Work Text:
Тело Саймона — карта дорог, которыми смерть пыталась до него добраться. Здесь пересекаются прямые линии ножевых автострад с серпантинами гор подручных инструментов, путаные пунктиры многочисленных царапин теряются в заштрихованных скальпелем областях, координатами отменённых приговоров белеют следы от пуль, рядом кляксы ожогов отмечают контуры зон боевых действий, вспаханные борозды напоминают о цепях, а между ними то тут, то там раскиданы указатели на счастливое детство.
Следует признать: смерть была очень настырна.
Ей бы выдать награду за упорство, представить к медали за выслугу лет — тридцать пять грамм чистого серебра, портрет монарха на аверсе и бесконечный ряд планок с выгравированным гербом, кому как не смерти знать всё о действительно долгой службе и об истинной регулярности. Но с задачей она пока что не справилась; Саймон жив, даже если временами кажется, что с ним уже кончено. Израсходовано, выжжено, потрачено, зеро, двигается по инерции, с каждым днём замедляясь в отсутствии нового толчка, и всё чаще оглядывается назад, словно там есть на что оглядываться.
Тебе бы не смотреть, зажмуриться. На этот раз всё правда закончилось, Райли. Коллекция масок похоронена на самом дне самого дальнего ящика, камуфляж — модный принт, взрывы видишь только на экране, сидя перед телевизором с неизменной бутылкой в руках. Одной и той же, ведь ты её даже не открываешь. Достаёшь из холодильника, вертишь, будто не понимая, как с ней обращаться, едва касаешься пробки и сразу же плотным захватом скользишь по горлышку вниз, собираешь капли с запотевшего стекла, растираешь влагу между пальцев. Опускаешь взгляд и с недоумением замечаешь, что это всего лишь вода, конденсат, что это — прозрачное.
Показалось.
Саймон старается вернуться к новостям, вникнуть в рассказ корреспондентки, но жар опаляет лицо, ударная волна заглушает слова, рефлекс велит сгруппироваться и пригнуться. Какой сейчас год, какую показывают войну, кто на ней гибнет, кого награждают за храбрость?
Этот. Эту. Возможно, ты. Посмертно, ха. Ну же, улыбнись, хорошая вышла шутка, Саймон.
Прошлое для него куда реальнее, чем картинка перед глазами и имитация натуральной кожи под задницей. Оно просачивается через экран, заполняет пространство и, разумеется, набрасывается. Оно раздаёт команды, подсчитывает потери, смеётся над его страхами, стонет от ранений. Виртуозно ругается матом, лязгает в ушах затвором, вибрирует в груди гулом турбин и вертолётных лопастей, покрывает мурашками внутреннюю сторону предплечий…
...когда Соуп врывается в эфир:
— Этого беру на себя, прикрой. Кстати, хороший выстрел.
Оно яркое, безусловно ярче серой стены. О чём он вообще думал, когда красил стены в серый? А прошлое слепит сетчатку полярностью чёрного фона и белого черепа. Отзывается ноющей болью в некогда сломанных и не сросшихся правильно костях. И в плечевой выемке, где не успевал сходить синяк от приклада. Ощущается хлопком по колену, стуком костяшек через кевлар. Поощряющим взглядом.
Настоящее же — тишина, которую он разбавляет утренним ток-шоу, вечерними новостями и рекламой. Ровная гладь на второй половине двуспальной кровати. Бег, штанга, штанга, бег, до изнеможения, до упора, пульс сто восемьдесят, вес двести пятьдесят…
И вот он снова на диване. Изумляется капле воды. Бредёт на кухню. Ставит бутылку на вторую полку справа. Может быть, и не было никакого сюжета про взрыв, может быть, он это просто выдумал.
Будущего у него нет. Будущее — привилегия избранных. Кого-то вроде…
…Соуп виснет на нём, с трудом фокусирует взгляд, обдаёт лицо пропитанным спиртом дыханием:
— Чем замр… займёшься теперь, элти?
