Work Text:
Первые дни Ян пытался бодриться.
Индржих, надвинув капюшон на нос, краем глаза наблюдал за паном: веселое изумление в том вместе с ошеломляющей, нерешительной гордостью от дерзости совершенного перекрывали все остальное. Яна не могли расстроить ни муторные осенние дожди, зарядившие со страшной силой, стоило им покинуть Кутна-Гору и убраться подальше, ни монотонные, похожие друг на друга дни и ночи. В такую погоду прятались и птицы, и зверье, редкие путники на дороге, встрепанные и промокшие, были неразговорчивы и не слишком любезны. В первую неделю Индржиху казалось, никаких проблем не возникнет: чего стоит найти работу? Руки-ноги у него на месте, у пана голова светлая, неужели не справятся?
Сидя в «Императоре Карле» в комнатах Яна, который в те последние дни был беспокойнее прежнего, Индржих нутром чуял: что-то будет. Пан его, отпущенный Ганушем в последний полет перед тем, как дверца клетки захлопнется, ходил как неприкаянный, и не радовали его ни новые одежды, ни смешливые симпатичные девицы в купальнях Беты — что уж говорить о вине и пище? Как вообще радоваться, если богатые ткани пойдут на свадебный наряд, а любая девка напоминала, что вот-вот Ян перестанет быть себе хозяином? Индржих успокаивался мыслями, что причин для тревоги нет, все ведь так живут: и маменька с отцом наверняка не сразу друг друга полюбили, да и странно там вышло с ними двумя и паном Радцигом. Но жили как-то, и Мартин, Индржих видел прекрасно, жену любил и уважал безмерно до самого конца. Так и с Яном будет: женится на своей Йитке, поскрипит зубами полгодика, а там, коли бог даст, Йитка понесет, детишки пойдут; все наладится, как иначе-то?
Пан, однако, с каждым днем мрачнел все сильнее, почти не покидал покоев, на робкие попытки Индржиха вытащить его хоть куда-то огрызался или отмалчивался. Индржих лезть перестал: нрав у Яна и раньше был непростой, а с приближением свадьбы испортился окончательно. Теперь он мог прикрикнуть на недостаточно расторопную девицу, не притащившую вино сей же миг, или на Индржиха. Оказалось, Индржих много чего делал не так: смотрел странно, громко топал, храпел из соседней комнаты, от чего стены тряслись, вино пил прихлебывая — словом, одним своим существованием мешал панскому спокойствию. Намек он понял быстро, затею встрепенуть пана оставил: в конце концов, не святой отец, чтобы в душу лезть и бубнить о грехе уныния, тем более слов достойных, чтобы подбодрить или утешить, найти так и не сумел.
В «Императоре Карле» комнаты у них были смежные, Яновы побогаче, у Индржиха, ясное дело, попроще, однако Индржих, привычный спать и в лесу у костра, и в чьем-нибудь сарае, почитал их почти как императорские палаты. Очаг есть, стол и сундук, кровать мягкая, не сравнить с подстилкой на голой земле, — чего еще нужно? Спал он, впрочем, плохо, дурное настроение пана отравляло все вокруг не хуже повисшей на горизонте грозовой тучи: черт его знает, когда настигнет, а куда бежать, чтоб гром и молнии прям над головой не разразились, — поди пойми.
Позже, раздумывая о той ночи, Индржих уверился: не иначе как Господь толкнул в бок; разбудили его тогда звуки, будто Ян что-то ронял и двигал за стеной. Пана Индржих нашел стоящим посреди комнаты, копошащимся в седельной суме, и сердце сжалось: решился-таки.
— Ты спать должен, — с досадой бросил Ян, оборачиваясь к открывшейся двери.
— Я и спал, но ты, кажется, не ложился, — отозвался Индржих, привалившись плечом к косяку. — Далеко собрался?
Из нутра распотрошенного сундука выглядывали вещи, которые Ян не успел сложить, на стуле болтался плащ, из сумы торчали завернутые в тряпицу головка сыра и краюха хлеба. Индржих подозревал, где-то на дне болтались остатки ужина: ему еще вечером подумалось, странно, что Ян так мало ел, на аппетит он никогда не жаловался.
— Не спится, вот и перебираю пожитки. Завтра отправляемся в Ратае, — пожав плечами, ответил Ян. — Иди к себе.
Беспомощная очевидная ложь, заметная, как блеснувший в руке убийцы кинжал, — кого Ян резал, себя или их обоих?
— Самому не смешно, пан? — тихо бросил Индржих.
Лицо у Яна пошло пятнами, он развернулся всем телом, закрывая собой суму, будто ее могли вдруг отобрать.
— Иди к себе, Индро, тебе здесь делать нечего. — Он дернул плечом и вновь повернулся к двери спиной. В сторону сумы полетели запасные брэ, звякнул на столе кубок: пан долил остатки вина. — Я не вернусь в Ратае.
Что-то подобное Индржих подозревал с момента их приезда в Кутна-Гору, но предпочитал о том не думать: мало ли какие печали могут быть у пана? Легко сказать «не женюсь» или «вот бы уехать», сложно сделать; да и куда он пойдет, чем будет заниматься? Он ничего не умеет, кроме как пить вино, отдавать приказы, стрелять из лука и махать мечом; как раздобудет денег и еду, где найдет ночлег? Положим, лошадь и одежда у него на первое время есть, но лошадь может сломать ногу или заболеть, одежда истреплется, а на купальни и услуги мыльщиц, готовых штопать дырки, нужны гроши — которые стремительно перетекут в руки корчмарей, потраченные на еду и постой.
Остаток жизни дичекрадствовать в чьих-нибудь землях? Тогда жизнь закончится очень быстро, сколько веревочке ни виться, итог все равно известен.
— И что ты будешь делать, Ян?
Пан не ответил, занят был пересчитыванием монет в кошеле — Индржих предполагал, осталось там негусто, Ян привык жить на широкую ногу, не отказывал себе ни в хорошей еде, ни в приличной выпивке.
С тяжелым вздохом Индржих подошел ближе, тронул за плечо.
— Даже не пытайся меня переубедить, — буркнул Ян, пряча глаза. — Можешь скакать к Ганушу и доложить, что его драгоценный племянник не поведет пани Йитку под венец.
— Ян.
— Я все решил.
— Ян, посмотри на меня, — настойчиво произнес Индржих. — Ну куда ты пойдешь?
Дальше стоило начать разговоры о долге и семье, надавить на него, сказать, что такова жизнь: редко кому доводится делать, как хочется, желания разбиваются о скалы «должен» и «надо». Такова участь тех, кто живет в красивых замках и пьет из серебряной посуды, и отрицать эту действительность — обманывать себя и других. Но пан поднял голову, и заготовленные речи куда-то делись: глаза у Яна были больные, с темными кругами под ними, все лицо осунувшееся, как после болезни, взгляд затравленный.
— Я не вернусь, — повторил он. — Наймусь в охрану какого-нибудь обоза, в лесу жить буду, но не женюсь.
Здесь бы собрать волю в кулак и напомнить ему, чем кончился первый и последний раз, когда Индржих предложил пану поработать. Там и работы было — курам на смех, всего лишь перетаскать мешки, однако пан заупрямился, закусил удила: нечего, мол, шляхте спину гнуть. И вот как повернулась жизнь, теперь пан Ян Птачек всерьез раздумывал о перспективах сторожить какую-нибудь телегу от разбойников взамен на несколько звенящих грошей.
