Work Text:
Миллионы раз Соуп оказывался там, где не должен был. Стоило бы привыкнуть.
Весь угольно-черный фон войны, на котором расцвели и погасли почти пятнадцать лет его жизни, — одно сплошное “не в то время, не в том месте”.
Или наоборот, тут уж как посмотреть.
Соуп склонен был смотреть оптимистично: он не гнил где-нибудь под Джелалабадом, не стал пятизвездочной кормушкой для сирийских скорпионов и безликим могильным камнем, под которым покоился бы пустой гроб, тоже не обзавелся.
Ему повезло, так-то. Он не ебнулся, сохранил изначальный набор конечностей, с которым записывался в армию, да и место в жизни в итоге ему нашлось, не остался болтаться посреди мира адреналиновым наркоманом без целей и смыслов.
Счастливчик, мать его. С улыбкой через все горячие точки мира.
И все же не привык.
Миллионы раз Соуп — теперь уже Джон МакТавиш, позывные в прошлом — отправлялся на экспрессе прямиком в ад, разве что старику Харону пятюни не отбивал. И всегда выживал, возвращался. Во многом благодаря феноменальной способности держать себя в руках. Оценивать обстановку. Реагировать.
Все эти навыки разом покинули его в средненьком пабе, куда он зашел после Лондонского полумарафона. Да-да, он принялся бегать марафоны сначала чтобы не ебнуться от скуки, а потом… Просто чтобы не ебнуться, потому что от скуки бег — без свистящих у виска пуль и автомата в руках — не спасал. Спасало нечто другое, но про свои счастливые почти пять лет без войны в том самом пабе Джон МакТавиш разом позабыл.
Сначала он проебал разведку местности. Начисто. Хотя не заметить почти двухметровую, сука, глыбу, достаточно сложно. Особенно тому, в кого ценой крови и чужих жизней вбит навык сканировать пространство.
То есть, значит, в помещениях он до сих пор автоматом входы и выходы срисовывал, людей считал и пути отхода на разные степени пиздеца продумывал, а тут… Не заметил.
Затем он не смог вовремя оценить “врага”, чтобы осуществить тактическое отступление.
Небольшая поблажка в жидкую лужицу оправданий — “враг” был в камуфляже. Точнее, наоборот, без него. Это сбивало с толку расслабившегося за пять лет без войны — и без “врага” — сержанта МакТавиша.
За годы бок о бок в поле Соуп ни разу не видел лейтенанта Райли без маски.
Зато он знал, что Саймон “Гоуст” Райли версии расслабленной выбирал простую балаклаву, чтобы не запугивать окружающих чернотой за пустыми глазницами черепов. Черепа на маске, как и версии самого Гоуста, тоже были разные и зависели от настроения и желания раскрошить парочку позвоночников.
Про версии, маски и балаклавы Соуп мог бы написать диссертацию, но, к счастью, успел свалить из войны — от Гоуста — не ебанувшись до того уровня.
И с оценкой рисков сержант МакТавиш тоже не справился. Потому что узнавание — взрывной волной, агонией по спине, сбитым к чертям ритмом сердца. Пулевое не ощущалось так остро, как это ебаное узнавание.
И остался Соуп ментально обнаженный посреди паба с дурацкой пинтой в руке и не менее дурацким плащом, который выдавали всем участникам Лондонского марафона.
То, что ему вообще подумалось о плаще и о том, что он может быть дурацким, звучало даже внутри собственной черепушки как приговор.
Будто бы не было пяти лет, в течение которых он строил свою жизнь и не думал о Гоусте. Не думал о Гоусте он старательно, а вот строил жизнь как придется.
Да, пожалуй, выстрел в лобешник был бы приятнее.
Он мог бы зайти в другой паб. Или не заходить никуда вообще, хотя он и пообещал подождать приятелей, которые добегали последние мили.
На улице бы подождал, плащ-то есть...
Он мог бы много чего, но стоял посреди извергающегося вулкана с четким осознанием, что Гоуст-то его сразу заметил. Потому что Соуп, потный, только выдохнувший после бега, с дурацким кислотно-зеленым плащом на плечах, прошел мимо него при входе, перекинулся парой слов с барменом, который тоже оказался шотландцем, и…
И может быть Гоусту похуй на какого-то шотландца в пабе, а бывшего под его командованием Соупа он выкинул из башки едва тот сдал форму.
