здесь? В этом смраде крови и гниющей плоти он был один. Вокруг — лишь гнетущая темнота. В звенящей тишине единственным звуком был стук собственного сердца и ритмичные удары пальцев о дерево. Если бы кто-то смог его услышать, он считал бы в них закономерность, узнал бы имя, выведенное азбукой Морзе, распознал бы в нём немую попытку не сойти с ума.
Но здесь его никто не слышал.
Иногда приходили они. Говорили на давно позабытом языке, делали что-то с его онемевшим телом и явно ждали что-то в ответ. В такие дни он видел вспышки света, выжигающие сетчатку, и слышал что-то, что не было его собственным голосом.
Но и не было им.
Он не понимал их. В какой-то момент просто перестал осознавать причину нахождения здесь. Возможно, он был здесь всегда. Ему больше не было больно: на изувеченном теле не осталось нетронутого места. В голове было тихо и пусто. Он больше не пытался выбрался: был не в силах сопротивляться врагу, превосходящему его по силе и чистоте разума.
Всё, что у него осталось, — время и надежда.
В какой момент он начал ждать? Терпеть боль в изуродованном теле было проще, когда под веками сияла его улыбка; молчать было легче, когда на кончике прикушенного языка томилось его имя; сходить с ума было не так страшно, когда от пущенной по вене дряни начинал слышаться его голос.
Он давно должен был сгинуть от изнуряющих пыток в сыром вонючем подвале, но его образ не позволял ему сдаться, вновь и вновь заставляя делать вдох сквозь пронизывающую рёбра боль.
В тот день он к нему так и не пришёл.
— Слышал, что умирающий мозг в последние семь минут прокручивает самые яркие моменты из жизни?
Кто ему это рассказывал? Может, мать, которая любила в пьяном бреду пересказывать новостные сводки маленькому Томми как сказку на ночь? Или молоденькие девчонки за барной стойкой, верящие в силу звёзд и магию нарисованных на картонках фигур?
А может, это был Роуч? Смешной парнишка с рыжими волосами и россыпью веснушек на скулах и плечах, который был хуже девчонок со своей верой в мистику и паранормальщину. Может, это он, истекая кровью на его плечах, бормотал всякий бред про загробную жизнь и семиминутный фильм, который он собирается посмотреть в ближайшем будущем.
Интересно, что он видел, когда его тело предали огню в той канаве, пока Гоуст отбивался от присевших на хвост пособников предателя? О чём вещал ему умирающий мозг, когда Саймон по приказу капитана уходил всё дальше от посадочной полосы, оставляя его один на один со смертью? Он так и не узнал, что был брошен, потому что Саймон был слишком труслив, чтобы ослушаться приказа, и слишком расчётлив, чтобы сделать вывод, что для миссии он нужен живым.
Роуч не знал, что на перипетии между долгом и другом выбор был сделан не в его пользу. Как не узнал, что Саймон не смог оправиться от последствий своего выбора по сей день.
Дышать становилось невыносимо. Он больше не чувствовал тела. У него не было формы и плоти. Он забыл, что значит чувствовать и существовать. Была лишь эфемерная биомасса, дрейфующая в темноте и не понимающая, зачем она здесь и что ей нужно делать.
А ещё был Джонни.
Обезоруживающая улыбка и влажная ладонь, которую Саймон так и не пожал в первую встречу.
Бесконечная болтовня и килт на голое тело, отливающее бронзой в свете июльского солнца.
Глупые вопросы о чувствах и выкуренный до фильтра бычок, хотя он давно завязал.
Нелепые шутки и разъедающий изнутри страх не успеть и больше никогда не услышать его голос.
Пронзительный взгляд, говорящий то, что каждый из них боится произнести вслух, и сладость обветренных губ, от которых срывает все тормоза.
Бархат горячей кожи и обещание, которые Саймон зарёкся никогда больше не давать.
Всего лишь шесть минут его бесцветной жизни, окрасившейся оттенками голубого спектра.
Он перестал слышать стук сердца, отбивавший ритм в ушах. Не чувствовал вибрации хрипов, тревожащих истерзанную криком гортань. Не мог пошевелить телом, которое ему больше не принадлежало.
Больше не мог выполнить обещание. Он не смог вернуться домой живым.
— Ну же, Гоуст!