Да. Кого-то вроде МакТавиша.
Звонок настигает его в спальне. Он смотрит на высветившееся имя как на дуло направленного в лицо ствола, только на пороге осознаёт, что пятится. На вызов хочется ответить. Обычно Саймон с этим желанием справляется.
Позже он сполна взыщет с себя за слабость, а пока — сжимает телефон до скрипа пластика.
— Как жизнь? Мы тут подумали собраться бывшей сто сорок первой, вспомнить добрые старые. Лондон, суббота…
Голос отчётливый, с хорошо знакомой хрипотцой и характерной заменой гласных. Очищенная от помех рации связь ликвидирует протянувшиеся между ними мили. Соуп звучит так, словно стоит у правого плеча, почти задевает локтём, почти касается краем бронежилета.
Подставляется под выстрел, предназначенный не ему. На теле Соупа тоже красуются осечки Саймоновой смерти.
— …приедешь?
Слово брошено с небрежностью бывалого игрока, за которой стоит отчаянная надежда на выигрыш. Шарик скачет по секторам: красное, чёрное; чётное, нечётное. На кон поставлено всё, что у них было, всё, что есть сейчас, и всё, что могло бы…
Но не будет. Ты выигрываешь.
— Я не смогу. Сильно занят.
— Мы сдвинем встречу, просто назови удобное место и подходящую дату. Нам не сложно…
— Джонни. Не надо.
Соуп — понятливый мужик, уясняет сразу: Гоуст не в настроении, отгородился укрытием другого города и очень важных планов, к нему лучше не лезть, оставить в покое, оставить гнить в своей норе с серыми стенами. Серый — пыль, прах, пустота, забвение, вот о чём он думал, когда покупал краску. Соуп замолкает.
Ровно на то время, которое требуется опытному снайперу, чтобы прицелиться, задержать дыхание и плавно спустить курок.
— Давай я сам к тебе приеду.
Соуп настырнее, чем смерть, выдайте уже Крест Виктории этому парню.
— Не сдаёшься?
— Как и ты. Если опять откажешься, в следующий раз предупреждать не стану.
— С чего ты решил, что я тебя впущу?
— Я умею пользоваться отмычкой.
— М-м, незаконное проникновение. Шесть месяцев тюрьмы.
— Так ведь я без преступных намерений, первое правонарушение. Отделаюсь штрафом.
— Приятно было поболтать. Не приезжай.
Саймон спешит закончить разговор — вдруг следующий запуск колеса станет для МакТавиша удачным? Он ставит на Джонни, Джонни — на него. Крупье прячет голый череп за улыбающейся маской.
Ночь проходит без эксцессов, получается проспать шесть часов подряд, ему снова снится Мексика. Что-то она зачастила. Тонировка крадёт свет солнечных лучей, но пропускает зной; город сквозь лобовое стекло сияет так, будто выкрутили контраст в фотошопе на максимум. Дома построены без какого-либо плана и раскрашены мелками пятилетней девочкой: розовый, жёлтый, внезапная бирюза, над столиками кафешки зелёные навесы. Дети гоняют мяч между припаркованных машин, за ними наблюдают мужики в чёрных балаклавах и белых майках. Растянутые поперёк улицы пёстрые флажки не шевелятся — ветру здесь тоже слишком жарко. Колесо попадает в выбоину раскалённого асфальта, Соуп сдвигается ближе к нему, ткань липнет к коже. Город — спасибо сну — бесконечен, раскинулся на весь земной шар, поездка будет длиться вечно.
Или до половины шестого утра.
Саймон готовит завтрак. Неудачное движение кисти, соскочившее лезвие ножа и — крохотный порез на первой фаланге. Вечером безжалостный электрический свет в ванной проявляет намёк на зелёный цвет вместо ожидаемого бледно-красного.
Тебе стоило воспользоваться пластырем.
