Chapter Text
Лука 12:9
Но любого, кто встанет и отвергнет Меня перед людьми,
и Я отвергну перед ангелами Божьими.
«На Небе тише, чем в Аду», – решил Вокс.
Звук здесь не разносился, а двигался строго в заданном направлении. Он скользил по инкрустированным золотом трубам, которые тянулись вдоль стен и потолка, напоминая церковный орган. Каждый звон колокола и каждый далекий голос звучали настолько четко, что по коже шли мурашки. Даже город за пределами Зала Суда гудел с идеальными интервалами. Последние несколько дней Вокс провел в камере в оцепенении и в полной темноте, почти не понимая, где верх, а где низ, но этот ровный гул доносился и туда.
Вокс не поднимал глаз, но чувствовал на себе пристальные взгляды десятков ангелов. Их собралось слишком много для обычного заседания. Это было представление. Формально – суд, но Вокс отлично разбирался в шоу. Зал построили по тем же законам, которые он сам использовал при жизни и в Аду: зрители наверху, цель внизу, яркий свет и глубокие тени. Внимание удерживалось в центре зала так же верно, как работает гравитация.
Вокс не сомневался: это место спроектировали специально для того, чтобы стоящий в центре чувствовал себя ничтожным, жалким и слабым, полностью осознающим, насколько он ниже всех присутствующих.
Это зрелище должно было казаться Воксу знакомым. На Земле он устраивал митинги и помасштабнее, а в Аду организовывал казни. Он знал: понимание шоу дает власть. Однако сам Вокс еще ни разу не оказывался на месте жертвы. Зрителям требовались сюжет, злодей и развязка.
И Небеса, похоже, собирались дать им все это.
Серафим на трибуне не выглядела разгневанной.
«Так было бы проще», – подумал Вокс. Гнев означал эмоции, которыми можно манипулировать, давал возможность поторговаться. Он умел работать с чужой яростью так же хорошо, как знал, каково это: быть с другой стороны. Но фигура в белом и золотом не испытывала ни гнева, ни отвращения. С возвышения на Вокса смотрели с холодным, праведным расчетом, который даже трудно было назвать враждебностью.
Она наверняка уже вынесла приговор, а этот спектакль устроила лишь для того, чтобы остальные могли посмотреть.
Замечательно.
– Было бы жаль, – наконец произнесла серафим, – позволить такой разрушительной силе просто исчезнуть.
Ее голос прозвучал безо всяких усилий.
– Думаю, – она скрестила руки, – тебя ждет гораздо более… полезная жизнь.
Это не предвещало ничего хорошего.
Вокс стоял на коленях там, где его оставили, и скрывал, что каждые несколько секунд пытается освободиться. Это стало рефлексом. Пальцы дергались, инстинктивно ища способ скинуть цепи, но ангельские оковы на запястьях и лодыжках лишь слегка нагревались в ответ, словно их развлекали его попытки.
Возвращение тела должно было ощущаться, как милость. Но нет.
Для Вокса это оставалось частью шоу. Да, ему вернули физическую оболочку, но лишь для того, чтобы вписать в сцену: на коленях, в цепях, униженным перед публикой. Жестокость здесь маскировали под вежливость, делали его унижение осязаемым. Даже ощущения доходили с опозданием. Каждое движение отставало на долю секунды, словно новая оболочка работала с задержкой. Он сжимал и разжимал пальцы, но чувствовал это не сразу.
– Ты очень тихий, – сказала Сэра.
Точно. Так ее зовут.
– Совсем не похоже на тебя, судя по отчетам.
Вокс поднял голову и, наконец, посмотрел на ангела.
– Я слушаю, серафим, – сказал он. – Не хочу прерывать спектакль.
Одна из стоявших сбоку ангелов – суровая блондинка с острыми чертами лица – заметно напряглась. Вокс ее не узнал. Он бегло окинул ее взглядом и продолжил блуждать им по залу.
Он оглядел балконы. Ангела, которую он искал – кажется, Эмили? – среди присутствующих не было. Возможно, Сэра просто решила, что заставлять любимицу Небес с ее излишне чутким сердцем присутствовать на слушании дела покалечившего ее демона – это дурной тон. В этом был смысл. У Небес явно имелись свои стандарты, когда дело доходило до безупречного реноме, если не до морали.
– Мы знаем, – ровно сказала Сэра, – что ты считаешь себя исключительным. Ты прорвался через Жемчужные Врата. Создал оружие массового уничтожения. За считанные недели ты поднял грешников против нас.
Вокс едва не улыбнулся.
Едва.
Желание улыбнуться все равно было сильным. Она вообще себя слышала? Если к этой речи добавить хорошее освещение и выразительную музыку, она вполне подошла бы для предвыборного ролика.
– Я его не создавал, – легко ответил Вокс с той непринужденной обидой, которая уже не раз помогала ему выходить из подобных ситуаций целым и невредимым. Он попытался взмахнуть рукой, и цепи тихонько зазвенели. – Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что ты впечатлена.