Много было слов, из которых сложилась бы целая речь: негоже забывать о своем долге, нельзя идти поперек решения дяди; но один взгляд на Яна подтверждал — решил уже. Может, первые мысли о будущем побеге зародились еще в Ратборже, стоило ему услышать о будущей свадьбе и увидеть довольную рожу пана Бочека из Кунштата. Потом, в Сухдоле, не до того было, свою бы голову на плечах сохранить и найти, что пожрать, терзания о несчастной судьбе отошли на второй план — чего переживать, если того и гляди ноги протянешь от голода? И вот теперь Кутна-Гора, идеальная возможность, надежное прикрытие: поехал будто бы приготовить наряды и в последний раз насладиться свободой, чтобы после вернуться в Ратае и войти в церковь, где будет ждать невеста.
Уговаривать его, как и стыдить, бессмысленно: Ян всегда был упрям как баран, если втемяшил что в голову, попробуй его переубеди. Сказал, будет стеречь чужое добро за гроши, — значит, так и сделает.
— Подожди хоть до утра, — вздохнул Индржих.
Ян издал что-то среднее между смешком и фырканьем, лицо стало злым, губы растянулись в подобии улыбки:
— Чтобы ты успел запереть меня здесь и чиркнуть письмецо в Ратае? Хотя, наверное, мог бы и Жижке: дескать, пан последний разум растерял, помоги связать и воротить домой под светлые очи пана Гануша. Я похож на безумца, который на это купится?
Именно так должен был поступить преданный оруженосец, настоящий сын пана Радцига, обещавший пану Ганушу убедиться, что строптивый племянник не заблудится по дороге на собственную свадьбу. В этом состоял долг Индржиха — проследить, чтобы пан Ян не наделал дел, наставить на путь истинный, применить все свое красноречие и уговорить вернуться в Ратае.
Простое и понятное поручение, любой бы исполнил его в точности, но, к сожалению, Индржих не был всего лишь оруженосцем пана Птачека.
— В темноте свернешь себе шею или нарвешься на лихих людей, — ответил он. — Ты же не вор какой, чтобы ночью бежать.
— Думаешь, я позволю…
— Дождись, пока рассветет, — перебил его Индржих. — Я поеду с тобой.
Ян неверяще вытаращился на него, брови сошлись на переносице, на лице мелькнула отчаянная надежда — и исчезла. Он покачал головой, отступая на шаг, отвернулся к окну.
— Не нужно. Я не звал тебя с тобой — и не стану. Бог знает, куда меня занесет, может выйти, голову с плеч мне снимут за следующим же поворотом.
Он прошел к кровати, опустился на край, устало сгорбившись, и Индржих, глядя на бессильно поникшие плечи, вдруг понял отчетливо: если надавить, можно попытаться убедить его бросить отчаянную затею. При всей своей показной уверенности Ян колебался — да и кто бы не стал в такой ситуации? Это не какое-то паломничество длиною в несколько лет; раз уехав, он вряд ли сумеет возвратиться.
Нужно было нажать сейчас, ковать, пока горячо, и тогда назавтра они покинут Кутну, повернут в сторону Ратае и никогда не вспомнят об этом разговоре.
— Если ты поедешь со мной, — вновь заговорил Ян, — Гануш проклянет тебя, и все прочие тоже. Что скажет пан Радциг, ты подумал? Я буду взбалмошным мальчишкой, которому взбрело в голову убежать, но ты станешь тем, кого они обвинят в этом побеге.
Очевидно, гнев падет на Индржиха, которого Гануш — в силу ли подчиненного положения оруженосца или по другой причине — считал куда более ответственным, чем ветреного племянника.
— Ты ведь не сможешь вернуться, обратной дороги не будет. Тебе не жаль? — Ян вдруг поднял голову, брови изломились: пытался придумать какие-то доводы, чтобы заставить Индржиха отступиться. — У тебя руки золотые, Индро. Нашел бы работу в кузнице или еще где, может, до сотника бы дослужился. Гануш, конечно, поворчит сначала, что ты не сумел меня удержать, но потом смирится, забудет. Скажешь, я напал на тебя или сбежал ночью, а утром и след простыл. Вернешься к своей Терезе, женишься…
Он продолжал что-то говорить, потом, не выдержав, вскочил, замельтешил по комнате, наворачивая круги. Индржих следил за ним краем глаза, не прислушиваясь к словам, — смысла в них было немного. Вся жизнь Индржиха с тех пор, как он попал к пану, принадлежала Яну; так сложилось, так вышло само собой, и жалеть о том бессмысленно — никто ведь не станет жаловаться, что солнце встает на востоке.
— Куда ты пойдешь, туда и я пойду.
Ян обернулся, лицо исказилось отчаянием: как же сильно пану хотелось просто закрыть глаза и кивнуть, но совесть, в наличии которой Индржих иногда сомневался, не давала ему смириться и потащить другого за собой в темный лес. В этом они были похожи — та же совесть не позволяла Индржиху отпустить Яна одного.
А сострадание, сочувствие к уготованной тому судьбе — плюнуть на все и заставить вернуться в Ратае.
— Отдохни, — тихо сказал Индржих и прошел к двери. — Мы выезжаем на рассвете.
Сивка, застоявшаяся в конюшне, визиту хозяина обрадовалась, попыталась прихватить Индржиха за плечо, но соизволила перевести внимание на предложенное яблоко. Ян, возившийся рядом со своей лошадью, молчал, и Индржих его не трогал, справедливо полагая, что попытками расшевелить сделает лишь хуже. Что толку спрашивать, уверен ли Ян, не передумал ли бежать?
Стражники на воротах, сонные и ленивые, даже головы не повернули: двое путников, покидающих город, их не заинтересовали. Едва шпили Кутна-Горы остались позади, Ян придержал лошадь, остановился на холме, обернулся, разглядывая залитые солнцем крыши.
— Не верю, что вправду это делаю, — с нервным смешком признался он. — Ребенком я часто мечтал: возьму и убегу куда-нибудь далеко, где меня никто не найдет. Мир посмотрю, поборюсь с драконами и химерами…
Драконы и химеры, о которых раздумывал маленький Ян Птачек, действительно существовали — правда, выглядели не так, как рисовали их в ученых книгах. Драконом звался голод, химерой оказалась бедность, а рядом с ними из темноты выглядывали чудища поменьше: холод, грязь и дождь.
Как и ожидалось, к побегу Ян не подготовился. Выданных ему Ганушем грошей сохранилось чуть меньше половины: в Кутне он не стеснял себя в тратах — зачем, если в Ратае денег столько, что на три жизни вперед хватит? Сейчас в кошеле сиротливо звякали монетки, оставшиеся после покупки корма для лошадей и жидкой похлебки для людей, и чем быстрее иссякали деньги, тем тревожнее становилось на душе у Индржиха.
Он не верил, что они пробудут в бегах хотя бы две недели.
Уже на третьем постоялом дворе хозяин с бычьей шеей и маленькими, налитыми кровью глазками на вопрос о комнатах скривился и качнул головой.
— Свободных нет, — буркнул он. — Коли найдете место и заплатите, можете на лавке в зале прилечь.
В его взгляде Индржих прочел неприкрытое сомнение, что в кошеле у гостей есть хотя бы грошик: картину оба являли не самую обнадеживающую, с них текло в три ручья, заляпанные грязью плащи напоминали тряпки.