Может, из них двоих это Соуп помешался, помешался так, что узнал, сука, по позе, по напряженным плечам, шрамам на пальцах, будто бы не было пяти лет. Он заметил фигуру с натянутым капюшоном, в медицинской маске и с бутылкой воды, которая казалась игрушечной в огромной ладони, и… узнал.
Соуп знал, что лейтенант Райли смотрит на него, хотя это и казалось буквально невозможным — голова под плотным черным капюшоном явно опущена.
Будто бы и не было пяти ебаных лет, выдохнул про себя Соуп. Разозлился страшно.
Ледяная пинта в руках больше не холодила пальцы.
Прошел мимо.
Ибо нехер. Он не обязан никого узнавать по пальцам.
В спину прилетел едва различимый выдох:
— Джонни.
Соуп закончился.
Принимать поражения он умел также хорошо, как и выживать.
Остановился, сделал шаг назад.
Сел напротив.
Поставил пинту на стол с неожиданным грохотом.
— Я думал, мне показалось, — соврал он, неспособный почему-то разжать пальцы и отлепиться от кружки, которая нагревалась от его хватки и делала чертову пинту все менее пригодной для питья.
— Да неужели, — тихо произнес Гоуст, и в этом тоне чудилась улыбка.
Гоуст, которого помнил Соуп, улыбался раз в сто или двести лет. Не чаще.
— Ага, решил, что призрака увидел, — тут же нашелся Соуп.
И Гоуст усмехнулся. Поднял глаза.
Джонни МакТавиш знал, как ощущаются выстрелы. Кстати, не всегда больно.
Еще он знал, что память ненадежная штука, и воспоминания стираются, преобразовываются, смешиваются с фантазиями.
Он почти убедил себя, что взгляд Гоуста — холодная полумертвая бездна — ему привиделся когда-то очень давно или придумался воспаленным мозгом.
Взгляд Гоуста — все та же бездна. Живая. Не такая уж и черная, выкуси, подсознание, у него достаточно обычные карие глаза. Темноватые чуть.
Кажется, эта бездна теплая.
— Какими судьбами в городе? — поинтересовался Соуп у бездны.
Он же должен был что-то спросить.
— Лондонский полумарофон.
— Не могу представить, чтобы ты бегал марафоны.
— А я и не сказал, что бегаю, — тихо и медленно пояснил Гоуст. Прищурился.
В бездне чувствовалась легкая усмешка, будто бы она, бездна, видела Соупа насквозь.
И это возвращало его в те годы, когда он ловил с жадностью каждый оттенок интонации, каждое несказанное слово, каждый брошенные не совсем в сторону взгляд.
Все то, от чего он с рьяным усердием избавлялся у психотерапевта.
Избавился. Не совсем, не до конца, но раны подзатянулись. Пять лет — достаточный срок.
Удалось разжать пальцы. Ощутить пол под ногами. Услышать свистки и крики за стеклом — так подбадривали бегущих. Мир не замер, их вовсе не накрыло колпаком из пуленепробиваемого стекла, не проскакали ни всадники апокалипсиса, ни иные твари.
Завибрировал телефон, и Соуп знал, что это его приятели, и что прямо сейчас у него есть все социально приемлемые возможности хлопнуть Гоуста по плечу и откланяться. И сбежать. Собирать себя по кусочкам или болтать с парочкой хороших знакомых о пинтах и пользе бега.
Возможно, он даже позабудет эту встречу, и это станет очередным бегством от себя.
Соуп набегался. Перевернул телефон экраном вниз.
Не зря он два года высказывал все психотерапевту, представляя лицо Гоуста.
Уже почти не больно и точно не страшно.
— Как всегда многословен, — усмехнулся Соуп. — Отпуск? И сразу в Лондон и еще и на марафон? Как же известная социофобия лейтенанта Райли?
Гоуст, который наверняка следил за секундой внутренней борьбы из-под капюшона и провожал взглядом то, как Соуп переворачивал телефон, пожал плечами, но ответил, что было для него нетипичной реакцией:
— У меня нет социофобии, Джонни. Мне просто не нравятся пустые разговоры.
— Это преуменьшение, — хмыкнул Соуп. Сделал глоток. Пиво даже сохранило часть прохлады, но абсолютно потеряло вкус. — Тебе не нравятся разговоры в принципе. И люди. Люди, думаю, тоже.
— По большей части, — через паузу согласился Гоуст. Потянулся к лежащей на салфетке трубочке, которая в его руках тоже казалась игрушечной, засунул в узкое бутылочное горлышко.
Ему было очевидно неудобно пить под маской.