Мысль забредает в голову случайно; он выпинывает её за пределы мозга, пусть катится к тому, у кого она взялась, к человеку, который обращает на подобные мелочи внимание.
У него нет причин умирать и нет повода жить, поэтому Саймон отводит от зелени взгляд и больше не возвращает.
В субботу мох покрывает уже весь палец.
Соуп звонит через две недели. На заднем плане — шум, активно лезущий на передний, слова теряются в гвалте. Саймон не понимает, что Соуп ему говорит, ещё меньше понимает, с какой стати схватил телефон на второй секунде.
— Где ты?
— В раю! Слышишь?
Теперь слышит. Мгновенно возникает образ стадиона, заполненных трибун, передачи мяча, свистка арбитра…
— Лига… сижу… за… болеешь?
— Не смотрю.
— Так… блядь… телевизор!
Саймон плюхается на диван, включает спортивный канал, с минуту наблюдает за бессмысленной вознёй на поле. Ему легко представить МакТавиша в гуще толпы, таким же ревущим сейчас идиотом. Может быть, он даже намалевал флаг на щеке, и тот смазался при соприкосновении с экраном.
— …ну… кого?
«Селтик» против «Манчестер Сити». Как предсказуемо.
— За твоих.
Опять не разбирает смысл воплей Джонни в ухе. Бутылки под рукой нет, и Саймон рассеянно водит пальцем по мху. Надавливает — мягкое. Он погуглил на досуге, опознал в салатовой миниатюре папоротника сфагнум, который содержит убивающий бактерии фенол. Чем не антисептическая повязка, правда?
Саймон смотрит матч до конца под экспрессивные комментарии Соупа, перескакивающего с правильного английского на шотландский мат. Счёт три-три. Финальный свисток. Никакого затишья.
— …следующий… Манчестере… сходи.
— Зачем?
— Вместо… расскажешь…
— Вряд ли смогу.
Мох разрастается до запястья. Британская погода мху определённо нравится.
Саймону снится Херефорд. Терпимый джаз, каменный пол, смешки у барной стойки — обычный будний вечер. Только вот он для них последний. Соуп сидит за столиком у обклеенной постером стены, тычет в ярко-оранжевый коктейль на ламинированной картонке, а потом, выкинув трубочку, опустошает стакан большими глотками вместе с подтаявшим льдом. Переходит к следующему в списке. Битлы над его левым плечом утверждают: «Всё, что тебе надо — это любовь». Разумеется, врут. Напротив неоном выведена надпись: «На танцполе ты смотришься лучше». Закончив с дегустацией всего барного меню, Соуп рвётся проверить это утверждение. Саймон хватает его за ворот куртки, удерживает от падения мордой об стол, выталкивает через заднюю дверь на улицу. Свежий воздух ударяет в лицо, но не может перебить окутавший МакТавиша запах. От его футболки несёт джином, сладким сиропом и смесью выдохшегося дезодоранта с потом; к пятнам на куртке липнут пальцы. Соуп едва держится на ногах, норовит сползти по кирпичной кладке вниз, приходится подставить ему плечо, позволить на нём повиснуть. Джонни запрокидывает голову к клочку тёмного неба между крыш. Саймон не дышит.
Он просыпается за пять минут до срабатывания будильника. Ставит чайник. За окном — неизменная хмарь; по ломаной линии шрама у локтя вьётся — ну надо же, какой-то другой вид, не сфагнум.
Перед уходом из паба, прежде чем он затолкал бухого Соупа в свой Вольво, Прайс шепнул:
— Надеюсь, ты знаешь, что делать.
Саймон не знал. Не знает до сих пор. Не имеет ни малейшего представления.
…вставляет язычок ремня в замок, дожидается щелчка фиксатора, на всякий случай велит Соупу не рыпаться. Заводит двигатель.