– Пожалуйста, у нас сегодня нет времени на твои игры.
Он тихонько хмыкнул, стараясь казаться гораздо более беззаботным, чем чувствовал себя на самом деле.
– Так ты к чему-то клонишь, Сэра?
По залу прошла волна – зашевелились крылья, сузились глаза.
Сэра не улыбнулась.
– Для тебя – серафим, грешник, – сказала она более строгим голосом. – И да. Мы к чему-то клоним.
Она слегка наклонилась вперед, и Вокс почувствовал, как внимание зала сфокусировалось на нем, словно повернули луч прожектора.
– Винсент Уиттман.
Упоминание человеческого имени ударило по Воксу сильнее, чем он ожидал. Появилось чувство, будто его двенадцатилетнего вызвали в кабинет директора или публично отругали родители – бесспорно унизительно. Не Вокс. Не демон. Не медиамагнат. Просто человеческая сущность, скрытая под всем этим, вытащенная на свет и названная при всех. Словно с него содрали костюм, который десятилетиями прирастал к коже.
Он сохранил невозмутимый вид. С трудом.
– Нам известно о твоих деяниях на Земле, – продолжила Сэра. – Об убийствах, замаскированных под несчастные случаи. О культе личности, который ты создавал с помощью зрелищ и обмана. О том, как ты манипулировал верой ради собственного возвышения. Даже при жизни ты был не просто богохульником.
Вокс скрипнул зубами, отгоняя это чувство.
Он Вокс, черт возьми. Не какое-то блеклое ничтожество с приличной улыбкой и кровавым прошлым, о котором публика даже не догадывалась. Он Вокс, который построил империю на этой гнили и заставил Ад и Рай смотреть на себя, хотят они того или нет.
Вокс знал, чем заканчиваются такие истории. Он сам не раз ставил точку в чужих судьбах. Как только публика отворачивалась, суть происходящего теряла значение. Тебе конец. Тебя превращали в поучительную историю, сокращали до удобной версии, а потом тихо закапывали под тем, что наступало дальше. Никаких возвращений или перезапусков. Тебя заменяли, переделывали и забывали.
И Рай – теперь, когда Вокс находился здесь, ближе к Богу, чем когда-либо, – пытался… что? Переписать его наследие? Стереть его? Уничтожить навсегда? Заставить извиниться?
– Мы также знаем, – продолжила Сэра, – о твоих многочисленных грехах в Аду. В конце концов, у нас была возможность увидеть некоторые из них собственными глазами.
В зале потемнело, подготавливая помещение для появления проекции.
В воздухе вокруг него возникли прозрачные изображения – четкие, точные, безжалостные. Вокс сразу узнал эту композицию и едва не рассмеялся от такой дерзости. Это был его стиль. Тот же визуальный ритм, который он сам использовал, чтобы показать зверства Рая и заставить Ад обратить на них внимание. Только теперь роли поменялись, а вину перераспределили с самодовольной эффективностью официального пересмотра истории.
Пентаграмм-Сити, наполовину стертый с лица земли.
Беспорядочные, яркие залпы Мощи Лилит.
Испаряющиеся во вспышке света грешники.
Отрезанное ангельское крыло, падающее сквозь дым.
Его Башня, расколотая пополам, словно вскрытая грудная клетка.
Экран Вокса невольно мигнул.
Черт.
На мгновение ему показалось, что это снова воздействие оков. Потом он понял, что дело только в нем самом.
– Ты развязал войну, – сказала Сэра. – И преподнес истребления как угнетение ради собственной политической выгоды. За сами истребления я действительно беру на себя ответственность.
Он ждал оправданий. Того высокомерного тона, к которому привык в общении с ангелами.
– Но разрушения, которые последовали за этим, – твоя вина.
Вокс хмыкнул.
– Ты поднял Ад не ради освобождения, – ровно произнесла она, – а ради себя самого.
– Я объединил их ради общего дела, – быстро ответил Вокс. – Люди не пошли бы за мной, если бы не были согласны…
– Мы также знаем, что когда тебе пришлось выбирать между своим народом и собственной одержимостью, – резко прервала его Сэра, – ты выбрал уничтожение.
Кровь прилила к его затылку.
– Это… это не так.
– Нет?
Ее голос остался спокойным.
– Ты открыл огонь по своим людям. Был готов уничтожить целые районы – собственную инфраструктуру, сторонников – лишь бы стереть улыбку с лица другого человека.
Аластор.
Сэра не произнесла это имя, но в этом не было необходимости. Оно и так висело в воздухе – свежее, болезненное, до сих пор задевающее за живое при каждом упоминании.
Комната словно сузилась.
– Ты дестабилизировал оба мира, – резко сказала она. – Не из стремления к справедливости и даже не ради защиты своего народа. А потому, что не мог вынести, когда тебя игнорируют.
По экрану Вокса пробежали слабые помехи.
Пошла она на хер.