— Всегда было интересно, как ты ходишь вне миссий, — выдал Соуп. — И что делаешь, если летишь гражданским самолетом.
Гоуст не казался ни удивленным его вопросом, ни даже раздраженным.
— Примерно так и хожу. По требованию снимаю маску. Это случается редко.
Со стороны могло бы показаться, что это беседа двух старых приятелей, но весь гребаный мир не мог и догадаться, что происходит нечто… Почти мистическое. Лейтенант Райли обычно не разговаривал. Не отвечал на вопросы. И уж точно в его глазах не искрилась легкая, почти что дружеская улыбка.
Возможно, пока Соуп наматывал мили по городу, апокалипсис все же случился и планеты сошли с орбит, и вот гребаный мир изменился безвозвратно, аномалия последует за аномалией, и главной будет то, что Гоуст...
А похуй.
Апокалипсисов они что ли не видели.
— Какие планы на отпуск? Не думал, что ты любитель выбраться в центр.
— Это не отпуск, — плавно уронил Гоуст. — Я присматриваю жилье в Лондоне. Отсюда удобнее добираться в штаб.
Соуп снова схватился за кружку.
Он был почти уверен, что если не уйдет со службы, то в какой-то момент будет хоронить Гоуста. Он знал, что Гоуст никогда — никогда! — не перейдет на штабную работу. И уж тем более не уволится.
Ему, сука, снилось, как Гоуст умирал в поле.
Это была одна из многих причин его ухода.
— Поддался тренду на удаленку?
Гоуст приподнял брови. Мотнул головой.
— Я чуть старше тебя, Джонни, а ты ушел в тридцать пять. Пора и…
— Не пизди, лейтенант, — прервал Соуп.
— МакТавиш, — резанул лейтенант Райли тем тоном, от которого у Соупа всегда мурашки ползли по позвоночнику.
Реально, будто бы и не было всех этих лет…
Вместе с мурашками в груди зарождалось чувство азарта. Адреналин. Будто бы они снова на поле боя. Только вместо полигона соуповское помешательство длинною в жизнь, безумие, которое он вроде бы укротил.
— Никакой субординации не будет, сэр.
Гоуст вздохнул будто бы устало.
— Я не прошел медкомиссию, — наконец выдал он. Указал рукой куда-то в район своего левого виска. — Осколочная. Частично поврежденный слух. Для жизни не мешает, но для поля…
Лейтенант Райли, которого помнил Соуп, был способен все натовские базы заставить плясать под собственную дудку. Ни одна медкомиссия не заставила бы его отступить.
И все же было похоже, что Гоуст говорит правду.
Гоуст вообще особо не врал.
— …перевели в штаб недалеко от Лондона, — продолжал лейтенант Райли, и это была самая долгая его речь из тех, что не связаны с миссиями, за всю историю их с Соупом знакомства. — Тактическое управление, обработка разведданных…
— Тренировки молодых бойцов?
— Пока удалось отказаться, — пожал плечами Гоуст. — Ни один молодой боец не хочет проходить мои тренировки, также как и я не хочу их проводить. Единственная заинтересованная сторона — командование, но тут у меня осталась пара рычагов.
Сержант МакТавиш впервые увидел Гоуста где-то в Афганистане. Сержанту МакТавишу было двадцать пять, и он думал, что там, под раскаленным афганским солнцем, он сдохнет, окруженный боевиками. Гоуст — просто Гоуст, даже фамилия на тот момент засекречена — появился из ниоткуда и вытащил их, отстреливаясь с двух рук и командуя еще парой таких же, как и он — без опознавательных знаков и в балаклавах.
Еще пару лет позывной Гоуст оставался полуживой легендой, смерчем, проносившемся по руинам, предвестником то ли смерти, то ли новой надежды.
Второй раз они пересеклись где-то в Южной Америке, совместная миссия. Соуп точно не был уже молодым бойцом, но школа Гоуста, а точнее, его пугающая, отточенная до автоматизма расчетливость и жестокость, поражала. Машина, не человек. Тысячелетний менгир, высеченный из дисциплины и похуизма.
В ОТГ-141 Соуп попал несколько лет спустя. Надел форму без опознавательных знаков, и узнал, что Гоуст — это лейтенант Саймон Райли.
Там-то он и пропал.
— Мне нравилась твоя школа, — сообщил Соуп, сглатывая воспоминания. — Еще до ОТГ, в Боливии.
— В Венесуэле, — тут же поправил Гоуст.