Сахар растворяется в кипятке, Саймон — в воспоминаниях. Исчезает блёклый кухонный гарнитур, пропадает столешница под локтями. Они в «Премьер Инн», в номере с бежевым ковролином и видом на парковку. Универсальное описание обстановки для этой сети — в каком отеле ни остановишься, будет та же жёсткость матраса и та же цветовая гамма.
Соуп усаживается прямо на пол. Подтягивает к себе рюкзак, жестом плохого фокусника вытаскивает из него бутылку виски. Верхний свет выключен, и лишь фиолетовая светодиодная лента над изголовьем кровати позволяет разглядеть не только очертания предметов, но и выражение его лица. Непривычно уязвимое.
— Ебать порнушная подвет… подвеска.
— Подсветка.
— Похуй. Выпьем?
Ты мог бы согласиться, ты ведь больше не Гоуст, не бесстрастная машина для убийства, а просто Саймон Райли — ноль планов на дальнейшую жизнь, счёт в банке да с полсотни шрамов.
Ты мог бы рассказать ему о тишине, которую так боишься. Что без него Стирлинг-Лайнс всегда становилась тише.
Исчезали идиотские подначки в тире. Никто не голосил «элти, я болею за тебя» на спаррингах с другими. Не шептал в лицо или бедро насмешливое «а ты горяч», не хрипел в подмышку «полегче, иначе я не доживу до нашей свадьбы», валясь на маты. Не пытался завязать разговор в тот момент, когда любой нормальный человек предпочёл бы молчать. На операциях не трещал назойливым: «Отличная выйдет полянка для пикника, если убрать с неё трупы, ты готовишь сэндвичи, я захвачу плед, снял, чисто, предлагаю через час, как раз расправимся с засевшими на складе мудаками, за это надо будет выпить, я угощаю». Удивительно, сколько лишнего шума мог производить всего один сержант.
И какой устраивать бардак. В отсутствии МакТавиша в комнате отдыха не валялись блокноты с набросками черепов и спящих собак. Не стояли на подоконнике забытые кружки. Чужие наушники не появлялись в самых неожиданных местах, например, на твоей подушке.
Ты мог бы признаться, что внутри тебя — пустота. И что ты нашёл, кем её заполнить.
Саймон глотает остывший чай. Он пропустил ток-шоу.
В следующий раз Соуп звонит перед Рождеством. Мох подбирается к ключицам, оплетает плечи, спускается по груди, повторяет маршрут так и не случившейся смерти.
— Как ты?
— Не жалуюсь.
— Попробуй начать.
Рядом с Соупом играет музыка, слышится гомон. Саймон гадает, где он сейчас, чем занят, почему продолжает хранить его номер. Не дождавшись ответа, Джонни говорит сам — молчание его никогда не смущало.
— Настоящие мужики не жалуются, да?
— А ещё не плачут, всегда отвечают на удар и не трахаются с мужиками.
— Кто вбил тебе в голову это дерьмо?
— Отец.
— Ты сильно расстроишься, если я скажу, что он был мудаком?
— Не очень.
— Я на ярмарке, выбираю подарки, подумал о тебе. Что хочешь?
Саймон смотрит в окно и видит совсем другую зиму, тоже промозглую и бесснежную, ветер рвётся под одежду, выстуживает грудь…
…губы Соупа растягиваются в мимолётной усмешке.
— Сейчас бы на море, а? Только представь: мы оба в плавках, загорелые, ну, я загорелый, а ты, белоснежка, мажешь нос солнцезащитным кремом, я пробую оседлать волну…
Саймон хотел бы поддержать его фантазию, но в голове сплошь приземлённое: у МакТавиша отросли волосы на висках, удастся ли им сегодня поужинать. Он поднимает выше воротник, чтобы капли дождя не стекали по шее.
— Зачем мне крем, если у меня есть маска?
— Ты чёртов псих, знаешь об этом?
— Да, однажды мне такое уже говорили.
— Ага. Я. Вчера. Так что насчёт моря и оседлать?