На хер этот зал, на хер ангелов и всю эту самодовольную систему, где они стоят в чистых белых одеждах и притворяются, будто только они понимают суть власти, просто потому что у них лучше пиар и меньше видимых трупов. Она назвала это уязвленным самолюбием из-за игнорирования, будто его действиями двигала мелкая обида, а не худшее, что толпа может сделать с человеком. Будто оставаться невидимым и непризнанным – это само по себе не форма смерти.
– До самого конца ты стремился стать богом, – Сэра слегка нахмурилась. – Как будто творение, особенно такое порочное и греховное, как ты, способно превзойти Создателя.
Наконец-то архангел проявила хоть какую-то эмоцию. Но Вокс не смог заставить себя порадоваться этой маленькой победе.
Он уставился на пол между коленями, сжав челюсти до боли.
Пусть судят его. Пусть маскируют наказание чистотой, благородными целями и всей остальной самодовольной чушью. Эти ангелы ошибались. Вокс был божеством. Богом, который заставил оба мира обратить на себя внимание, заметить его. И они до сих пор смотрят на него. Ад смотрит. Рай смотрит. Это не пустяк и не мелочь. Даже если Рай сейчас пытался выставить его глупым смертным, не знающим своего места – будто он не сумел оставить на этих мирах шрамы, которые им не удастся стереть еще очень долго.
Он пробил дыру в Раю. Насколько он знал, никому другому такое не удавалось.
Они могли отрицать его сколько угодно, но не могли отрицать то, чего он добился.
Кто-то рассмеялся.
Сначала это был короткий выдох, но затем он перерос в нечто большее. Звук разнесся по слишком яркому залу, как колокол, которому здесь не место. Вокс почувствовал вибрацию еще до того, как понял, что смех исходит из его собственных динамиков.
К тому моменту, как звук стих, его рот растянулся в широкую, зубастую улыбку, которую он не до конца ощущал.
– Ну что ж, – сказал он тише, и его голос погрубел из-за проскочивших помех, – давай, серафим. Покажи мне, как именно выглядит небесная милость.
Его улыбка стала еще шире, он развел руки так широко, как позволяли цепи.
– Покажи мне могущество ангелов.
По залу пронесся шорох. Крылья взметнулись, лица застыли. Некоторые ангелы даже отпрянули, но вовремя взяли себя в руки. Отлично.
– Это не исправит того, что ты натворила, – продолжил Вокс. – Грешники тебя не простят. Они никогда не простят Небесам истребления. А все это? – он слегка потряс цепями, улыбаясь еще шире. – Это не отменяет того, что ты выкопала могилу для Небес. Это лишь доказывает твой страх. Тебе повезло, что Вельветт вмешалась вовремя, иначе ты бы сейчас не вела себя так смело, верно?
Слова повисли в воздухе, как угроза.
Но Вокс оставался на коленях. Скованный, униженный – лишь пародия на былую мощь.
Если бы не оковы – и не твой рейтинг популярности, любезно подсказал внутренний голос, – будь он на свободе, он бы напомнил им, почему страх вполне оправдан.
– Вот в чем ты ошибаешься, Винсент.
Голос Сэры резко прорезал тишину.
– Как и во многом другом. Но сейчас тебя должно беспокоить только то, что будет дальше.
Она сделала паузу, и на ее строгом лице появилась легкая улыбка.
– Хотя в одном ты прав. Та девушка, Вельветт, действительно нам помогла. Именно благодаря ей все прошло так гладко.
Если бы Вокс мог заскрежетать зубами, он бы это сделал. Сэра была права. Эта мысль жгла его, вызывая гнев, чувство предательства и другие, более сложные эмоции, в которых он еще не успел разобраться.
Именно Вельветт пропустила ангелов через то, что осталось от дверей их Башни, чтобы те унесли Вокса. Валентино просто стоял рядом, едва отводя хмурый взгляд и сдерживая усмешку. Они даже не посмотрели ему в глаза, когда его забирали.
– Небо не рухнет, – голос Сэры прервал его размышления. – Потому что ты позаботишься об этом.
Улыбка Вокса померкла. Всего на один пиксель.
Затем гнев снова взял верх, став еще сильнее из-за этой мимолетной заминки.
– Так вот и все? – рявкнул Вокс искаженным помехами голосом. – Ты притащила меня сюда, усадила в самый роскошный зал суда, назвала моим полным именем, а теперь до смерти замучаешь лекцией? Если собираешься убить, хватит тянуть – просто сделай это.
Ангелы в зале снова зашевелились. Возможно, они жаждали расправы или просто злились, что Вокс до сих пор смеет так разговаривать в их владениях.
Сэра не дрогнула.
– Нет, – просто ответила она.
Этот единственный слог прозвучал тяжелее приговора.
Вокс моргнул.
– Нет? – повторил он, заметив в собственном голосе едва уловимую панику.
– Мы привели тебя сюда, потому что просто убить тебя недостаточно, – сказала Сэра. – Уничтожение не решит проблему, которую ты представляешь.