— Неважно, — неосторожно бросил Соуп и заметил, как чуть сузились чужие зрачки. Лейтенант Райли не любил допущения и неточности. — Вы с парнями казались почти что небожителями, а мы в общем-то тоже не пальцем деланы были…
Это сейчас сержант МакТавиш прекрасно знал разницу между полностью управляемой миссией, где тебе просто по команде нужно стрелять, и заданиями спецотрядов, где тебе ни инструкций, ни поддержки, ни координатора в наушниках.
Тогда же он просто восхищался. И задался целью попасть в спецгруппу. И попал, попал же.
— Ни за что не допустил бы вас до работы, если бы не Прайс.
— И если бы не численное превосходство врага, — напомнил Соуп.
Та их совместная вылазка осталась будто бы тысячу жизней назад.
Вспоминать ее с Гоустом сейчас было странно.
— Мы бы справились и без вас.
И в этом сухом ответе весь лейтенант Райли. Никогда не рисковать другими. Всегда — собой.
Соупу уже не двадцать пять, а почти сорок, поэтому он мог говорить, что думает:
— Ненавижу в тебе это. Ты, думаю, в курсе.
Гоуст, не любивший словесные вальсы — и слова в целом, — никогда не спорил и не выкручивался.
— Да. В этом твой большой минус.
Соуп от неожиданности чуть не поперхнулся пивом, которое теперь казалось безнадежно нагревшимся.
— Мой минус?
— Джонни, — устало выдохнул Гоуст, будто бы они вели этот диалог не в первый, а в миллионный раз. — У тебя всегда было плохо с дисциплиной и подчинением. Действовать по уставу…
— Нам платили не за исполнение устава, а за результат!
— …наш единственный шанс выжить. И в нашей профессии смерть — это побочный эффект работы. А ты постоянно пытался этот факт… отрицать. Замести под ковер. Переломить.
— А ты пытался сдохнуть, прикрываясь уставом, — выпалил Соуп.
— Я делал, что должен, — сухо отчеканил Гоуст. — Остаться в живых никогда не стояло первоочередной задачей. А по уставу мы сначала выполняем основное задание, а затем уже…
— Ненавижу твой устав, — процедил Соуп. Он стиснул челюсти так сильно, что почти начали крошиться зубы. — И не вздумай меня поправлять. Или случится драка. Я сломаю тебе нос, даже если это будет последним действием в моей жизни.
Лейтенант Райли выглядел задумчиво:
— Я рассматривал, конечно, такую вероятность… Но не из-за устава.
И Соуп зацепился за эту фразу. И за то, что в огромном, мать его, Лондоне, лейтенант Райли оказался именно в этом пабе и именно в это время, да и какой к чертям полумарафон...
Перевернутый экраном вниз телефон принялся вибрировать, предлагая путь к отступлению.
Можно взять трубку, развести руками и сослаться на то, что его ждут.
Гоуст, не обремененный ни социальными конструктами, ни излишним тактом, наблюдал за вибрирующим телефоном и реакцией Соупа с явным интересом. Будто бы ждал чего-то.
Ему и в голову не приходило ни выдать что-то бессмысленное и вежливое, типа “да ответь”, ни обозначить хоть как-то свои намерения, чтобы Соупу было проще.
К сложным решениям сержант МакТавиш был привычен.
— Сними ебаную маску, закажи пинту, а не детскую минералку, и мы сможем поболтать на правах… Не знаю, сам решишь. Приятелей, боевых товарищей, почти-бывших или кого угодно еще, — выдал Соуп с мрачной решимостью. — Можем даже про устав, но тогда я буду орать.
— “Почти-бывших” — это нетривиальная формулировка.
Непробиваемый мудила.
— Кому-то не хватило яиц, чтобы стать настоящими тогда. Чтобы стать бывшими сейчас, — прошипел Соуп.
Телефон продолжал звонить.
— Мы бы стали мертвыми.
Соуп поднялся.
Гоуст перехватил его запястье. Сухая, горячая ладонь.
— Я принесу нам выпить. Мы можем попробовать не говорить про устав. Ты в любом случае можешь орать.
Придурок.
Соуп не понял, в какой момент перед ним оказалась прохладная наполненная кружка, хотя он едва пригубил свою первую пинту.
— Не думаю, что тебе нравится теплое пиво, — пояснил Гоуст сдержанно. Перед собой же поставил стакан с какой-то янтарной жидкостью. Соуп предположил виски. Или, быть может, бурбон?