Это Джонни бы съездить. Или слетать. Туда, где тепло, где можно подставлять спину под солнце, сёрфить, щурить глаза, рисовать в блокнотах, терять наушники и смотреть фильмы Тарантино…
— Объект на два часа.
— Чёрт! Вижу.
Соуп размеренно дышит. Саймон цепляется за этот звук, вытаскивает себя в реальность: блестят лужи за окном, на сковородке шкворчат яйца, он зажимает телефон между ухом и плечом, чтобы достать лопатку, мох трётся о пластик.
— Мне ничего не нужно.
— Да ну? А милую вязаную шапку? С рогами, как на шлемах викингов, хотя на самом деле никаких рогов у них, конечно, не было, это же жутко неудобная штука в бою, прикинь, махаешь топором, а в этот момент кто-то сзади хватает…
— Джонни.
— Точно, никаких рогов, помню. А что насчёт фарфора? Чашки, блюдца, заварочный чайник, чай же ты точно пьёшь, вот прикольный орнамент с кроликами, играющими в гольф. Не любишь кроликов? Есть с цветами. Ещё керамические домики для свечей, носки из овечьей шерсти, мыло… Саймон, я не отъебусь, пока ты что-нибудь не выберешь. Так, ага, разделочные доски, брелки-волынки, плюшевые коровы, килты…
— Ладно.
— …стеклянные… Что? Серьёзно? Только тут продают какое-то дерьмо, юбочки для туристов. Я куплю тебе нормальный настоящий килт, стопроцентную шерсть, тартан, м-м… ну скажем, региональный. Правда, шерсть колется, это тебе не акрил с полиэстером, но я постараюсь найти максимально мягкий…
Саймон вздыхает, выключает плиту, чешет ногу над коленом. Пальцы натыкаются на что-то жёсткое, цепкое и упрямое. Он опускает взгляд — мох, разумеется. Закрывает шрам изумрудной заплаткой, собирается в крошечные подушечки вдоль второго рубца, свисает тонкой бахромой с края старого ожога. Кудрявится по внутренней стороне бедра, у паховой складки переходит в бархатистый нежно-зелёный.
— …заскочу к тебе через три дня.
— Это четыре часа дороги.
— Значит, через три дня и четыре часа. С отмычкой.
Соуп — опытный сукин сын, завершает разговор, прежде, чем Саймон успевает придумать причину для отказа. Сообщить, что он не будет носить килт, даже примерять не станет. Что у него неудобный диван, нет второго одеяла, камина и рождественских украшений.
Саймон не планировал принимать гостей. Он не может предложить Соупу ничего, кроме мха; это, пожалуй, единственное, что в нём есть красивого. Губчатые островки разрастаются на щеках, оливковые гребни стелятся по линии челюсти. Он наводит камеру на колено, отправляет фотку в поисковик, определяет ещё один вид: Racomitrium lanuginosum.
Затем долго принимает душ — счета за воду скоро станут основной статьёй расходов. Клочки зелени исчезают в сливе вместе с мыльной пеной. Пахнет лесом во время затяжного дождя: топкой землёй, лишайниками на трухлявых пнях, торфом, древесной корой, хвоей, растоптанными грибами и молодыми листьями на раскидистых ветвях.
И почему-то джином. Сладким.
Тело Саймона — ботанический атлас, раскрытый на развороте с бриофитами: Dicranum scoparium, Ceratodon purpureus, Marchantia polymorpha… Мёртвый язык не подходит для описания живого мха; седых, будто покрытых вечным инеем кончиков; листьев, загнутых в одну сторону, колких только на вид, неожиданно нежных на ощупь; плоских правильных многоугольников; тонких багряных стебельков, возвышающихся над густой порослью. Спина, поясница, живот — каждая отметка смерти перечёркнута.