По залу покатился ропот, теперь уже громче. Некоторые голоса звучали удивленно, недовольно и даже обиженно. Вокс улавливал обрывки фраз:
– Наконец-то…
– Просто убей его…
– Нет, это еще хуже…
– Тишина!
Голос прогремел над трибунами, и шум мгновенно затих.
– Как я уже говорила, – Сэра покачала головой, – ты не просто жесток. Ты – зараза, которая отравила массы и может сделать это снова. Ты однажды уже призвал Ад к восстанию. И можешь это повторить. Мы не позволим тебе стать мучеником.
А.
Вот это имело смысл. И было разумно. Потому что в этом и заключалась проблема. Дело не в разрушениях, не в восстановлении и не в трупах, а в самой истории. Они боялись, что казнь сделает его бессмертным. Боялись, что кто-то другой продолжит начатое. Боялись, что идея переживет человека.
Сэра вздохнула, окидывая взглядом зал:
– Я этого не допущу.
По трибунам прокатился шепот. Некоторые ангелы занервничали, другие заинтересовались, словно они не задумывались о последствиях, пока не прозвучало слово «мученик».
Сэра слегка повернулась, обращаясь теперь ко всем присутствующим. У Вокса возникло неприятное предчувствие, что его сейчас используют как наглядное пособие.
– Небесам не нужно электричество, – сказала она. – Наши системы поддерживаются чем-то гораздо более надежным, чем земные изобретения. Мы работаем на истинной власти – на ангельской силе, которая существует независимо от материальной инфраструктуры.
Она подняла руку, и над ладонью вспыхнул огненный шар – яркий, яростный, но полностью подконтрольный ей.
Вокс против воли засмотрелся на пламя. Не потому, что был впечатлен, а потому, что она точно знала, как держать аудиторию. Он уважал это качество – так уважают соперника с высокими результатами, пусть даже и с плохим вкусом.
– Ад, однако, – сказала Сэра, – нестабилен. Он существует за счет чужой силы. За счет того, кто сможет захватить контроль следующим.
Она сжала кулак, и огонь погас.
– Утренним Звездам поручили поддерживать стабильность Ада, – продолжила Сэра. – Но они не смогли сдержать хаос.
Ее взгляд пробежал по залу – солдаты, старейшины, свидетели – словно напоминая, о чем здесь на самом деле идет речь.
– Небеса не могут позволить себе снова оказаться застигнутыми врасплох. Это опасность не только для нас, но и для жителей Ада, оказавшихся под перекрестным огнем. Мы не допустим нового прорыва. Мы не позволим новой войне начаться из-за того, что мы не сумели ее предвидеть.
Ее крылья слегка расправились, взгляд опустился на стоящего на коленях Вокса.
– Мы будем отслеживать поток информации между мирами, – произнесла она осторожно и взвешенно. – Мы выявим признаки нового восстания до того, как оно превратится в катастрофу.
Она сделала неопределенный жест, указывающий скорее на неизбежность ситуации, чем на самого Вокса.
– Но наша сила не способна свободно действовать в Аду. Ангельская энергия там рассеивается, ей не за что зацепиться. Чтобы поддерживать стабильную связь, нам нужен местный проводник.
По спине у Вокса пробежал холодок.
Откуда-то сбоку поднялась рука.
– Командир Авель, – отозвалась Сэра.
– Извините, э-э… – блондин-ангел, сидевший рядом с экзорцистом, пошевелился на стуле. – Но разве змей не мог бы это сделать? Разве он раньше не подключался к серверам Ада? Разве он не может просто… ну, заняться этим снова?
Несколько ангелов обернулись. Вопрос прозвучал непринужденно, будто кто-то на совещании вежливо, стараясь сохранять субординацию, предлагал техническое решение для не самой удачной идеи начальника.
Сэра подняла руку, и рядом с трибуной мгновенно появились голографические схемы.
Машина Сэра Пентиуса.
Это сразу привлекло внимание Вокса.
Схема была снабжена аннотациями, слои заметок то появлялись, то исчезали. Даже в упрощенном ангельском исполнении, лишенная привычных хаотичных деталей, свойственных всем изобретениям змея, она была узнаваема. Перегруженная конструкция, избыточно сложная и нелепая – так бывает, когда проект создан наполовину по наитию, наполовину случайно. Пентиус – этот змей, который не сумел получить работу в ВоксТек и не справился с простейшими поручениями, – умудрился создать устройство, способное взломать системы самого Вокса, пусть оно и выглядело так, будто взорвется при включении.
– То, чего добился Сэр Пентиус, – сухо, как профессор, произнесла Сэра, – было временным решением. Активный сигнал удерживался на существующей частоте.
Ее взгляд метнулся к Воксу.
– На его частоте.
Внутри Вокс почувствовал внезапный, непроизвольный укол страха.
– Устройство не рассчитано на долгую работу. Ему нужен постоянный источник энергии из Ада, способный обеспечивать непрерывную передачу без потерь. Сэр Пентиус это подтвердил.
Схемы перестроились. Заметки вспыхнули и исчезли, оставив только чертеж самой машины.