— Нам нужны ужин и горячая вода, — бросил Ян. — И овес для лошадей.
— Ужин, положим, отыщется, и корма отсыплю, — фыркнул хозяин. — А горячая вода — вон, речка недалече, может, с лета не успела остыть.
И удалился, посмеиваясь собственной шутке.
Еду, однако, им все же принесли: две миски безвкусной похлебки, немедленно напомнившей о Сухдоле, по кружке дешевого горького пива и кусок зачерствевшего хлеба. Ян, ковыряющийся в миске, едва ли съел половину — вряд ли в прошлом представлял, что притронется к подобной пище. Одно дело осажденная крепость, там все равны, негде достать колбáсы с окороками, и совсем другое — добровольно избрать такую судьбу.
— Ешь, — попытался Индржих, — лучше ничего не найдем.
— Не хочу.
Мокрый, дрожащий от холода и унижения пан Ян Птачек, наследник Ратае, сидел за засаленным столом на постоялом дворе где-то у черта на рогах, и ему нечем было заплатить за приличный ужин. Хозяин, который, наверное, и читать-то не умел, смеялся над ним, и Ян не мог даже назвать свое имя — оно больше ничего не значило.
Ночью Индржих проснулся от шороха: Ян, лежавший на соседней лавке, прокрался куда-то в дальний угол зала. Там на стене висела прекрасная лютня, гордость хозяина, хоть по его виду и не скажешь, что он вообще понимал, с какого края за нее браться. Бесшумно пододвинув стоящий рядом табурет, Ян забрался на него и осторожно снял инструмент с креплений, помедлил, постояв немного, и так же тихо вернулся обратно, осторожно обернув лютню собственным плащом. Стоило, конечно, сказать ему, что хозяин может подняться раньше и заметить пропажу, тогда проблем не оберешься; напомнить, что воровство — грех великий, негоже так обходиться с человеком, который все равно предоставил им место для ночлега. Но Ян, обиженный и оскорбленный, решил поквитаться за пережитое унижение, и кто такой Индржих, чтобы учить его жизни?
Уехали они затемно, перед рассветом, и Ян, сидя в седле, задумчиво теребил струны, пользуясь тем, что дождь наконец-то прекратился.
— Не забудь на следующей исповеди рассказать о содеянном, — вздохнул Индржих.
— Добавлю в список совершенных грехов. И потом, — Ян пожал плечами, — будем считать, я взял в долг и верну когда-нибудь после. Бог заповедовал делиться.
Индржих закатил глаза, но спорить с ним не стал: чуяло сердце, нарушить заповеди им придется снова, и не раз.
Деньги закончились довольно быстро, и Ян хмурился все больше: привык питаться досыта и спать в мягких постелях, но чаще ночевать им приходилось где попало. Один раз сердобольная вдова пустила их в амбар взамен на подлатанную крышу, в другой раз Индржиху несказанно повезло наткнуться на корчму, где разгружали мешки с телеги, и за пару грошей договориться о работе. Но удача, переменчивая, как капризная девица, то и дело разворачивалась к ним спиной: где бы Индржих ни спрашивал, работы не было, на мельницах и полях трудились свои батраки, торговые обозы давно отправились в путь, чтобы успеть до зимы, и охрану уже наняли. Если так пойдет дальше, придется что-то продавать, чтобы не сдохнуть от голода, и пожитков у них было не так много: оружие да кони. Вдобавок ко всему Янова лошадь захромала, нужно было перековать, а где раздобыть денег на новые подковы?
На очередной постоялый двор они въехали под вечер, и Индржих, спешившись, устало потрепал Сивку по шее.
— Грошей хватит либо на кровать, либо на еду, — вздохнул он. — Можно попробовать уговорить хозяина отработать постой — или искать стоянку в лесу.
Ян глянул на унылую хмарь вокруг, явно не вдохновившись идеей провести ночь на свежем воздухе.
— Я потолкую, подожди пока здесь, — бросил он и скрылся внутри.
В способности Яна к переговорам верилось с трудом, но Индржих слишком устал, чтобы спорить. Кто знает, вдруг и правда выйдет что-то путное? Разгрузку какой-нибудь телеги или колку дров вполне можно пережить, не такая и сложная работа, муторная, правда, и спина потом отвалится — зато сегодня поспят в тепле, а если повезет, поедят горячего.
Ждать пришлось недолго, вскоре дверь отворилась и Ян появился на пороге, сияющий, как новенький грошик:
— Тащи сумки, Индро! Лошадей оставь, мальчишка хозяйский займется, покормит.
Внутри оказалось тепло и шумно, Ян, поманив пальцем, указал Индржиху на дальний стол, чуть ли не единственный свободный в зале. Почти сразу девчонка плюхнула на стол миску: присмотревшись, Индржих различил сиротливо плавающие среди овощей кусочки мяса. Ян за стол не пошел, вместо этого с лютней в руках пробрался в центр, тронул струны, откашлялся и запел.
Никогда до того Индржиху не приходилось слышать, как он поет, не считая единственного ужасного случая в камере Тросок, который Индржих предпочитал не вспоминать. Как-то после Сухдола, употребив достаточное количество вина, Ян признался: в детстве Гануш рявкнул, дескать, панич не поет, а будто кошку за хвост тянет, извлекая из нее безумные вопли. Любое желание блеснуть талантом перед людьми у Яна с тех пор как отрезало.
Вряд ли он решился бы и сейчас, но судьба, как Индржих успел убедиться, была той еще тварью, играющей жульническими костями.
В слова Индржих почти не вслушивался — что-то о девице, ждущей любимого после битвы. Песни обычно заканчивались трагично, на то и расчет: расчувствовавшаяся публика, утирая скупую слезу, бросит монетку-другую. Примерно так и вышло, ближе к концу песни девица получила вести, что милый пал в сражении, вышла к широкой речке и с горя утопилась. Ян, глотнув пива из поднесенной кружки, довольно поклонился и заиграл снова. Все время в Кутна-Горе он напоминал тень себя прежнего, птичку с подрезанными крылышками, запертую в золотой клетке. Там у Яна были деньги, имя и положение, невеста и Ратае в придачу; здесь же он сидел, постукивая в такт ногой с заштопанной на колене дырой, растрепанный и исхудавший, с отросшими, завивающимися от сырости волосами и легкой щетиной — и выглядел совсем другим, сбросив с плеч непосильную тяжесть жизни, оказавшейся не для него.
Смотреть на него было горько — разве так должна была сложиться его судьба?
Пана Птачека ждали богатые покои и хорошенькая жена, пара миловидных детишек, а после — какая-нибудь война, где он сложил бы буйную голову, чтобы упокоиться в фамильной усыпальнице. Не раз и не два за весь их путь Индржих думал, что ошибся: нельзя было позволять Яну бежать, ну что хорошего из того вышло? Деньги кончились, осень плавно поворачивает к зиме, ни работы, ни жилья, одна бесконечная дорога, лентой убегающая вперед. На любые осторожные расспросы, куда они едут, Ян отмахивался, лишь один раз сказал, как отрезал: «На восток». Добиться от него чего-то более осмысленного не удавалось: Ян, как беспокойный зверь, наконец-то вкусивший свободы, бежал от себя и прошлой жизни, несся без цели и смысла, гонимый потребностью убраться как можно дальше.