Саймон забывает про мыло в руке, про струи воды, бьющие в макушку. Саймон — в номере «Премьер Инн», Соуп лежит на боку, подтянув колени к груди, ладонь подложил под щёку. Такая нелепая, детская поза для сна не вяжется с мышечной массой и ростом. Задравшаяся футболка демонстрирует полоску смуглой кожи, утро рисует игру света и тени на его лице, порнушная подсветка вторит жёлтому лиловым.
Сколько литров вчера он выжрал? Чтобы сказать то, что он сказал, перед тем, как отрубился. Саймон замирает у кровати на несколько долгих секунд, осторожно накрывает его одеялом — холодно, надо беречь поясницу.
Суёт так и не распитую бутылку в свою сумку. Ещё раз оглядывается на пороге.
Отвернись, Райли, не смотри, Джонни — в прошлом. Не дожидайся пробуждения, не объясняй, почему предпочтёшь держаться от него подальше. Ты всё делаешь правильно: молча сбегаешь от человека, который тебе почти что в любви признался.
Хотя он и не использовал это слово. Синие глаза осматривали снизу вверх — Соуп опять запрокинул голову. Уложил затылок на постель, подогнул ногу под себя, опёрся на руки.
— А ты ничё так выглядишь с этого ракурса. Хочешь, я тебе… Я — хочу. Потрахаемся?
Да, давай, придирайся к формулировкам и дальше. Это же Джонни, он болтает какими угодно словами обо всём сразу.
Саймон бесшумно закрывает за собой дверь, спускается по лестнице, выходит на парковку. Перед ним бесчётное множество путей, а он хочет лишь вернуться в номер. Внутри пустота, словно из него вытащили все внутренности. Херовый способ — забивать её чужим присутствием.
У МакТавиша будет всё по-другому. Вокруг него много людей, он умеет быть центром компании. Есть семья и дом, наверное, очень уютный. Он заслуживает большего, чем быть чьей-то причиной жить. Джонни достоин лучшего.
Три дня проходят в пограничье между кухней, диваном, Уэльсом и Эквадором. По ночам — гиперреалистичные сны, днём — выцветшие обои. Саймон убирается ещё тщательней, чем обычно, расставляет флаконы в ванной по высоте, крупы — в алфавитном порядке, шлифует поверхности до стерильной чистоты, моет кафель средством от плесени, натянув две пары резиновых перчаток: плесень размножается спорами, мхи тоже, значит, эти семейства в чём-то похожи.
Дружище, с логикой у тебя херово.
Ему видится туристическая ферма, чёткие квадраты загонов.
— Смотри-ка, у тебя появился поклонник.
Гоуст привык, что его сторонятся. Все, кроме Прайса — ему по должности и старой дружбе не положено, кроме Соупа — ну, шотландцы все немного ёбнутые, и этого козла. Возможно, он тоже шотландец.
— Да погладь ты его, видишь, как тянет к тебе морду. И покорми. О, гляди. Да не туда, загон справа. Кудрявые такие, это овцы с острова Уэссан. А вот этих чёрных видишь? С двумя парами рогов? Гебридские. А вот те безрогие — райлендские. Итак: какой бы ты хотел быть овцой?
Джонни пытается говорить серьёзно, но губы подрагивают от плохо сдерживаемого смеха. Наверняка, вычитал про породы на информационном стенде.
— Во-первых, бараном.
— Самокритично. Продолжай.
— Во-вторых, предпочёл бы ходить без рогов.
— То есть изменять тебе нельзя?
— МакТавиш…
— Пошли к кроликам.