– Это устройство уже настроено на волны данного демона, – сказала Сэра. – Их сущности совместимы. Они адаптируются.
На одну долгую секунду показалось, что весь зал наклонился.
Вокс уставился на нее.
Затем – на машину.
Потом снова на нее.
Нет.
Ни за что.
Она не могла иметь в виду то, как он подумал, что она имела в виду.
Что именно она имела в виду?
– Настоящим ты приговорен к возвращению в Ад, – объявила Сэра, словно поставила точку.
Сначала его охватило облегчение – настолько сильное, что едва не закружилась голова.
Назад. Они отправляют его обратно, а значит, он еще может все исправить, опередить историю, которую они пытаются сочинить вокруг него, подготовиться…
– Но не в прежнем виде, – продолжила она. – Не как свободная душа. Оставь любые мысли о том, что все вернется на свои места.
У Вокса перехватило дыхание. Экран замигал. Его разум, обычно быстрый и надежный даже под давлением, на секунду замер, пытаясь найти и не находя в этих словах лазейку, трюк или версию приговора, которая означала бы возможность выжить. Мозг лихорадочно искал скрытый смысл.
– Ты вернешься в Ад в качестве нашего ретранслятора, – объявила Сэра. – Живого якоря между мирами.
Нет.
– И на этот раз, – тихо добавила она, – ты будешь служить нам.
Внутри Вокса все то прочное, из чего он был создан, мгновенно разбилось.
Секунду Вокс просто смотрел на нее.
Затем он рассмеялся – коротким, недоверчивым лаем, полным злости и лишенным всякого юмора.
– О, ты шутишь!
Его голос сорвался на втором слове.
– Нет, нет, дай мне уточнить, правильно ли я все понял, – он с силой дернулся, цепи зазвенели, когда он попытался махнуть руками. – Твое гениальное решение – подключить меня к небесной системе наблюдения, чтобы я шпионил на тебя? Это и есть твой великий праведный ответ?
Никто не отозвался.
Вокс посмотрел на верхние ярусы, сердце колотилось слишком быстро.
– Вы же не серьезно.
Отчаяние в голосе прозвучало слишком явно. Он это заметил и быстро сменил тон, пытаясь исправить ситуацию привычным способом.
– Да ладно. Серьезно? Я? – он выдавил натянутый смех и широко раскрыл глаза, изображая удивление. – Вы же не хотите, чтобы грешник был напрямую подключен к вашей божественной операционной системе. Есть риск заражения. И это очень плохой пиар.
Его взгляд блуждал по залу в поисках хотя бы одного ангела, который выглядел бы растерянно. Вокс пытался найти хоть какую-то опору. Остальные ангелы не могли просто так с этим согласиться. Они не допустят этого. И он сам не позволит себе стать небесным питомцем.
Как он теперь сможет смотреть в глаза Ви? Своим сотрудникам? Людям, которые сейчас его, возможно, ненавидят, но которые раньше уважали ту власть, что он накопил и демонстрировал.
– Я согрешил, – сказал Вокс и приподнялся на коленях, отчего цепи снова зазвенели. – Судя по всему, немало – спасибо за подведение итогов. Но я просто пытаюсь понять здешние правила. Я думал, Небеса – это прежде всего справедливость и возмездие. Разве никто из вас не злится?
Вопреки его расчетам, последнее слово прозвучало неправильно. Слишком открыто. Слишком похоже на мольбу.
Сэра встретила его взгляд не моргая, слегка приподняв бровь.
Но экзорцистка Лют – та самая, которую он видел во время провала с Мощью Лилит и которая позже конвоировала его через портал в Рай, – вскочила с места, словно только и ждала повода сорваться.
– Справедливость – это именно то, чего ты заслуживаешь, – прошипела она. – Справедливость – это глаз за глаз. Справедливость – это сжечь дотла всех этих тварей, которые тебе дороги, прямо на твоих глазах. Справедливость – это разорвать тебя на куски там, где ты стоишь на коленях, и…
– Это, – спокойно перебила ее Сэра, – было бы одной из форм справедливости.
Лют резко обернулась, ее крылья застыли.
– Но не той, которая помешала бы случившемуся повториться.
Вокс мгновенно уловил разницу между военным и бюрократическим подходом. Месть против сдерживания. Лют хотела уничтожить его. Сэра хотела использовать его.
– Тогда просто убей меня, – ответил Вокс и снова рассмеялся, потому что иначе они бы заметили, как сильно у него дрожат руки. – Реши проблему. Если никто не узнает, то и мученика не будет, верно? В конце концов, мои бывшие союзники не представляют для вас угрозы. Вы же отлично управляете общественным мнением, когда вам это выгодно.
Он понимал, что сейчас теряет рассудок. Он слышал это в собственном голосе. Чувствовал, как пытается вернуть контроль над ситуацией, но от этих усилий все становилось только хуже.
Но оковы продолжали гудеть, и в зале ничего не изменилось. Никто из них не поддался на провокацию.