Подняв голову, Ян тронул струны, взглядом нашел Индржиха, улыбнулся краем рта — жалкая была улыбка, блеклая и фальшивая.
Не для него были прокопченные залы постоялых дворов и жесткие кровати, Яну Птачеку полагались шелк и парча вместо истрепанных одежд, боевой жеребец, а не захромавшая лошадь. Куда они пойдут, есть ли вообще конец у этого пути — или так и будут скитаться, пока не наткнутся на разбойничий отряд, соблазнившийся скудными пожитками путников?
К столу Ян вернулся через два часа, уставший и довольный, с жадностью накинулся на еду. Глядя на него, Индржих впервые с того дня, когда они оставили позади Кутна-Гору, подумал: возможно, у них и правда что-то получится. Умер Ян Птачек, пан из далекого Ратае, вместо него появился просто Ян, певец и мечник, и в глазах у него наконец загорелся огонек.
— Ну, как тебе? — поинтересовался Ян, довольно жмурясь.
— Неплохо, — признал Индржих. — Смотри не заделайся менестрелем — иначе мне-то что делать? Лютней я разве по голове зарядить могу.
Ян рассмеялся, легонько стукнул кружкой по столу.
— Ты, мой верный друг, будешь следить, чтобы недовольные крестьяне, не уразумевшие красоты моих песен, не разбили мне инструмент. — Он глотнул пива, со вздохом прикрыл глаза: — Ладно, хозяин обещал накинуть монеток, если останусь на часик-другой, уж больно жене его песни полюбились. Иди отдыхай, Индро, наша комната на втором этаже справа от лестницы.
Мысль оставить Яна одного казалась кощунственной: как уйти, вдруг что-нибудь случится? Ян, улыбаясь, повторял, что дорога уравняла их, стерла титулы и происхождение, а хлещущие почти без перерыва дожди размыли их окончательно, но для Индржиха он оставался паном из Пиркштайна и останется им до конца. Если подумать, была в этом горькая ирония: шляхтич без сюзерена, пан без замка — зато с оруженосцем.
— Индро, иди, — Ян протянул руку, ободряюще сжал ладонь. — Ты и так еле на ногах стоишь. Все будет в порядке.
Его правоту Индржих признал бы разве что под пытками. Выматывающее путешествие без цели и отдыха убивало вернее вражеской стрелы, а вслед за душой, охваченной греховным унынием, страдало отупевшее от усталости, измученное тело. Сейчас Индржих все бы отдал за один денек, чтобы просто поваляться в постели и взять перерыв. Но если ему, привыкшему к труду и тяготам, нелегко, то каково Яну? Со вздохом Индржих поднялся: ладно, может, в этот раз Ян в драку не полезет, споет немного и тоже потащится спать. Завтра опять рано вставать, куда-то ехать, что-то делать…
На лестнице он обернулся через плечо. Ян вернулся на прежнее место, настраивал лютню, о чем-то весело трещал с хозяином, спокойный и почти умиротворенный. Теперь у него не было высокого замка с крепкими стенами, россыпи сверкающих грошей в кошеле и невесты, ждущей у алтаря; только лютня и песни, горячий очаг за спиной, скудная еда за столом, кружка пива, крыша над головой — любая, какая найдется.
Были меч, лошадь и Индржих — может быть, этого хватит, чтобы одолеть драконов и химер.
Дорога размякла, ехать приходилось медленнее, ночевать — где придется: иногда им везло и Яну удавалось подсобрать монеток своими выступлениями, а Индржиху — справить мелкую работенку, что-то починить или наколоть дрова, подменить заболевшего охранника в корчме. Но чем меньше была деревенька, тем призрачнее становились шансы отыскать работу.
— И почему, скажи, друг мой, во всех балладах и легендах, стоит рыцарю куда-то поехать, светит солнышко и поют птички? — буркнул Ян, пытаясь просушить промокший плащ. — Этак я скоро стану рыбой и отращу плавники, если чертовы дожди не прекратятся.
Купца Мстислава они встретили через неделю. Обоз попался им на дороге, застрявший колесами в грязи, и люди копошились вокруг, как муравьи. Одни выкладывали товары, отволакивая от раскисшего тракта на траву, где было чуть посуше, другие безуспешно старались вытолкать завязшую телегу. Купец, руководивший действиями, появлению двух вооруженных мужчин обрадовался не слишком. Оно и неудивительно: Ян, совсем растрепанный после двух ночевок в лесу, завернутый в плащ, похвастаться мог разве что лютней, а Индржих, отпустивший бородку и усы, широкоплечий и молчаливый, на приличного человека, с которым стоило разговаривать, походил еще меньше. От помощи, впрочем, купец отказываться не стал, а после предложил разделить вечернюю трапезу: смеркалось, до ближайшего постоялого двора с учетом задержки добраться бы не успели.
Мстислав ехал с товаром на восток, и охраны у него было всего трое парней: двое поляков-близнецов, говоривших на такой смеси языков, что от зависти удавился бы любой толмач, и какой-то венгр, которого в обозе ласково звали Зубик. На вопрос о происхождении прозвища тот мрачно улыбнулся, показывая дыру на месте одного из передних зубов.
— В драку неудачно полез, — пояснил Мстислав. — Вы, значит, работу ищете? Места здесь лихие, пара лишних рук мне не помешает. Плачу немного, еды и овса лошадям обеспечу.
Ян на безмолвный вопрос Индржиха лишь плечами пожал: почему бы и нет, неведомый «восток», куда его так тянуло, был в той же стороне.
Дорога с купцом легче не стала, зато пропала вечная необходимость раздумывать, что жрать следующим вечером. Впервые за долгое время Индржих засыпал и просыпался, не подсчитывая в уме остатки грошей, и гладил Сивку, не чувствуя угрызений совести, что однажды ее придется продать ради монет, которые обеспечат им несколько сытых дней. Ян, сидя вечерами у костра, доставал лютню, развлекая Мстислава и охрану песнями, в иные дни рассказывал, сильно привирая и переиначивая имена, истории из прошлого. Забавно было слушать собственные приключения в чужом исполнении: Тальмберк и Враник, Троски, Небаков, Сухдол. У костра оживали те, кого больше не было рядом, смотрели из пламени Жижка и Катерина, провожавшие тогда Индржиха с Яном в Кутна-Гору, пан Радциг с улыбкой протягивал свой меч, под раскатистый хохот Черта распевал свои непонятные песни Комар.
От той жизни не осталось ничего, кроме воспоминаний, тоненькими ниточками соединявших былое с настоящим; от прошлой жизни у Индржиха были меч, Сивка и Ян — Барбоса Индржих в Кутна-Гору с собой не взял.
Они забрались так далеко от дома, что привычная речь давно сменилась незнакомым говором. Однажды на постоялом дворе Ян вдруг услышал обрывок чужого разговора о Праге, помрачнел и весь вечер сидел молча, уставившись в кружку.
— Ты жалеешь? — все же спросил Индржих.
Знал, что правды Ян не скажет все равно, сам втянул их обоих в это безумное путешествие без конца и края.
— Нет, — отозвался Ян, не поднимая головы. — По крайней мере, я свободен.
С ним вообще творилось что-то странное.