Тканевая маска осталась на заляпанном неотмывающимися кругами столе.
Соуп столько раз представлял, каким окажется Гоуст. И в каких обстоятельствах это могло бы произойти. И даже смирился уже, что ни в каких, но вот, спустя годы в обычном пабе… Гоуст остался Гоустом.
У него оказалась жесткая линия челюсти, явно вечно напряженная. Шрам на переносице, шрам в уголке рта. Перечеркнутая крестом щека.
То ли сила соуповских больных искажений, то ли выверт судьбы, но с этими шрамами и скульптурным лицом Гоуст казался ублюдски красивым.
— Спасибо, — зачем-то поблагодарил Соуп.
— Пожалуйста.
Вежливый, гад.
Одной маской меньше.
Соуп выключил телефон. Гоуст пригубил напиток.
— Почему ты здесь, элти?
— Я недооценил скорость твоего бега, — признался лейтенант Райли будто бы даже виновато. Фарсер. — Зашел выпить воды перед тем, как встретить тебя у финиша. Но ты пробежал на восемь минут быстрее, чем я думал. Хороший результат.
— Ну охуеть теперь, — выдохнул Соуп. — Я как бы тренировался все это время. К слову, бегал я всегда быстрее тебя.
— У тебя в соцсетях много выпечки, а раньше ты поглощал сладкое в промышленных количествах и ныл перед каждой тренировкой, — бросил Гоуст как нечто само собой разумеющееся. — Была вероятность, что ты…
— Разжирел и закатился под диван? — прервал Соуп и, не удержавшись, заржал.
Его здорово крыло от осознания того, что Гоуст сидел без маски, размышлял про его соцсети и приперся смотреть, как он то ли пробежит, то ли пройдет полумарафон.
Примерно так же, как на любой миссии, где нет ни путей отступления, ни задачи выжить, а лишь стойкий запах свинца и почти безумное, вспенивающее кровь желание вернуться.
— Адаптация после ухода из нашей сферы всегда непредсказуема, но я представлял нечто менее… радикальное.
— Ты мог позвонить и спросить.
Это было, наверное, самым больным. Отвратительно глубокая часть незаживающей раны.
Соуп, сука, так хотел, чтобы хоть один гребаный раз Гоуст ему позвонил. Написал. Сказал, что жив.
Но стоило сержанту МакТавишу сдать форму и выйти с базы — так и Гоуст исчез из его жизни на долбаные пять лет.
— Мне нечего было сказать.
— Сообщения о том, что ты жив, было бы достаточно.
— На тот момент это была слишком ненадежная переменная.
Мудила.
Сержант МакТавиш успел подзабыть, как сильно лейтенант Райли его бесил.
— А на этот?
— Я не смогу вернуться в зону активных боевых действий, — медленно проговорил Гоуст и снова чуть пригубил напиток. — Мое медицинское состояние оформлено официально, я рассекретил часть данных. Теперь вероятность умереть не от естественных причин не превышает среднестатистических цифр.
Ебаная машина. Статистика у него.
— Ты держал за яйца все командование. Если потеря слуха не такая уж критичная, тебя бы в жизни не отправили сидеть в штабе. Не заставили бы. Ты бы распихал устав по всем задницам.
Новая пинта приятно холодила ладонь. Соуп глотнул и наконец-то будто бы даже почувствовал вкус.
— Я бы не стал никуда пихать устав в любом случае, — тут же отреагировал Гоуст. — Но, возможно, один сержант был прав в том, что жизнь может состоять не только из миссий. Что за пределом заданий, где есть четкие инструкции и понятный образ результата, есть множество других вещей. Что эти вещи отталкивали меня своей непредсказуемостью. И что мне куда проще жить от приказа к приказу, чем пытаться строить ее — себя — самостоятельно.
— Я бы поцеловал твоего психотерапевта.
— Его нет, — скупо отозвался Гоуст. — Я слушал тебя тогда, Джонни, не думай, что не.
— Ты сказал, что я самовлюбленный мудак, который хочет угробить отряд, — с ядом напомнил Соуп. — Будто бы я предложил тебе ебаться под кустом, вместо того, чтобы прикрывать парней. А я предлагал попробовать. Вне базы и вне миссий. И я бы перевелся в другой отряд.
На “ебаться под кустом” Гоуст сморщился так, будто бы эта фраза оскорбила все его высокие и нежные чувства. Хотя это он выдал нечто подобное много лет назад, сузив все чувства Соупа до примитивных инстинктов.