– Я уже объяснила, почему мы не собираемся просто избавиться от тебя, – заявила Сэра, игнорируя его вспышку гнева, словно перед ней был ребенок, чью истерику нужно просто переждать. – Справедливость – это не месть, а ответственность. Именно поэтому решение принимаю я, демон. Не ты, не наши экзорцисты и не те души, которым ты навредил.
Она махнула рукой и отвернулась.
– Уведите его.
Оковы вспыхнули.
Боль ударила так сильно и быстро, что сначала даже не воспринялась как боль. Просто белая вспышка. Она прошла по рукам, по позвоночнику, взорвалась внутри корпуса его монитора, пока зрение не разбилось на ползущие полосы помех. На одну ужасную секунду Вокс перестал понимать, стоит ли он еще на коленях или уже лежит на полу. Он услышал резкий, испуганный звук, унизительно похожий на его собственный голос, но его почти сразу заглушил высокий электрический визг, заполнивший голову.
Затем его схватили руки.
Эти прикосновения не были грубыми, как у демонов, или жестокими в привычном адском понимании, когда конвоирам нравится процесс. Они действовали быстро и профессионально, словно обращались с опасным предметом, который уже обезвредили и больше не считали угрозой.
Его подняли на ноги.
Одолженное ему тело не успевало за движениями. Колени подкашивались, плечи реагировали с задержкой, а равновесие восстанавливалось на полсекунды позже нужного. Он инстинктивно попытался выскользнуть из хватки конвоиров, стать текучим, быстрым и раствориться в ближайшем электрическом кабеле на стене, но ничего не вышло. Рефлекс уперся в пустоту.
Его тащили по коридору из полированного мрамора и резкого света. Это место казалось слишком чистым, ярким и уверенным в своей непогрешимости. Вокс из принципа разозлился на эти полы. В Аду по крайней мере понимали важность ковролина в хорошей башне. В Аду знали: если строишь империю, гости должны чувствовать себя комфортно, пока ты их запугиваешь.
Его плечо задело дверной проем. Ангелы даже не потрудились извиниться.
Мудаки.
Где-то впереди со скрипом открылась дверь. Направление движения резко изменилось, инерция швырнула его вперед, а пол под ногами внезапно исчез.
Он ударился о холодный металл так сильно, что зазвенели зубы.
На секунду Вокс замер, ошеломленный скорее самим ударом, а не болью от него, и попытался остановить вращение зала перед глазами. Пол под ним казался неправильным. Слишком изогнутым. Слишком близким. Слишком замкнутым.
Позади с лязгом захлопнулась тяжелая дверь.
Затем вокруг него что-то зашевелилось.
Металл заскользил с тихим шипением. Прежде чем Вокс успел заставить тело подчиниться и отползти, пространство вокруг него начало сжиматься.
Вокс моргнул и понял, что находится не на полу.
Он был в капсуле, напоминающей гроб.
Это была сферическая камера из темного металла, чуть шире его тела и едва позволяющая свернуться калачиком. Гладкие стенки покрывали концентрические канавки, похожие на калибровочные метки. Ни окон, ни внутренних ручек, ни петель – только люк сверху и пробивающаяся сквозь него тонкая полоска света.
Его запястья по-прежнему были скованы. Ограничители изменили форму под новое положение тела, а может, у них и вовсе никогда не было формы, а была лишь функция. Металл казался теплым, контрастируя с холодом вокруг.
Люк над ним полностью открылся.
Сэра наклонилась над проемом.
Вблизи она выглядела еще менее похожей на человека, чем с трибуны. Не то чтобы она была нечеловеческой – Вокс видел в Аду слишком много разных существ, чтобы это слово теперь имело для него какой-то вес, – но серафим казалась абстрактной, словно само понятие власти научили носить женское лицо.
– И, Винсент, – произнесла она так, будто их разговор прервали на полуслове, а не после того, как его сбросили в эту могилу, – в своей гибели тебе некого винить, кроме собственной жадности.
У Вокса перехватило дыхание. Он напрягся в неподатливых оковах. Паника теперь ощущалась яснее, так как мысли снова заработали.
– Подожди.
Слово прозвучало резче, чем он рассчитывал – наполовину приказ, наполовину мольба.
– Подожди… серафим, – он попытался упереться ногами в пол, скрывая готовность идти на сделку. – Давай вернемся к теме злоупотребления властью. Я вижу кучу проблем в твоей стратегии запуска, и я думаю…
Сэра проигнорировала его.
Она посмотрела на кого-то за пределами капсулы, на кого-то, стоящего вне поля зрения Вокса.
– Пентиус, – отстраненно позвала она.
Это имя прозвучало нелепо и пугающе реально.
– Пожалуйста, начинай.
Вокс рванулся вверх. Ограничители впились в плечо, когда он протянул руку, пальцы на одно коротное бешеное мгновение зацепились за край люка.
– Подожди!..
Люк захлопнулся.