Чаще всего он был весел и говорлив, без труда находил общий язык с обозной стражей, болтал то с поляками, чудом разбирая их речь, то со смурным, нелюдимым Зубиком. Тот поначалу фыркал односложно, однако кто мог устоять перед обаянием Яна Птачека? Через несколько дней они вовсю обсуждали оружие, а на одной из стоянок стреляли на спор из лука. Звали и Индржиха, но тот, переусердствовавший в выталкивании телеги, мотнул головой: плечи и спина до сих пор ныли, нечего напрягать попусту. Ян улыбнулся, подхватил лук и без труда расстрелял пень, служивший им вместо мишени.
В другие дни он замыкался в себе, мог с утра до вечера проехать молча, по сторонам не смотрел, погруженный в собственные мысли. Индржих к нему не лез — опять же, была и его доля вины, что не настоял на своем и позволил сбежать. Надо было плюнуть на все, схватить пана в охапку и забрать в Ратае: неужели кочевая жизнь без дома и семьи могла быть лучше родного замка и нелюбимой, но все-таки жены? Он смотрел на одичавшего, свободного Яна и все меньше узнавал в нем пана Птачека из Пиркштайна, с которым когда-то начинал свои приключения. Исчез принаряженный шляхтич, вместо него появился молодой мужчина с цепкими колючими глазами и песнями, заставлявшими людей плакать.
— А дальше-то куда? — спросил Мстислав, когда они укрылись от дождя на одиноком постоялом дворе неподалеку от тракта. — Дороги скоро размоет к черту, все одно не проедешь, и снег выпадет. На зимовку надо где-нибудь встать…
— На восток, — привычно отозвался Ян.
Индржих, про этот «восток» слышавший невообразимое количество раз, давно начал подозревать, что в конце пути их точно ждет хотя бы Святой Грааль. Мстислав фыркнул, погладил бороду, отпил из кружки, постукивая пальцами по столу.
— За поляками земли литвинов, Янек, дальше русы живут. Можно на юг пойти, коли хочется, осесть, где потеплее. Так куда собрался, или секрет какой?
— В Новгород.
Мстислав, не сдержавшись, крякнул, Зубик, поднявший голову от кружки, уставился на Яна, как на умалишенного. Индржих нахмурился: про русов он слышал, конечно, но и представить не мог, что Яна понесет туда, — зачем? Можно было остаться поближе, вряд ли Гануш стал бы искать племянника, Индржих вообще был уверен, что для остальных и панич, и его оруженосец давно мертвы.
— Это ж, считай, край света, — протянул Мстислав. — Вы хоть знаете, сколько туда ехать?
Ян не ответил, купец покачал головой, однако расспрашивать дальше не стал. Разговор плавно перетек на другие темы, кружки пустели и наполнялись снова, Индржих пил меньше всех, прихлебывал для виду и разглядывал Яна.
Красивый он был, повезло Йитке, что не видела жениха, — плакала бы горькими слезами, что ей не достался.
Вроде бы и не было в нем ничего особенного, да и Индржих в мужской красоте понимал не то чтобы много. Лицо приятное, да, девицам весьма нравилось, хотя Индржих назвал бы его обычным, — возможно, чуть привлекательным. Но стоило Яну улыбнуться — все менялось, и сейчас он улыбался: свет очага падал на него сбоку, отросшие волосы казались золотистыми, дрожали ресницы, когда он смеялся. Таким — почти таким — Индржих давным-давно видел его в Ратае, отправившись с паном на их первую совместную охоту. Мог ли кто-то из них тогда подумать, где они окажутся всего через несколько месяцев? Там Ян тоже смеялся, не зная, что ждет впереди.
От вина или спокойного тихого вечера Ян светился, иначе и не скажешь. Он обнимал лютню, с которой успел сродниться, мурлыкал себе под нос какой-то простенький мотивчик — снова о дороге, — и в груди у Индржиха ворочался тяжелый камень. Боль была его старой знакомой, Индржих привык к ней: греховная, неправильная; отец в детстве говорил, боль учит — не трогать горячее, не хвататься за лезвие ножа, но чему его могла научить эта боль?
Не смотреть.
Исполнять свой долг, пусть Ян больше не был ни наследником Ратае, ни паном из Пиркштайна, — в тех землях, по которым они ехали, это не имело никакого значения. Беречь его, не думая ни о чем, сделать так, чтобы Ян не пожалел о принятом однажды решении, давить все прочее: эмоции и чувства Индржиху здесь не помогут. Но сегодня Ян сидел близко, улыбался, и уговаривать себя отвернуться было сложнее. Грех всегда подбирается незаметно, вползает в душу, как туман поутру поднимается вдоль реки. Священник говорил, молитвы прогоняют дурные помыслы, — правда, Индржих в последнее время предпочитал молиться о вещах попроще, о приличном ночлеге и миске чего-нибудь горячего.
Ян, кажется, спать не собирался, смеялся о чем-то с Зубиком: сколько они выпили на каждого, три, четыре кружки? Сидеть напротив него было тяжело, видеть чужую мимолетную радость — горько, и Индржих поднялся, намереваясь пойти лечь: завтра ведь снова в путь. Ян внезапно догнал его на лестнице, позабыв в зале лютню, споткнулся на ступеньке, охнув, и завалился на Индржиха, едва успевшего поймать его за локоть. Убедившись, что пан обрел устойчивое положение, Индржих разжал руку, однако Ян и не подумал отстраниться. Лицо его оказалось близко, и пан, подсвеченный снизу, на миг показался Индржиху ангелом — если бы только ангел мог быть воплощением греха.
— Индро.
Качнувшись, Ян закинул руки ему на плечи и неловко ткнул губами в уголок рта.
Чем-то нормальным это назвать язык бы не повернулся: Индржих, застывший на лестнице, Ян, повисший на нем, оплетающий собой, как лоза обвивает дерево, покрывающий поцелуями щеки и подбородок. Вжавшись спиной в стену, Индржих позволял целовать себя, прикрыл глаза: все равно это не более чем морок. Ян был повсюду, дыхание опаляло скулу, пальцы стискивали плечи, он шептал и шептал, неразборчиво повторял что-то, и в шепоте Индржиху чудилось собственное имя.
Морок это был, и ничего, кроме него.
Руки, привыкшие к мечу и молоту, а теперь все больше таскавшие мешки и дрова, безвольно повисли вдоль тела, ладони подрагивали. Индржих хотел — хотел! — обнять его, прикоснуться, но вместо того застыл столбом, и в голове стучало: грех, он не понимает, что творит, нельзя поощрять его. Чужие губы снова спустились к уголку рта, дотронулись нежно, умоляя раскрыться, и Ян прижался ближе, на мгновение прихватил нижнюю губу Индржиха своими, прикусил легонько, провел по ней языком. Индржих не ответил — не успел, опустошенный и ошеломленный, и время вышло. Ян выдохнул, распахнул шальные огромные глаза, в которых плескался настоящий ужас, и отшатнулся, едва не оступившись на лестнице.
— Индро, — снова выдохнул он, прижал ладонь к своим губам, отступил на шаг, пока не наткнулся спиной на перила. — Индро, прости, я… Прости, господи, забудь. Не знаю, что на меня нашло.
И, развернувшись, взлетел по ступенькам; вдалеке хлопнула дверь комнаты, и все стихло.