Соуп же тогда еще пытался что-то объяснить и доказать, дурак.
Лейтенант Райли же был чертовой непробиваемой льдиной.
— Мне проще было перевести все в такую плоскость, Джонни, — прошелестел Гоуст. — Это было жестоко с моей стороны, но не меняло сути.
— Ты выбрал убедить себя в том, что у меня тупо взыграли гормоны, отморозиться еще сильнее, а затем вести себя так, будто бы оно все исключительно невзаимно. И превращать каждую миссию в попытку самопожертвования, — прошипел Соуп, сжал кружку и сделал несколько жадных глотков. Все еще холодное.
— Да.
За окном подбадривали последних добегающих марафонцев. Смягчившееся было утром небо заволокли низкие серые тучи.
— Ты мудак, лейтенант Райли.
— Я бы с этим поспорил.
— Спорь, — с запалом, чуть громче, чем нужно, выпалил Соуп.
Гоуст и бровью не повел.
— Если бы мы сошлись в любом из смыслов этого слова — кто-то словил бы пулю. И дело не в уставе, дело в том, что мы выживаем благодаря холодной голове, Джонни, и ты знаешь это…
Соуп знал. Как и то, что их взаимные, сука, чувства, появились без их на то влияния. Они могли лишь выбирать — страдать поодиночке или вместе.
И выбрали.
— …даже в разных отрядах, просто представь, один из нас не выходит на связь. И что, второй просто продолжает свою работу? Ты пропал где-то в Ираке, а я спокойно на месяц без связи куда-нибудь в Азию? Насколько эффективны были бы мы оба?
Дело было только в том, что эта эффективность уже полетела к чертям. Возможно в тот момент, когда двадцатипятилетний Соуп увидел тенью метнувшего к нему Гоуста. Или сильно позже, когда его приняли в ОТГ-141, и он узнал, что мрачный мужик в маске не отбитый социопат, а просто трудный тип с очень странным чувством юмора.
Возможно, он придумал себе трудного типа, потому что весь мир видел-то как раз больного ублюдка за маской, но факт не менялся — они уже не были эффективны.
Только машина-не-человек Гоуст отказался это принять.
И слово это… “эффективность”, бездушное и такое далекое.
— Ты знаешь, что я об этом думаю, — отрезал Соуп. — Ты, лейтенант Райли, испугался и залез в свою раковину. Твое право. Я ушел, и это мое право.
Соуп ушел даже не из-за Гоуста. Точнее, не так. Самым диким в длиннющем списке причин стояло то, что лейтенант Райли отчасти прав.
Никто не заслуживает участи ждать и гадать “жив или нет”.
Им с лейтенантом Райли просто не повезло вляпаться вот так друг в друга. Они могли бы попробовать. Вместе. Но Соуп тогда заебался слышать “нет”, а новое решил строить по-другому.
Ничего принципиально нового за пять лет не произошло. Были отношения — одни удачные и одни не очень. Было много терапии — однозначно успешной. Он сумел найти себя и чувствовать себя достаточно хорошо и свободно, что, вон, даже на полумарафон приехал.
Приехал на полумарафон, чтобы оказаться лицом к лицу с Райли. Гоустом. Ни разу не с Саймоном.
— Да.
— И зачем высчитывал, за сколько я пробегу полумарафон?
Впервые за их странный разговор лейтенант Райли вдруг напрягся. Побелели костяшки, сжимающие стакан. Наверняка напиток тоже грелся от его ладони.
Кажется, им обоим сегодня не везло с правильными температурами.
— Чтобы предложить тебе сходить на концерт в следующие выходные, — медленно, почти что по слогам произнес Гоуст. — Приезжают те самые американцы, чьи песни ты напевал последние пару лет. Imagine Dragons. Я послушал пару треков. Сносно.
— Ебануться, — выдал Соуп.
Они не виделись пять лет. Они чуть не захлебнулись в пучине недосказанности, недопонимания и слепой ярости тогда. Они стали детонаторами вселенского пиздеца друг для друга, даже если формально не было сказано почти ни-че-го.
Соуп выбирался из этого долго и мучительно.
Гоуст пил свой виски — или бурбон — и предлагал сходить на концерт. Будто бы не произошло ни-че-го.
Он приперся на лондонский марафон — это наверняка претило всей его сущности. Снял маску, хотя раньше готов был сдохнуть в ней. Разговаривал.
Наверное, ему тоже было тяжело.