И Гоуст идёт, и гладит кроликов, и кормит их какой-то травой, потому что им нельзя есть слишком много корнеплодов, и постоянные морковки — это только в мультиках и на открытках, а настоящие кролики шёлковые на ощупь, и Джонни всё время рядом, крутится около заборчиков, заходит в вольеры, бесстрашно суёт руки к животным, к которым бы Гоуст и на расстояние выстрела не подошёл, и хватает его за локоть, и тащит к альпакам, и на мгновение думается, что…
Что именно этим ты и хотел бы заниматься. Наблюдать за Соупом, который гладит осла по чёрному носу, оборачивается к тебе, предупреждает, что в следующую увольнительную вы едите в парк аттракционов. Потому что МакТавиша уже тошнит от прыжков с парашютом и веса оружия, он хочет американских горок, каруселей, сахарную вату и слушать песни Бритни Спирс на всю громкость, а осёл в это время жуёт рукав его толстовки, и тебе приходится отдать ему свою, чтобы он не соблазнял окружающих голым телом…
Саймон дотошно выискивает грязь, складывает лонгсливы в шкафу, вымеряя складки со снайперской точностью, занимается хоть каким-то делом.
Они мчат на всём ходу к границе, преследуемые бандой наёмников. Соуп дышит часто и загнанно, но всё равно принимается спрашивать:
— Как ты относишься к футфетишу?
Лицо невиннее, чем у мальчиков в церковном хоре. Если не учитывать щетину и кровоточащую губу.
Гоуст с трудом возвращает внимание на дорогу.
— Никак.
— Жаль. А я думал снять ботинки и вытянуть ноги. Как у Тарантино, знаешь?
— Не смотрел.
— Вообще? Не может быть. Даже «Криминальное чтиво»?
Неподдельное удивление в голосе. Кресло скрипит — Соуп поворачивается, наваливается на подлокотник.
— Даже.
— «Бешеные псы»? «Убить Билла»?
— Нет.
— М-м… «Бесславные ублюдки», «Однажды в Голливуде»…
— Нет.
Соуп усаживается нормально. Пауза длится недолго.
— Какие фильмы ты любишь?
Гоуст тяжело вздыхает. Сказал бы «без диалогов», но:
— Это допрос?
— Хочу пригласить тебя в кино, а в предпочтениях мы явно расходимся.
— Я посмотрю афишу и скину приемлемый вариант.
— У меня есть право выбора?
— Вкус попкорна.
— Солёный.
— Будет щипать губу.
Соуп смеётся. Ни в чьём другом исполнении звание Саймона не звучит так нежно:
— Элти… полагаешь, я стану из-за этого переживать? Нас едва не прикончила кучка уёбков, один всё-таки двинул мне по рёбрам, второй выбил зуб, я натёр мозоли новыми ботинками и, кажется, заработал очередной шрам. Скоро мы сможем меряться их количеством.
Саймон выиграет.
— Можешь снять.
— Что?
— Ботинки.
— А, спасибо. Только у меня грязные вонючие носки.
— Можешь снять носки.
— Точно никак не относишься к футфетишу?
— Джонни, помолчи.
— Для человека, которому нравится моя болтовня, ты слишком часто меня затыкаешь.
— Кто сказал, что она мне нравится?
— Ты улыбаешься.
— На мне балаклава.
— Ага. И у тебя очень выразительные глаза. Блядь, вернись в полосу, мы почти на встречке.
Саймон выкручивает руль. Открывает глаза. То ли сон, то ли воспоминание тает при свете дня. Кто-то стучится.
Соуп пялится на него на секунду дольше положенного — да, Саймон заглянул на самое дно самого дальнего ящика.
— Ну, ты всегда был странным парнем. Держи пакеты, в них еда, сейчас сгоняю за твоим подарком.
Кухонный стол на четырёх человек оказывается недостаточно большим, чтобы на нём уместилось всё привезённое Соупом. Саймон раскладывает на клетчатой скатерти молодой овечий сыр, банку ежевичного варенья, копчёную форель, две пачки чипсов, виноград, мандарины, маленькую баночку лукового джема, маринованные корнишоны, имбирное пиво, бельгийские вафли, гигантский пакет маршмэллоу — «скидка была», чай нескольких сортов, газировку, какао и две шоколадные медали — «нет, на них не было скидки».