Привалившись к стене, Индржих тупо глядел в пустоту; повторяя жест Яна, дотронулся до губ, зажмурился, не понимая: что это было, зачем? Присев на ступеньку, он выдохнул, стараясь успокоиться: все можно объяснить, не нужно гнать лошадей. Ян был пьян, он устал, они в дороге несколько недель, просто вечер сегодня неплохой, вино приличное — да и не от хорошей жизни Ян полез целоваться. Рядом никого из прошлого, один Индржих, едут они вдали от нажитых мест: мыльщиц нет, а если бы и были — денег на развлечения все равно не найдется, вот Ян и потянулся к нему. Один порыв ничего не значит, и эти слова после — сам ведь осознал, что ошибся.
Нельзя принимать близко к сердцу, лучшим решением будет переступить и идти дальше. Они сделали свой выбор, каждый из них: Ян решил сбежать, Индржих — не препятствовать ему и последовать за ним. На чужой земле Индржих — его единственная опора, они должны держаться вместе, и не следует питать ложные надежды. Он считал себя другом Яна, теперь точно единственным, и ничего другого между ними нет и не может быть.
Ян ведь сказал ему: забудь.
Сказать легко, сделать невозможно, Индржих будет молчать, прятать глаза, но куда бежать от своей памяти? Морок или нет, воспоминание навсегда останется с ним.
Утром Ян спустился позже всех, бледный и притихший. На Индржиха он смотрел мельком, улыбался слабо, на расспросы отмахнулся, что голова мутная, — вино, вероятно, было поганое. Индржих вышел, не дожидаясь конца трапезы, надо было седлать лошадей, проверить поклажу и готовиться к выезду.
С Мстиславом они расстались через несколько дней: на развилке купец с обозом свернул на юг, неохотно махнул рукой в сторону другого пути — там лежали глухие леса, о которых он говорил мало и с видимым неудовольствием. Расплатился он честно, как уговаривались; расщедрившись, даже добавил немного снеди: понравились ему Яновы песни.
— Новгород там, — указал он. — Проедете через дикие места, но потом селения и деревни начнутся. Держитесь тракта и без нужды с него не сворачивайте. Даст Бог, выберетесь, куда вам нужно.
Близнецы-поляки наперебой залопотали, прощаясь; Зубик хлопнул Яна по плечу, ощерился Индржиху в подобии улыбки, и обоз двинулся своей дорогой. После времени, проведенного в чужой компании, странно было вновь оставаться вдвоем; после поцелуя и вовсе не хотелось быть с Яном наедине.
Индржих, помолившись, двинулся по дороге первым, Ян за ним, и лютня его молчала.
Тракт, о котором говорил им Мстислав, и впрямь был ненаезженным, чем дальше они забирались, тем ниже к земле склоняли ветки деревья и кусты. На следующий же день дорога уткнулась в реку: широкая, она быстро несла темную, коричневую воду, питаясь с ближайших болот, пенилась в водоворотах, стремительно увлекая вниз по течению щепки и листья. Мост через нее обвалился, у берега торчали лишь несколько покосившихся столбов с обломками прогнивших досок.
— Поищем, где перейти, — бросил Индржих. — Тут глубоковато будет.
Они направились вдоль берега, ведя лошадей в поводу, огибая густую растительность. Удача улыбнулась им через час, река заметно обмелела, и сквозь толщу воды можно было разглядеть каменисто-песчаное дно. Сивка перебралась спокойно, Янова кобыла зафыркала, дернулась, и ему пришлось успокаивать ее прямо посреди реки. Лес на этом берегу был гуще, подступал к берегу, и никаких следов тропы видно не было.
— Если пойдем наискось, чтобы не возвращаться к мосту, срежем, — предложил Ян.
Индржих вместо ответа кивнул: идея потратить вдвое больше времени, чтобы доползти до обрушенного моста, а оттуда уже искать дорогу, его тоже привлекала не сильно. Блеклое солнце стояло высоко, света хватит, чтобы понять, куда двигаться, и, приметив, в какой стороне должен быть тракт, Индржих вошел в лес.
Позже, раздумывая, какой черт дернул его согласиться, он не мог найти здравого ответа. В лесу время текло иначе, они брели и брели, но ни тракта, ни хотя бы захудалой тропы так и не появилось. Одна, больше похожая на звериную, увела их глубже, вильнула и просто оборвалась: была — и кончилась у кустов. Индржих искал хоть какие-то следы, но лесная земля везде была одинакова, усыпанная хвоей и листьями, тут и там перестеленная зеленым мхом. Лес смыкался вокруг них, безмолвный и мертвый, совсем чужой, непохожий на привычный Индржиху: не шелестел в кронах ветер, не было ни знака, ни хоть малюсенькой зарубки на дереве, говорящей, что здесь когда-то проходил человек. Под ногами влажно чавкала земля, и совсем скоро они вышли к болотам. Зеленые кочки перемежались кривыми высохшими стволами, в который раз Индржих подивился: как дерево может засохнуть, если растет в воде? Насколько хватало глаз, справа и слева тянулся столь же однообразный унылый вид, скорчившиеся в агонии дохлые елочки и редкие вкрапления пожухлых кустиков.
— Обойдем? — нерешительно спросил Ян.
Всю дорогу он молчал, Индржих подозревал, пан винил себя, что придумал срезать путь, потому, мол, и заблудились. Как бы там ни было, виноватыми вышли оба — кто мешал Индржиху настоять и заставить вернуться к разрушенному мосту? Река бы всяко лучше вывела, но нет, понадеялся на солнце, скрывшееся за тучами, едва они забрались поглубже.
— Смотри, — указал он, — здесь можно пройти. Явно не медведь настелил.
Через болото вилась незаметная с первого взгляда тропинка, и уложенные на ней полусгнившие доски, наполовину пожранные мхом, убегали дальше в топи. Осторожно наступив на первую доску, Индржих крепко взял Сивку под уздцы и повел вперед. Мох жадно обхватывал ноги, норовя зажевать обувку, где-то в стороне крикнула птица, и от гнетущего чувства, что за ними наблюдают, Индржиху стало не по себе. Кого понесет в эти места? Зверь здесь не ходит, незачем, и медведи, о которых предупреждал их Зубик, давно обглодали летние дары леса: ничего не осталось, тут и там торчали голые кустики черники, да кое-где квасилась на кочках ягода-другая клюквы.
Когда дорожка вывела их к краю болота, был уже поздний вечер. Оказавшись на твердой земле, Индржих, не сдержавшись, перекрестился, помолился коротко: Господь подсобил, не заплутали. Небо над головой было низкое, затянутое темной пеленой облаков, не пропускавшей звездный свет, только вдалеке игриво выглядывала из-за частокола елей круглая желтая луна.
— Господи, ну и места, — с чувством выдохнул Ян. — Как знал, нечего было в леса лезть, прошли бы вдоль реки — выскочили бы прямиком к тракту…
Глухое раздражение унять получилось не сразу: так и подмывало развернуться, огрызнуться с вопросом, что ж тогда Яну взбрело в голову «срезать»? Срезали дай бог, теперь поди пойми, в какой они стороне, может статься, вообще круг сделали — целый день, считай, упустили, потратили на бесплодные шатания.
— Пойдем, надо ночлег какой сообразить. Запалим костер, нарежем лапник — хоть бы дождя не было, — проворчал Индржих, натянул повод, вынуждая Сивку сдвинуться с места.