С разрядом импульса, прошедшимся по телу в предагонии, глухо зазвучал голос, ставший его смыслом. Его седьмая минута, которую он отчаялся не дождаться.
Джонни не хотел бы, чтобы так всё сложилось. Но Саймон уверен: он простит его.
— Давай, приди в себя!
Да.
— Саймон…
Обязательно простит.
? минута
Сначала был яркий свет. Он пробивался сквозь закрытые веки, выжигая сетчатку. Саймон попытался открыть глаза, но лишь сильнее зажмурился от ощущения песка на слезящейся слизистой.
Мексиканские пустыни достали его и здесь.
Затем был писк. Размеренный, ритмичный, нарастающий с каждым новым сигналом до тех пор, пока не начал резать слух. Казалось, ещё немного, и барабанные перепонки лопнут, а из ушей пойдёт тёплая и густая.
Возможно, так было бы лучше.
Была боль. Он ещё никогда не чувствовал своё тело настолько отчётливо, до каждого дрожащего нервного окончания и ноющей клетки на самых кончиках пальцев. Каждый вдох ощущался тремястами фунтами от груди, а попытка пошевелиться посылала по всему телу импульсы, отзывающиеся пульсацией в висках.
Было холодно. Так чертовски холодно, будто его мёртвое тело поместили в криокамеру. Только правой ладони было тепло. Необъяснимо странно, но успокаивающе тепло.
Был тихий стон. Он вибрировал в груди, звучал нигде и везде сразу, обволакивал его со всех сторон, словно воды океана. Ему потребовалось время, чтобы понять, что стон этот принадлежал ему.
Над левым ухом был голос. Спокойный, вкрадчивый и очень-очень знакомый. Он звал его по имени с отцовской заботой, с которой Саймон прежде не встречался, и говорил что-то, что у него никак не получалось разобрать.
Казалось, он никогда не слышал языка, на котором с ним пытались говорить.
Прошло нестерпимо много времени, прежде чем Саймон, наконец, смог открыть глаза. Яркий свет по-прежнему тревожил чувствительные глаза, но Саймон из раза в раз смаргивал скапливающуюся влагу, чтобы, наконец, увидеть расплывчатые очертания квадратов над собой.
Потолок. Светлый, чистый потолок с выключенными светильниками. Что же тогда так безжалостно слепит?
— Сынок.
Над ним склонился силуэт. Размытая фигура без чётких границ, но с причудливым пятном в районе лица, напоминающем усы. Где-то он уже видел такие, обрамляющие вечно занятый сигарой рот и уходящие бакенбардами под неизменную шляпу. У их владельца, кажется, были тёплые и рассудительные глаза.
Кто-то, кто уже в сознательном возрасте заменил ему отца.
— Джон, — скрипуче и хрипло вышло вместе с сухим кашлем, дерущем глотку точно сотня прошедших через шею лезвий.
— Тише, тебе нужно отдохнуть, — крепкая рука коснулась плеча осторожно, почти невесомо, но даже так от неё по телу прошлась волна тепла.
Почему-то захотелось крепче сжать жар в правой руке.
— Где я?
— Больница, сынок, — Прайс говорил тихо и медленно, вдумчиво вглядываясь в его лицо. Кажется, он был без маски, но это до странного волновало его меньше всего. — Всё уже позади.
— И сколько..?
— Шесть месяцев в плену и неделя в коме. Успели в последний момент, — он замолчал, будто взвешивая и обдумывая дальнейшие слова, и не продолжил ещё тише прежнего: — Мы все переживали. Особенно он.
Прайс кивнул головой туда, где руку согревало успокаивающее тепло. Сквозь пульсацию в висках Саймон повернул голову в сторону, туда, куда боялся посмотреть с самого пробуждения.
Чтобы, наконец, увидеть — его.
Саймон прежде умирал множество раз, но ещё ни разу не видел под дрожащими веками те пресловутые «самые яркие моменты жизни». Сейчас кажется, что до встречи с этим человеком ему просто не было что вспоминать.
Джонни, ставший самым ценным воспоминанием, спал, уложив голову на край кровати и сжимая его ладонь в своей, обжигающе горячей и сухой.
Такой правильной и необходимой.
— Если бы не он, было бы слишком поздно. Он спас тебе жизнь.
