Work Text:
Вот он, так называемый Рюдзаки (известный в То-О как «Рюга Хидэки»), сидит себе спокойно на скамейке, держит книгу перед глазами и притворяется, что полностью поглощен чтением. Но Лайт знает, что ничего подобного. Рюдзаки пришёл, чтобы действовать Лайту на нервы, зачем же ещё.
Это невероятно, никто так прежде не выводил Лайта из себя, а Рюдзаки (да никакой он не Рюдзаки, но как тогда его называть про себя? L?) делает это вроде бы походя, но это не так: он, скорее всего, просчитывает заранее, как бы посильнее взбесить Лайта.
Как, допустим, в моменте, когда он проникновенно произнёс «Лайт мой друг!». Кошмар, даже отец поверил в этот вздор! Не мог же Лайт сказать: «Что ты мелешь, мы враги, алё! Ты хочешь упечь меня за решётку, а я хочу от тебя избавиться! Ты мне мешаешь строить дивный новый мир с помощью убийств, дружище!».
Пришлось поддакивать, сочинять, что да, друзья, как же одиноко без него в университете, а он и рад воспользоваться оплошностью «друга». И теперь ходит в университет, весь такой: «ты же сказал, тебе без меня скучно?».
Теперь ему не скучно. Так продолжаться не может. Нужно что-то сделать, чтобы вывести из себя его — чтобы Лайту стало хотя бы немного веселее.
— Знаешь, о чём я думаю, Рюдзаки?
— Нет. Ты так долго тянешь паузу, Лайт, я успею пройти весь курс психологии. Ты же не просто так спросил, ты хочешь поделиться со мной этим тайным знанием.
Ах, вот как! Посмотрим, что ты ответишь на это.
— О том, обломится ли мне поцелуй, — невинно произносит Лайт. — Как думаешь?
— Конечно, — отзывается Рюдзаки, не отрываясь от книги.
Лайт не ожидает столь быстрого успеха. Что же, придётся играть до конца.
— Я воодушевлён. Если уж ты так любезен, то…
— Неудивительно, что ты воодушевлён. Просто скажи Такаде, что хочешь этого, и она не откажет. Более того, она обрадуется, — продолжает этот лунатик, удерживая книгу перед собой, словно щит. — Вероятность этого… 99 процентов.
— Боже, — не выдерживает Лайт. — Я говорил не о Такаде, я говорил о тебе. Я хочу поцеловать тебя! И хватит уже прикрываться учебником, ты даже не смотришь, что там.
Лайт раздражённо выдирает из его цепких пальцев книгу. Конечно, если бы Рюдзаки не захотел, этот номер бы не прошёл.
— На чём ты остановился? — тоном экзаменатора интересуется Лайт.
— «Человек, которого наказали, не становится просто менее склонным вести себя определённым образом; в лучшем случае он учится избегать наказания. Некоторые способы такого избегания деструктивны или невротичны», — монотонно цитирует Рюдзаки. И невинно интересуется: — Дальше продолжать?
Да он специально открыл эту страницу, чтобы подколоть Лайта при возможности!
— Не стоит. Ты выучил это заранее, видимо, ждал, что я тебя спрошу, так?
Рюдзаки смотрит на Лайта огромными глазищами, полными (не)искреннего изумления.
— Ты это серьёзно, Лайт? Зачем бы мне это понадобилось?
Лайт зло молчит, хотя по виду и не скажешь: он держит лицо. Хотя, это же Рюдзаки. Его так просто не проведёшь.
— А по поводу поцелуя тоже серьёзно, да?
— Да.
— Мы же сошлись на том, что я твой друг? — говорит Рюдзаки насмешливо. — Ты сам так сказал вообще-то.
— Не мог же я при всех сказать, что я к тебе…— Лайт делает трагическую паузу для остроты эффекта. — … неравнодушен.
— Не мог при нескольких «всех» сказать, но готов поцеловать меня на глазах у всего университета?
Поблизости никого нет, иначе бы Лайт и не затеял эту игру с поцелуем. Он искренне надеется, что Рюдзаки всё же не до конца сумасшедший и не будет созывать толпу.
— Ну, здесь никого нет. Вот я и решился.
Они неловко молчат. Потом Рюдзаки забирает свою книгу, но больше не прячется за ней.
— Сколько времени это займёт? Ну, этот твой поцелуй?
Лайт не может отказать себе в удовольствии:
— Секунд шестьдесят.
Рюдзаки словно не замечает намёка. Хотя, откуда ему знать про правило шестидесяти секунд?
— Это долго, — вздыхает Рюдзаки. — Я не против, но давай сократим… ну, скажем, до шести секунд?
Лайт кивает: пусть будет шесть секунд. Где шесть, там и шестьдесят, зачем спорить по пустякам? Он садится рядом с Рюдзаки, привлекает его к себе за шею, его жёсткие волосы щекочут ему ладонь. Проводит языком по его губам, прежде чем поцеловать, затем уверенно просовывает язык ему в рот. Почему это так приятно? Помимо вкуса кофе на языке Рюдзаки он чувствует еще какой-то вкус, дурманящий, неясный. Вот бы укусить его и тогда можно узнать, какова на вкус его кровь.
Рюдзаки отстраняется. Оказывается, он считал до шести. Всё-то ему нужно по справедливости.
— Не очень-то хорошо у тебя получилось, — замечает Рюдзаки. — Ты старался, конечно, но я ожидал, что ты в этом лучше.
— О, какая жалость, — усмехается Лайт. — Придётся мне снова тебя поцеловать. И делать так, пока ты не возьмёшь свои слова назад.
Он никогда не признается, даже себе, что теперь хочет поцеловать Рюдзаки не для того, чтобы позлить его, а потому, что Рюдзаки ему по-настоящему нравится.
А что по этому поводу думает сам Рюдзаки? Да какая разница? Если ему не нравится целоваться с Лайтом, пусть помучается.