Прошлое схлопывается с настоящим, сливается в одну временную линию, кухня обретает цвета, мир перестаёт быть тихим. Соуп нервничает, болтает ногой, и Саймон кладёт руку на его колено.
— Расслабься.
— С чего начнём?
Саймон пожимает плечами.
— Не знаю.
— В последние девять месяцев ты вообще выходил из дома?
Сложный вопрос. Саймон лихорадочно роется в памяти. Наконец, выдаёт:
— Осенью ездил на пляж Кросби.
— Хм-м… Это где те ржавые статуи? Более депрессивного места в Британии не нашлось, да? Покажи фотки.
Саймон находит нужные, протягивает телефон. Соуп просматривает галерею слишком долго, добирается до последнего снимка.
— Оу, а нюдсы у тебя есть?
— МакТавиш…
— Ты не сказал мне тогда да, но и нет не сказал тоже, ты в курсе? Предлагаю сделать какао. Молоко у тебя… Та самая?
На второй полке справа в открытом холодильнике — бутылка виски. Прихваченная просто так, на память, ставшая единственным, за что можно ухватиться.
— Да.
— А я всё гадал, куда она делась… Спасибо, кстати, что бумажник не обчистил.
— Джонни, ты был пьян и…
— Не настолько я был и пьян, я просто думал… ну, притворюсь, что совсем перебрал, если ты решишь двинуть мне в челюсть. У меня не так много опыта подкатываний к мужикам. Вообще-то, ты первый. Откуда мне было знать, как это правильно делается?
Вряд ли сегодня они доберутся до какао с маршмэллоу. Молоко Соуп не достал. Стоит напротив, скрестив на груди руки.
— Тебя ничего не смущает?
— Например?
У них обоих отлично получается игнорировать огромного слона в комнате.
— Ты понимаешь. Иначе не задавал бы такие вопросы.
— Да ладно, бывает. Многие из наших через это проходят. Вчера ты боец спецназа, защитник общества, адреналин через край, ни минуты покоя, а потом отставка и — кто ты?
В этом мгновенном принятии — весь Джонни.
— Вот именно. И тебе это надо?
Пока мох растёт только снаружи, но однажды кожи ему станет мало, он попробует добраться до самых глубоких шрамов. Пустит корни, врастёт в плоть, постепенно заменит собой мышцы, оставит лишь перегной, вгрызётся в кости и превратит Саймона в обтянутый мхом скелет с чёрной дырой на месте сердца. На самом деле, не так уж много в нём изменится.
Джонни разглядывает его с усталой лаской во взгляде. Ему не впервой бороться, мох его не пугает.
— Ну и развёл ты драму. Саймон, у тебя впереди полжизни, если не больше. Хочешь провести её так, без меня? Правда, хочешь? Скажи, что тебя всё устраивает, и я уберусь на хер и никогда больше не побеспокою.
Заманчиво.
Ни хрена. Без него ты сгниёшь за месяц, Райли. Скажи, что тебе нужна помощь. Что тебе остро необходима чашка какао и рассыпанные по столу маршмэллоу. Что пляж Кросби со ржавыми статуями в присутствии Джонни был бы лучшим в мире местом. Что без его голоса тебе один путь — в могилу.
— Нет, не хочу.
— Неплохое начало. У меня есть контакты отличного психотерапевта. И килт, который надо примерить, вдруг я ошибся с размером.
— У них есть размеры?
Соуп пускается в длинные пространные объяснения. Про тартан, длину, плотность на квадратный ярд, историческое значение, спорран, гайлендры… Вокруг тела обвиваются ткань и ловкие руки; мох съёживается, темнеет, сохнет, осыпается трухой, устилает кухонный пол торфом.
Саймон просыпается в девятом часу — забыл поставить будильник. Вторая половина постели пуста. Соуп спит на нём, дышит в шею.
Тело Саймона — удобный матрас. Пожалуй, это лучший способ его применения.