Кожа его ладони под пальцами ощущалась бархатом, и Саймон не мог перестать поглаживать её самыми кончиками, словно, отпусти он его руку, и всё происходящее окажется посмертным сном.
— Подарил ещё одну, — хмыкнул он и тут сморщился от прострелившей рёбра боли, — Десятую.
Прайс ничего не ответил. Усмехнулся только и, сказав, что позовёт врача, вышел.
Джонни спал всё то время, что врач проводил осмотр. Спал, когда Саймона самого начало клонить в сон. Спал, но продолжал держать его руку крепкой хваткой будто самое ценное сокровище.
Когда Саймон снова открыл глаза, тепло руки исчезло. А вместо него вернулся страх.
— Джонни.
Но Джонни не отзывался.
Его не было в палате. Не было рядом. Сколько бы Саймон не звал, он не возвращался, точно иллюзия, которая ему просто причудилась.
Не надо было отпускать его руку. Не надо было засыпать. Не надо было слепо верить, что всё наладиться. Не надо…
— Саймон.
Его голос в тишине зловещего мира казался божественным песнопением, пробирающим до самых глубоких чертог души.
Джонни был здесь. Помятый и растрёпанный, но всё ещё здесь. Живой. Стоял в дверном проёме с белым стаканчиком в руке и мягкой улыбкой, на которую Саймон был готов смотреть вечно.
Как же сильно он скучал.
— Хей, — его ладонь, только что державшая стаканчик, ощущалась обжигающе горячей на обнажённой коже щеки, — Как ты?
— Теперь лучше.
Они смотрели друг на друга, словно видели впервые. В глазах Джонни, покрасневших от усталости и бессонных ночей, теплилось что-то глубокое и тайное, наполненное нежностью и смешанное с плохо скрываемой тревогой. Саймон не знал, о чём думал Джонни в тот момент, но был уверен, что в его глазах Джонни видел то же самое.
Искреннее и настоящее.
— Прости.
— За что? — сухие губы прижались к скуле мягко и осторожно, точно боясь ненароком причинить боль.
Саймон был бы согласен и на неё, если бы при этом Джонни продолжал касаться его вот так.
— За то, что не выполнил обещание.
Поцелуй лёг на переносицу, спустился мягким движением ниже и сменился на кончик носа, скользнувшим по его собственному. Вверх и вниз.
— И ты меня прости, — на губах тёплым дыханием осел шёпот.
— Тебе не за что извиняться, — щетина на чужой щеке колола пальцы, и Саймон с благоговением продолжал царапать самые кончики, лишь бы иметь возможность чувствовать за ней тепло его кожи.
— Есть. Я слишком долго тебя искал.
— Но ведь нашёл?
— Нашёл.
Дыхание смешалось, касание губ к уголку рта сместилось, прижалось жаром к его губам осторожно, мягко, будто пробуя на вкус давно забытую сладость. Джонни в его ладонях дрожал, цеплялся пальцами за ткань больничной кофты, но старался не наседать. Лишь бы не сделать больно.
Его губы на вкус были как кофе и сигареты, влага, осевшая на них, оказалась солёной и холодной, и Саймон сцеловывал её с уголка поджавшегося рта, подбородка, щеки, уголка глаз, пока шумное дыхание не сорвалось в тихий всхлип.
— Какая мерзость, — прошептал Джонни над самым ухом.
Слёзы и правда были Джонни не к лицу.
— А ты думал, что целоваться с человеком, пролежавшем в коме неделю, будет приятно?
Джонни в его руках замер, затих на мгновение, точно провода внутри закоротило, а затем — сорвался на тихий смешок, прижавшись губами к его виску.
— Чёрт возьми, лейтенант. Да Вам бы рот с мылом помыть.
— Осторожнее, сержант. Я могу и согласиться.
Джонни по-настоящему рассмеялся, и звук этот прошёлся по телу мурашками. И в тот момент Саймон осознал, что у него есть множество причин, ради которых стоит держаться за жизнь. Забористый смех, звучащий в коммуникаторе. Крепкое плечо, подпирающее его в вертолёте. Нежная ладонь, касающаяся его открытого лица. Тихое «я рядом», когда в ночи преследуют кошмары. Трепетное «Джонни», согревающее изнутри.
Семь минут перед кромешной темнотой.
Самый важный человек в его жизни.