Наверное, нормальный человек сказал бы что-то в духе “я хочу с тобой поговорить”. А после разговора выдал бы еще более осознанное — сопливое даже — “я зову тебя на свидание”.
Гоуст был так же далек от нормальности, как Соуп — от стабильности.
И, вполне возможно, за приглашением не стояло ничего особенного. Вполне возможно, осколочное задело какие-то там лобные доли и Гоусту просто приебало сходить на концерт.
— Ебануться, — повторил Соуп. — И какие же треки тебе показались сносными?
Зануда лейтенант Райли, обожавший устав, никакую музыку обычно не одобрял. Даже в штабе. Музыкальные экзерсисы от Соупа не одобрял вдвойне, якобы у него какой-то невыносимый шотландский акцент.
— Про радиоактивных демонов.
— Это две разные песни.
— Да. Обе сносные. Должен признать, ты не так уж сильно фальшивил, когда напевал их.
Лейтенант Райли сделал еще глоток, опустошая свой стакан. Поднялся.
— Возьми и мне… того же, что и у тебя, — буркнул Соуп, смиряясь с тем, что вновь нагревшееся то ли от его ладоней, то ли от воображения пиво его не спасет.
Его, возможно, уже ничего не спасет.
— Ты же не пьешь крепкое.
— Ты же не ходишь по концертам, — спаясничал Соуп.
Он разглядывал липкие неровные полукруги на покоцанном столе целую вечность. Или пару секунд. За окном вроде бы все еще подбадривали бегунов. Вроде бы начинался дождь. Где-то там далеко продолжалась какая-то там жизнь, но на соуповскую реальность будто натянули глушитель.
— Бурбон, — тихо, чуть хрипло произнес Гоуст, приземляя перед ним граненый стакан, внутри которого тонко звякнул лед.
Соуп предположил, что, возможно, лейтенант Райли говорит чуть тише, чем в прошлом, как раз из-за травмы.
Бурбон оказался крепким, марципановым, жгущим горло дерьмищем. Соупу почему-то понравилось.
— Расскажи про… травму, — попросил Соуп, указывая зачем-то на свое ухо. — И про парней. Только не нуди про гриф секретности, мне насрать на локации и имена.
Гоуст и не стал нудеть. Скорее всего ему проще было говорить про службу, чем про Imagine Dragons. Соупу внезапно тоже было проще слушать про прошлое, чем пытаться вывезти настоящее.
Погиб Роуч, Прайс отправился в отставку. В ОТГ-141 новичок, шотландец, кстати, у которого акцент вполне сносный. “Значит шотландцы могут разговаривать нормально”. Им наконец проапгрейдили штатное оружие, а новые броники легче старых на целых полтора килограмма. Использование искусственного интеллекта сначала сильно упростило навигацию и разведку, а затем привело к мощнейшим откатам — в горячих точках принялись глушить почти все сигналы.
Вспомнились старые знакомые, какие-то совместные миссии из разряда тех, что интересные, а не страшные.
Воспоминаний было мало. Их единственная общая безопасная тема исчерпывала сама себя, поэтому Соуп принес еще по порции бурбона и рассказал о пяти годах вне службы. Что в итоге сейчас у него пара классов единоборств в Глазго, хотя начинал он просто с тренера рукопашки, так, чтобы со скуки не сойти с ума и не спиться. Зачем-то рассказал о семье, племянниках, которых обожал и родительском золотистом ретривере. Даже о том, как обожал гладить его теплое розовое пузо и пытался обучать его на манер служебных военных собак.
Гоуст слушал. Кивал. Иногда улыбался — все также больше глазами, чем губами.
Бездна замерла. Расставленные когда-то точки превратились в многоточия.
Это был разговор старых приятелей. Боевых товарищей. Хороших друзей.
Только вот не были они ни приятелями, ни товарищами, ни друзьями.
За стенами паба уже не раздавался подбадривающий свист или аплодисменты. Отгремела короткая гроза, поворчали и скрылись низкие серые тучи.
Шла неизвестно какая порция бурбона, и в желудке было горячо, а в голове пусто.
— Джонни, — произнес Гоуст все также тихо. Теперь Соуп знал, что это из-за ранения. — Что насчет концерта?
Лейтенант Райли не отступал, не сдавался и не проигрывал. Как это Соуп успел забыть?
— Чего ты хочешь? От меня?
Сержант МакТавиш не играл в игры, не скрывал свои чувства и уж точно не прятал голову в песок. Интересно, помнил ли об этом Гоуст?
