Work Text:
Самым страшным было молчание.
Сонни Кариси сидел на неудобном больничном стуле, по левую руку тихо попискивали приборы, а на кровати под тонким белым покрывалом лежал Рафаэль Барба. Его голову плотно обхватывали бинты, глаза были закрыты — и он молчал.
Молчал, потому что на ступенях Верховного суда сразу после заседания началась перестрелка, и его задело отрикошетившей от колонны пулей.
Молчал, потому что Кариси не смог его защитить.
Когда что-то происходило с офицерами полиции, это было трагично, но закономерно, они знали, на что шли, и были готовы к той опасности, которая их окружала, но Барба... Рафаэль Барба в выглаженных дорогих костюмах, со своими розовыми подтяжками, шестым за утро стаканом кофе и гордо вздернутым подбородком просто не должен был здесь оказаться. Он смотрелся на больничной кровати столь же неуместно и чуждо, как Кариси — в коридорах Метрополитен-оперы, куда его однажды затащила Джина, когда ее бросил очередной богатый кавалер, оставив после себя только два билета на Тоску. Все должно было быть наоборот. Это Рафаэль Барба должен был рассекать в смокинге, а Кариси — лежать на больничной койке, задетый случайной пулей. Это было бы правильно, логично. Уместно.
Но хуже всего было молчание.
Кариси вдруг осознал, что они с Барбой никогда раньше вместе не молчали. Они спорили и ругались, обсуждали дела, статьи и прецеденты. Они выстраивали стратегии обвинения и по кругу перечитывали вслух свидетельские показания и записи допросов. Чем дольше Кариси работал в Специальном корпусе — тем больше они разговаривали. И сейчас это незнакомое глухое молчание казалось Кариси тем, что окончательно переломит ему спину.
— Привет, советник, — хрипло сказал он. — Знаешь, мы поймали Андерса, даже доказательства нашли, и даже применимые в суде, так что тебе будет, чем заняться, когда придешь в себя.
Тихий шум приборов был ему ответом. Кариси почувствовал жжение в глазах и моргнул. Из-под бинтов на голове торчали короткие темные пряди, хотелось провести по ним ладонью, но руки были словно налиты свинцом.
— Мы обязательно устроим праздничный ужин, может быть, даже нагло завалимся к тебе домой, я никогда не бывал у тебя в гостях, готов поспорить, квартира у тебя красивая. Я принесу ванильные канноли и мамин суп по специальному рецепту, он и мертвого поднимет...
Кариси запнулся, чувствуя, как слово острым осколком встает поперек горла. Голова закружилась. Барба не мог умереть, только не он. Господи, пожалуйста. Кариси сунул руку в карман и начал перебирать четки, шепотом проговаривая молитву. Но, стоило ему закончить, и тишина опять накрыла палату своим безвоздушным куполом.
— Когда ты поправишься, я куплю тебе бутылку скотча, какую-нибудь баснословно дорогую, в цену моей месячной ренты. Он наверняка окажется просто отвратительным на вкус. Ты будешь кривиться и ругаться, а я...
Кариси поднял руку, на что ушли, кажется, все его силы, и положил ее на кромку больничной кровати рядом с запястьем Барбы, из которого торчали катетер и трубки. Прикоснуться он не смел.
— ...а я буду счастлив, — у Кариси задрожали губы.
Вдруг его пальцев коснулись чужие, невесомо, просто проехались подушечками по тыльной стороне.
— Господи, Кариси, ты хоть когда-нибудь умолкаешь? Голова раскалывается, — голос был тихий, слабый и хриплый, глаз Барба так и не открыл.
Кариси вдруг неприлично громко захлебнулся воздухом и накрыл рот рукой. Второй он вцепился в руку Барбы и почувствовал, как пальцы слабо сжимают его в ответ.
— Шшш, не шуми, Кариси. Если ты сможешь ничего мне не сломать и помолчать хотя бы минут десять, то потом я сам куплю тебе баснословно дорогой скотч.
Кариси закивал, хоть Барба и не мог его видеть, и уткнулся лбом в кромку кровати в нескольких сантиметрах от их сцепленных рук.
Он сидел на неудобном стуле, слева тихо попискивали приборы, прямо перед ним под тонким белым покрывалом лежал Рафаэль Барба.
Они молчали.