С громким лязгом капсула была окончательно запечатана. Крик Вокса эхом вернулся к нему – пустой и искаженный. Звук отскакивал от изогнутого металла, пока не стал казаться голосом кого-то чужого, запертого здесь вместе с ним.
Тьма мгновенно поглотила пространство. Полная чернота – густая, внезапная и абсолютная, так что даже собственное тело казалось нереальным. Дыхание отскакивало от стенок искаженным, пустым эхом. Экран отбрасывал в тесной темноте тусклый, бесполезный свет. Капсула поглощала его так же эффективно, как и пространство.
Он оказался внутри машины Пентиуса.
Сначала эта мысль едва промелькнула, медленная и смутная из-за неверия, а потом она проявилась настолько резко, что перевернулся желудок.
На мгновение все затихло.
Оставалось только дыхание, слабый гул и знакомое тепло оков.
Потом он это почувствовал.
Где-то внизу появилась вибрация. Сначала она была настолько слабой, что ее можно было списать на дрожь собственного тела. Но она поднялась выше, прошла через металлический пол, подошвы ног, икры, колени и позвоночник, осев под ребрами. Вся капсула стала казаться не камерой, а внутренностями огромного инструмента.
Его экран зарябил.
– Стой, – резко бросил Вокс в темноту. – Прекрати эту херню, что бы ты там ни делал.
Вибрация усилилась.
За ней последовал звук – сначала неслышный, похожий скорее на давление, чем на шум. Затем он перерос в низкий гул, словно что-то пробуждалось там, заставляя мир подстраиваться под этот ритм. Зрение Вокса задрожало и превратилось в горизонтальные линии – на него влияли его собственные помехи.
Оковы нагрелись сильнее, чем когда-либо до этого.
По конечностям пробежало покалывание, но гораздо острее и страннее обычного. Нервы Вокса словно не могли определить, что именно шевелилось под кожей – боль, электрический разряд или нечто чужеродное. Пальцы на руках дернулись, на ногах непроизвольно сжались. Он стиснул челюсти до искр перед глазами.
– Пентиус! – крикнул он, и приглушенный голос отскочил от изогнутых стен. – Если это твоих рук дело, клянусь Богом, когда я выберусь…
Грохот усилился.
Все его тело выгнулось дугой.
Вырвавшийся звук мало походил на человеческий крик, это было нечто физическое, что прошло сквозь него. Его заимствованные мышцы свело судорогой. На экране вспыхнул белый шум. Металл вокруг высоко и напряженно зазвенел, словно саму машину заставляли перейти в какое-то более сжатое, точное состояние.
Затем выгравированные кольца на стенках капсулы загорелись.
Сначала проступили тонкие линии, потом они стали ярче, и наконец каждая канавка засияла бледно-золотым светом, будто камера вспомнила свое истинное назначение.
Что-то во тьме потянулось к нему.
Оно проникло сквозь него с уверенностью администратора, перебирающего полученные файлы. Это нечто скользило в пространствах за гранью ощущений, картографируя его суть, сверяя ее со скрытым стандартом и анализируя с навязчивой точностью программы, предназначенной встроить его в себя.
Это было плохо.
Электростатический разряд пронзил его – не кожу, а то, что находилось под ней, в том месте, где он давно перестал быть просто телом. Вокса одновременно тянуло в невозможных направлениях: вверх, в стороны и внутрь. Его растягивало до предела по векторам, которые разум не мог представить. Словно с него снимали слои, и он с ужасом обнаруживал, что их всегда было гораздо больше, чем он думал.
– Нет…
Он сказал это. Или подумал. Или машина перевела это на другой язык еще до того, как он успел себя услышать.
Капсула завыла.
Свет внутри вспыхнул ярче.
Между ударами сердца – если предположить, что оно еще работало, как надо, – Вокс почувствовал, как оболочка, в которую его засунули, начала распадаться.
В этом процессе не было привычного насилия. Ничего не рвалось с мокрым звуком, ничего не ломалось. Все было хуже. Это было невыносимое вторжение в самые швы его существа, его разбирали на части и решали, что оставить, а что выбросить.
Он задрожал, зубы скрежетали. А машина продолжала проникать сквозь него. Составляя карту. Выравнивая. Принимая.
И в глубине сознания Вокс понял, что именно она делает. Пентиус однажды подключился к его частоте. Временная и импровизированная попытка пафосного идиота, которому повезло. Он оказался достаточно умным, чтобы понять структуру системы, в которую вторгся, ведь когда-то его посвятили в ее устройство.
Но это было не то, – отчетливо осознал Вокс сквозь разрывающую боль.
Это были Небеса, которые взяли озарение Пентиуса и извратили его. Небеса превратили Вокса из заимствованной частоты в несущую. Они грубо скомбинировали его сигнал в нечто, к чему могли подключиться и что привязали к собственному ретранслятору. Закрепили его – встроили в свои инфраструктурные узлы.
И все же, даже разрывая его на части, этот процесс начал сшивать его воедино. Нити сознания снова сходились, распутывались и перестраивались под новую среду.
Нет.
Ни за что, блядь.