Когда-то подобная прямота выбешивала лейтенанта Райли страшно.
— Провести вместе с тобой время, — через долгую, тяжелую паузу уронил Гоуст. — То самое, что не получилось тогда.
Тут можно было бы поставить точку. Принять ответ, оставить недосказанность, ту самую, которая отравляла Соупа в их прошлой жизни.
Точек в жизни сержанта МакТавиша уже хватило. И тех реальных, что неумолимым ярко-красным посреди лба, и всех их с Гоустом метафорических.
— В качестве кого?
— Что?
— В качестве кого ты зовешь меня на этот гребаный концерт?
— Гребаный? Тебе же нравятся Imagine Dragons.
Невероятно, но Гоуст прозвучал будто бы даже удивленно.
К счастью, в Соупе плескалось достаточно бурбона, чтобы сдержать острый порыв впечатать кулак в чужую челюсть.
За окном темнело. Расторопные коммунальные службы убирали заграждения и флаги с логотипами полумарафона.
— Я не буду тебе помогать, элти, — сообщил Соуп ровно. — Потому что у меня нет ответов.
— У меня тоже, — кивнул Гоуст. — У меня тоже нет ни одного ответа.
— И что тебе нужно?
Гоуст промолчал. Такая неприятная честность.
Освобождающая.
Гоуст промолчал и отбил пальцем по столу точку-точку-тире.
Соуп ненавидел точки.
Когда Соуп только свалил, он иногда представлял, что открывает дверь, а там ублюдок в маске, который в перерывах между миссиям выбрал не тухнуть в штабе, а приехать к нему. В конце концов, сержант МакТавиш был не только мужиком с автоматом, но еще и человеком.
Постепенно ушли фантазии. В том числе терапия помогла осознать, что он лишь рисует далекие от реальности картинки, и настоящий Гоуст никогда бы…
Настоящий Гоуст никогда и не.
Настоящий Гоуст сам не знал ни одного ответа, но купил билеты, приперся на чертов полумарафон и снял маску.
Точка-точка-тире.
Наверное, этого было достаточно для начала, нет?
Ведь Соуп тоже ничего не знал.
— Знаешь, я когда-то представлял нашу встречу, но ни в одной моей фантазии она не была… такой, — признался Соуп, почему-то чувствуя странное облегчение.
Будто бы раскаленные тиски, сжимавшие его грудную клетку на протяжении всего их разговора, вдруг ослабили хватку.
— А какой была? — поинтересовался Гоуст будто бы тоже на выдохе.
— Когда как. От невъебенной романтики до порнухи или мордобоя. Но всегда с каким-то чувством… завершенности, что ли. Знаешь, с расставленными точками.
Лейтенант Райли пожал плечами.
— Это все, что у меня есть сейчас, Джонни. Мы можем добавить мордобой или порнуху, но не чувство завершенности.
— Потому что прошло пять лет и мы уже другие люди. В других условиях, с другими взглядами, не под адреналиновым допингом, — принялся перечислять Соуп.
Слова горчили, отдавали желчным привкусом.
Это было разумно, правильно, логично.
Но его — их? — помешательство никогда не было разумным, правильным или логичным.
Идея их — вместе, вдвоем — всегда была безрассудной, безумной. Острой, иррациональной, сильной.
Он видел во взгляде Гоуста бездну, которая манила, утягивала, и там нет и не могло быть и места чему-то правильному.
Наверное, если они вдруг скатились в эти осторожные хождения по кругу, стоило его разорвать, кивнуть друг другу на прощание и оставить кисловатым привкусом воспоминаний о том, чего не было.
— Ты не понял, — прервал Гоуст тишину. Внезапно чуть громче, чем раньше.
И отбил снова, с нажимом. Точка-точка-тире. Буква U. “Ты”.
Соуп поймал чужой взгляд. Прямой, тяжелый.
Бездна настороженно замерла.
— Скажи.
Пауза. Долгая, тихая. Звенящая.
— Я приехал за тобой и к тебе.
Соуп выдохнул.
Допивали бурбон уже синхронно.
Неоново-зеленый плащ, напоминание о полумарафоне, Соуп в итоге забыл в пабе. И педантичный Гоуст даже всерьез предлагал за ним вернуться, но вместо этого они почему-то поспорили о скоростях, и вот на следующий год им пришлось снова бежать полумарафон, чтобы обзавестись плащами - в этот раз оранжевыми - и знанием, что лейтенант Райли медленнее на целых полторы секунды.