Что толку ругаться на Яна или обижаться, коли у Индржиха тоже разума не хватило покумекать: дурная идея — в незнакомом лесу как у себя дома расхаживать? Вот и пожинают теперь… Ладно, с утра по солнцу определят, куда идти, может, хоть общее направление выбрали верно.
— Эй, Индро! Гляди, что там.
Дом вырос как из-под земли, Индржих готов был поклясться, минуту назад не было в той стороне ничего, но огонек, судя по восклицанию Яна, они видели оба — значит, не показалось. Дом это был самый настоящий, огромный, стоящий на добротных, вбитых в землю сваях, с резными наличниками на окнах и узорным коньком на крыше. Покосившийся забор вряд ли мог защитить хоть от кого-то, а весело скалящийся с калитки череп с рогами наверняка был призван отгонять скорее злые силы, чем случайных путников. Ян выдвинулся вперед, хотя Индржих видел: не по себе ему было, и одинокое жилище на болотах меньше всего вызывало желание проверить, кто поселился внутри.
Из трубы полз дымок, маленькие окошки приветливо светились желтым, но по спине все равно пробежали мурашки — кому вообще придет в голову жить в таком месте?
— Может, постучим? — тихо предложил Ян.
Индржих, оставив Сивку, поднялся по лесенке к двери, помедлил, переводя дух, и нерешительно стукнул. За дверью звякнуло, и старческий голос ответил:
— Заходи, кузнец, и певца своего веди — нечего на пороге торчать. Лошадок у забора оставь, не денутся никуда.
Ян переглянулся с Индржихом, и тот лишь пожал плечами: черт его разберет, откуда хозяйка знала, кто они такие, но они оба устали, заблудились, им нужно отдохнуть, а выяснить детали можно и потом. Почти все пространство в доме занимала огромная печь до потолка, от которой по комнатушке волнами расходился жар. Только сейчас Индржих понял, как замерз и проголодался: долгое скитание по болотам измотало его, выпило все силы, и теперь, стоя в тепле, он осоловело моргал, пытаясь рассмотреть убранство.
Вдоль стен тянулись лавки, пол был застелен цветными половиками, связанными из обрывков тряпиц. Стоявший в дальнем конце стол, украшенный скатертью, манил к себе глиняными мисками и пирогом, накрытым вышитым полотенцем. С потолка тут и там свисали пучки засушенных трав, огромный сундук в углу соседствовал с кадушкой. Хозяйка восседала у печи на косоногом табурете и разглядывала гостей. Возраст ее Индржих так и не понял: чем-то она напомнила Божену, глаза, лишенные старческой белесой пелены, голубые, как родниковая вода, светлые почти до прозрачности, впились Индржиху в лицо. Голова у нее была обернута повязанным под подбородком платком, и из-под него надо лбом выбивались белые, как пух, волосы.
— Коников-то привязали? — Голос у бабки был низкий, грудной. — Тут медведь летом шастал, но к дому близко не подходит, отпугивают его травки… Смотрю, долго таскались кругами, проголодались, поди? Садитесь, потом решим, чем за постой платить будете.
Как ни хотелось Индржиху, наплевав на приличия, броситься к столу и умять кусок пирога, он заставил себя остаться на месте. Жизнь в дороге крепко вбила ему в голову: сначала надо договориться о плате, потом все остальное.
— Денег у нас не так много, — начал он. — Но я могу по дому помочь, дров наколоть или воды натаскать, посмотреть, если крыша где просела…
— Я тебе спою и сыграю, хозяйка, — широко улыбнувшись, перебил его Ян. — По вечерам наверняка тихо здесь одной. Как звать тебя?
— Ядвига я, — усмехнулась бабка, пересаживаясь к столу. — Что же, пой, коли хочешь, а кузнец твой завтра поленницей займется…
Ян охотно кивнул и шагнул к столу, но Индржих, сглатывая слюну, скопившуюся во рту, стоило Ядвиге убрать полотенце с пирога, не двинулся с места.
— Лошадей бы устроить, — пробормотал он. — Есть чего им дать?
— В сараюшке глянь, — отмахнулась Ядвига.
Ян, конечно же, никуда не пошел — впрочем, к его чести, с кислым лицом повернулся к Индржиху, но Индржих лишь головой качнул: ни к чему вдвоем на улице топтаться, один справится.
Он нашел в сарае мешок с овсом, доволок до стоящего рядом с забором корыта, кое-как расседлал обеих лошадей и насыпал им корма. Сивка ткнула головой Индржиху в плечо, и он рассеянно потрепал гриву, погладил шею, уставившись на череп, — от усталости показалось, зажглись в пустых глазницах желтые огоньки. Что-то тревожило, разум отказывался ухватывать детали: бабка угрозы не представляет, одной рукой переломить можно, а окромя ее тут никого нет. Темное пятно мелькнуло сбоку, и Индржих, развернувшись, почти дернул меч с пояса, потом, присмотревшись, с облегчением выругался: черный кот со светящимися в темноте глазами вспрыгнул на забор, уселся рядом с черепом, как на жердочке, и с любопытством уставился на Индржиха. Сочтя его, наверное, не слишком интересным, кот лениво поднял заднюю лапу и задумчиво провел по ней языком.
В избе Ян за это время успел переместиться к столу и вовсю налегал на кашу, одновременно откусывая от угрожающих размеров куска пирога. От запахов у Индржиха завыл желудок: Мстислав, конечно, кормить их не забывал, но с тех пор, как распрощались, Индржих ничего не ел.
— Садись, милок, совсем дохлый, кожа да кости, — фыркнула Ядвига. — И расскажите, куда путь держите.
Это Индржих без зазрения совести оставил на Яна и поскорее схватил деревянную ложку. Каша была самой простой, однако показалась ему манной небесной, пирог с яйцами и капустой исходил паром, недавно вытащенный из печи, как нарочно для гостей приготовленный. Ян, утоливший первый голод, попивал сбитень из кружки и беседовал с Ядвигой, Индржих же сосредоточился на еде: пан и без него прекрасно справится.
— Новгород, говоришь… Неблизко, но вы и так уже дальний путь проделали. Зачем тебе на восток?
Ян замялся, Индржих покосился на него: он тоже не мог понять, с чего Яна тянуло в ту сторону. Сбежав от пана Гануша, они могли выбрать любое направление — чем земли русов были лучше прочих?
— Не знаю, пани Ядвига. Нужно мне туда.
Убаюканный мелодичным голосом Яна, обстоятельно вещающего про Ратае, Индржих рассеянно подгладил запрыгнувшего на колени кота и на минутку прикрыл глаза. Пусть себе говорят, он немножко подремлет, а потом непременно скажет что-нибудь, Ян ведь ничего не понимает ни в дороге, ни в работе, а пани Ядвига, может, подскажет, куда податься…
— Эй.
Индржих с трудом открыл глаза: светильник на столе почти прогорел, Яна рядом не было, лишь Ядвига, накрывшая его ладонь своей.
— Устал, поди? — с понимающей улыбкой спросила она. — Иди приляг на полати, я тебе одеялко принесу.
Тело как одеревенело, но Индржих послушно поднялся, отполз к печи, сбросил башмаки и со вздохом облегчения забрался наверх, растянувшись во весь рост. Ядвига снизу подала ему одеяло, молча дотронулась до руки и отошла. Тепло было и хорошо, от забытого ощущения дома защемило в груди: когда-то в детстве матушка ночами сидела рядом с ним, когда он болел, — тот дом давным-давно сгорел, а где найти новый?