Вокс пытался бороться.
Это звучало бы убедительно, если бы в нем осталось хоть что-то, чем можно было сопротивляться.
Он потянулся к окружающему току, к прежней основе своей личности – к Башне, сети и твердой уверенности, что всегда можно переключиться на любой экран или исчезнуть в проводах. Но он не нашел ничего, кроме яркой архитектуры машины и ужасного осознания: теперь она контролирует его движения лучше, чем он сам.
Он попытался удержать временное тело и почувствовал, как оно расплывается по краям, становясь неосязаемым, словно голограмма.
В голове пронеслись системные протоколы, пытаясь переписать внутреннюю схему его разума.
Он рассмеялся.
Или зарыдал.
А затем, в промежутке между мучительными секундами, он почувствовал Ад.
Жара и шум нахлынули на него. Живой, грязный пульс Ада поднимался навстречу через открытые каналы машины.
Вокс широко раскрыл глаза, хотя смотреть было не на что.
Нет.
Ни за что он не вернется вот так.
Он уперся в изогнутый пол. Ладони бесполезно скользили по раскаленному металлу – или уже проходили сквозь него. Вокс заставил себя собраться с силами, чтобы снова заговорить.
– Ты думаешь, это делает меня твоим?! – закричал он. Голос срывался на статические помехи и едва звучал. – Вы, лицемерные идиоты, вы даже не понимаете, что подключаете…
Машине было все равно.
Ее энергия снова хлынула вперед, и последняя нить, удерживавшая его в заимствованном теле, оборвалась.
Вокс почувствовал, как разваливается на части.
Его сущность вырвалась из оболочки. Этот процесс был слишком глубоким, чтобы назвать его чистым, и слишком системным, чтобы считать насилием. Вдруг он потерял ориентацию и перестал понимать, где заканчивается одна его часть и начинается другая. Его тянуло по линиям, которые казались одновременно чужими и тошнотворно знакомыми. Его пропускало через каналы, которые машина подготовила заранее: каждый маршрут был четким, точным и непогрешимым. Вокса перенаправляли.
Он попытался ухватиться за что-нибудь – за воспоминание, тело, имя, за любую деталь. На одно паническое мгновение все, что ему удалось найти, – это улыбка Аластора, руки Валентино, голос Вельветт, яркий свет студийной лампы, расколотая на фоне неба Башня и собственное человеческое имя, произнесенное Сэрой: «Винсент» – тихо, убедительно и жестоко.
А потом исчезло даже это.
Последняя нота капсулы достигла такой высоты, что стала неслышимой.
И Вокс больше не был внутри машины.
Он был в стенах.
В проводах.
В тихом электрическом гуле под Пентаграмм-Сити.
Не полностью, не целым, но он был везде сразу и нигде в одно и то же время.
Первое, что уловил его полусознательный разум, – звук. Звуков было слишком много. Щелчки светофоров, выключающийся рекламный щит, перепалка в переулке за три района отсюда. Радио с разбитым динамиком, шипящее госпелом сквозь помехи, жужжание ламп в отеле, включающаяся трансляция с камеры. Кто-то смеялся в пентхаусе, кто-то плакал в туалете, гудел трансформатор. Три накладывающихся друг на друга рекламных ролика, две частоты экстренных служб, оборванное голосовое сообщение и какой-то идиот, уронивший вилку на кухне. Все это доносилось с одинаковой силой, потому что у него больше не было тела, которое могло бы принять удар на себя, отфильтровывая лишнее.
Его разум пытался отшатнуться, отстраниться от разрозненных звуков и обрывков информации, пронизывающих его насквозь. Но отшатываться было некуда.
Он вслепую искал точку фиксации. Вокс проскользнул мимо нескольких каналов, прежде чем ему удалось ухватиться за старый элт-телевизор, слабо мерцавший в витрине ломбарда. Его уродливый стеклянный экран был достаточно теплым и знакомым, чтобы не дать Воксу снова разлететься на куски. На долю секунды он задержался там и собрался с силами, чтобы снова осознать себя как единое целое.
Потом он почувствовал, как издалека тянутся ментальные нити. Какое-то соединение. Сигнал.
Он почувствовал, как его пронизывает тревога, еще не успев понять, что это такое. Это был импульс, устремленный к Небесам, вызванный его возвращением, активированный им самим. Вокс ничего не мог сделать, чтобы это остановить.
Он бы закричал, если бы у него еще было горло.
Вместо этого экран старого телевизора в пустом ломбарде отобразил яростную волну помех и погас.
Потом все погрузилось в темноту. Его сосредоточенность исчезла, а вместе с ней и самосознание. Он снова разлетелся на части. Его тащило сквозь ток, провода и схемы слишком быстро, чтобы в этом разобраться. Одна мысль разбивалась на три, потом на шесть, потом на еще большее число осколков, пока последним связным чувством в нем не осталась ярость.
Чистая, неразбавленная ярость.
Матвей 16:26
Какая польза человеку,
если он приобретет весь мир,
а душе своей повредит?