Он зажмурился, подтянул колени к груди и немедленно провалился в сон: ничего ему не снилось, ни хорошего, ни плохого.
Проснулся Индржих резко — что-то ползало у него по груди — и разлепил веки. Прямо на нем топтался черный кот, мурчал и елозил лапами, потом, потянувшись, одним махом спрыгнул с печи. Индржих повернул голову: внизу Ян и Ядвига снова сидели за столом, и кот забрался хозяйке на колени, свернулся клубочком.
— Хорошо поёшь, давно такого не слыхала — правда, песни у тебя все грустные. Дорога извела или сердце болит?
Ян не ответил, поднял кружку — и так понятно было, что не в дороге дело.
— Долго бежишь, — бросила Ядвига. — Думаешь, чем дальше забраться, тем легче станет? Не бывает так, сам знаешь — тогда зачем это все?
— Тяжело мне, пани Ядвига, — с усилием выдавил вдруг Ян, и у Индржиха дрожь пробежала по спине. — Я его с собой потащил, думал, лучшую судьбу предложу, а получилось…
— Не решай за других, мальчик, — сурово оборвала его Ядвига. — Чужая душа — потемки, нечего в нее лезть. Он за тобой по доброй воле пошел, чтобы все разделить поровну, и кто ты такой, чтобы за него думать?
Она завозилась, зашуршала чем-то и рассыпала по столу тонкие косточки.
— Смерть ждет тебя на востоке, и его тоже. Войдешь ты в Новгород, как хотел, там гибель свою и отыщешь.
— Когда? — тихо спросил Ян.
Ядвига рассмеялась, от сквозняка дрогнул огонек светильника, отбрасывая позади нее длинную угловатую тень.
— Кто ж тебе скажет? Много зим переменится, много разного будет, и радости, и горя… Если б все свою судьбу знали до последнего дня, жить было бы проще. Одно сказать могу: свой замок ты больше не увидишь. Волком выть станешь, во снах будешь возвращаться, но от дома ты отрекся — ищи новый.
— Он полюбит меня?
Заболело в груди, защемило, как заноза вошла: дурак он был, Ян Птачек, когда-то пан из Ратае, странствующий рыцарь с мечом и лютней, победитель драконов и химер.
— Ты ради него землю свою оставил, он за тобой пошел, не зная даже, есть ли конец у твоего пути, — какого еще знака ты ждешь?
Кот мяукнул, и Ядвига вдруг повернула голову, глянула прямо на Индржиха: глаза у нее светились. Он собирался сползти с печи к ним, что-то сказать, но изо рта не вырвалось ни звука, перед глазами потемнело, и последнее, что Индржих увидел, — черный кот спрыгнул с колен хозяйки и растворился в тенях. Тепло пропало, исчезли запахи пирога и трав, и голос Ядвиги, говорившей что-то, вдруг исказился, отразился от стен и зазвучал по-новому.
— Индро. Индро, просыпайся, слышишь?
Индржих открыл глаза.
Никакой печи не было, как и избы, вместо них тонули в полумраке стены комнаты и знакомый потолок. Сухдол, он в своей комнате в Сухдоле — как он сюда попал? Кто-то шевельнулся рядом, Индржих с трудом повернул голову и увидел склонившегося над ним Яна, сидящего на постели.
— Господи, ты до смерти всех перепугал! После битвы-то, как подкрепления подоспели, три дня валялся в бреду, все бормотал что-то и в себя не приходил. Черт сказал, ты не выкарабкаешься, а я ему нос разбил…
Он говорил и говорил, сбивался на шепот, вцепившись пальцами в ладонь Индржиха. Выглядел Ян — краше в гроб кладут, исхудавший и весь растрепанный, поросший щетиной, до ужаса, до дрожи похожий на того Яна, наследник Ратае, пан Пиркштайна, человек с именем, невестой и обязательствами.
— Мне побег снился, — невпопад уронил Индржих, прерывая поток чужих причитаний. — Как ты взял и от свадьбы утек.
Ян замолчал на полуслове, уставившись на него, нахмурился недоверчиво, явно размышляя, точно ли Индржих окончательно пришел в себя.
— Прямо так и утек? И куда ж я пошел?
— Не поверишь, — фыркнул Индржих и закашлялся: грудь была обмотана тугой повязкой. — Все бормотал про какой-то восток, в Новгород собрался — курва разберет почему…
Он ждал, что Ян рассмеется, услышав подобную чушь, проворчит, дескать, у Индржиха и сны бредовые, не иначе как лихорадкой навеянные. Ян смеяться не стал, вместо того отвернулся поспешно, и Индржих успел заметить мелькнувшую на лице тень.
— Новгород? Да это ж на краю мира, почитай, совсем дикие земли, — нарочито беззаботно бросил он. — Чего б я там забыл?
— Не знаю, пан, — задумчиво отозвался Индржих. — И мы ведь почти дошли.
Он приподнялся, и боль в боку вспыхнула огнем, опалила тело, но это не имело никакого значения. Ухватив Яна за плечо, Индржих наклонил его к себе, на мгновение прижался к губам; устыдившись порыва, попытался отстраниться — не вышло, Ян поцеловал сам, уткнулся носом в шею, вздохнул и крепко стиснул в объятиях.
— Не так резво, пан, — со стоном выдохнул Индржих, осторожно расцепляя его руки и укладываясь обратно. — Кости, кажись, не все на месте.
— Прости, Индро, прости. Поверить не могу, что ты не только не умер, но и…
Договаривать не требовалось — не ждал, наверное, что Индржих первый шаг сделает. Кто знает, может, так и продолжал бы ходить, ни словом не обмолвившись о том, что чувствует.
— Споешь мне? — погладив Яна по ладони, спросил Индржих.
Ян воззрился на него удивленно, брови взлетели вверх:
— Ну это, Индро, ни в какие ворота! Знаешь же, как я пою, — жаба на болоте мелодичнее квакает…
— Спой, — настойчиво повторил Индржих. — Про девицу, у которой милый погиб. И про дорогу. И про то, что будет.
С тяжелым вздохом Ян поправил сползшее одеяло, глянул с подозрением, покачал головой:
— Смотри не жалуйся потом, коли у тебя уши отвалятся.
И все-таки запел.
Слова были те же самые, девица снова ждала любимого и бежала к речке, тени вставали за спиной, даже рябинка, не выдержав снега, клонилась к земле. Боль в боку потихоньку отпускала, и голос Яна мешался с шумом дождя за окном. Сон накатывал постепенно, обнимал за плечи, уговаривая провалиться в темное ничто, и Индржих, не открывая глаз, сквозь дрему поинтересовался:
— А правда, что в детстве ты мечтал одолеть драконов и химер?
Ян запнулся, сбившись с ритма, потом, поколебавшись, ответил:
— Ну, допустим, правда. А что?
Индржих не отозвался, повернулся на бок, прижимаясь к его пояснице, нашарил его ладонь, переплетая пальцы. Из угла ему послышался какой-то шум, Индржих уставился в темноту, лениво приоткрыв один глаз: на столе, неторопливо вылизывая переднюю лапу, сидел пушистый черный кот. Подняв голову, некоторое время он не мигая рассматривал Индржиха, а потом совершенно по-человечьи закатил зеленые глазища, потянулся, выгибая спину, спрыгнул со стола и исчез.