Work Text:
В пятом, что ли, классе Диму отправили «защищать честь школы» на совершенно истершееся в памяти мероприятие. Он точно помнил только забег на пять километров, который давался почему-то очень тяжело, воздух никак не проходил в горло, бок сводило болью, во рту стоял мерзкий привкус железа, но Дима защищал честь и не мог не то что сойти с дистанции, а даже сбавить скорость. Ему казалось, что вот так, на бегу, он и умрёт, выплюнет себя всего на замызганное покрытие стадиона. Казалось — но он бежал, и добежал, а какое занял место и занял ли, забыл напрочь…
Шестнадцать лет спустя опять казалось, что в зубах зажата ржавая железка. Дима бежал, Дима не мог остановиться, Дима не знал, остался ли ещё сам в себе или уже нет.
Дима снова защищал честь — а может быть, никогда не переставал.
Кем и чем для него был Игорь Гром, никогда не получалось описать словами; Дима отделывался пустым, бессмысленным, как библейский кимвал звучащий, «лучший друг». Нет, не лучший, нет, не друг: просто человек, без которого вся жизнь оказалась бы навеки бессмысленной.
«Я нужен Игорю» — максима, не подходящая больше никому, кроме Димы, добегающего сотый круг по пустому стадиону, откуда давным-давно разошлись все, кто хотел бы смотреть.
***
Дрожащий огонёк свечи раздражал и смутно напоминал о чём-то нехорошем. Нож с отвратительным скрипом царапал фарфоровую тарелку, стейк сочился красноватым — отдохнуть мясу не дали, — и весь вечер ощутимо катился не туда, куда бы должен был. Привычная, как вторая кожа, рубашка жала в плечах и давила на горло. Вид алебастрово-белых лилиных рук ничуть не помогал; Дима побился бы об заклад, что ей тоже здесь неуютно, неправильно и нехорошо.
Нож снова скребнул по тарелке.
— Лиль, — начал Дима.
— Это всё ужасно, — весело сказала Лиля, не дожидаясь официанта, налила себе вина — полный бокал, под краешек. — Ты же видишь, что это ужасно? Мы зачем вот это всё делаем?
Если бы Дима знал.
Когда-то давным-давно Юля рассказывала о том, что понравилось бы каждой девушке, что впечатлило бы эту несуществующую каждую, что порадовало бы её; на самом деле эти вещи работали только для самой Юли. Она не успела стать взрослой и мудрой. Они дружили через Игоря, невозможно не общаться, если вы занимаете всю жизнь человека — и через Игоря же грызлись, доходя иногда до пакостей самого школьного уровня. Купить не то мороженое, наступить на ногу.
Не позвать на день рождения.
Юля не стала взрослой и мудрой, но её облик, навеки неизменный, обтрепался от шелухи житейской памяти, обид, несуразностей, и несерьёзные поучения приобрели в диминой голове колокольную властность, неумолимость скрипта для продавца, каменную прочность. Для себя Дима устраивал это нелепое свидание или всё же для Юли — для тени, задержавшейся в дальнем углу души?
Зачем он вообще догонял воспоминания об одном-единственном поцелуе, таком же остром, как ножевая рана?.. Не ради человека: ради памяти…
— Не знаю, зачем, — ответил он. — Господи, Лилька, и правда ужасно. Давай мы отсюда уйдём.
— К тебе или ко мне? — уточнила Лиля, вздёрнула тонкую бровь.
— Не к тебе. Не ко мне. Шаверму есть или блины какие-нибудь. Как нормальные люди.
Лиля долго смотрела ему в глаза, и улыбка тоже была острее ножа.
— Пышек хочу. Тут в двух кварталах есть отличные.
Стоя возле ларька, они жевали горячие пышки, сахарная пудра сыпалась на вечернее платье, на отглаженные брюки с безупречными стрелками. Было до чёртиков вкусно — в отличие от злополучного стейка, распластанного по скрипучему фарфору.
— Ты понял, да? — спросила Лиля, облизываясь. — Ты же у нас умница.
— Конечно, понял. — Дима поколебался и всё же вытер пальцы о брюки, и без того уже вопящие о химчистке. — Не будем портить то, что есть.
Он проводил Лилю домой, на прощание она поцеловала — сомкнутым ртом, как клюнула, но не остро-бритвенно-клинково, а очень ласково, как целовала бы, может, кота между ушей.
Диме стало так легко, будто он выпрягся из лямки, которую неизвестно зачем тянул.
Неправильно, правильно, просто, сложно.
***
Новые места и новые люди вынуждали думать новые мысли. Чувствовать себя ограниченным и косным Дима не любил (сентенции госпожи Шарлотты на эту тему напоминали тычки носом в лужу, и если бы воды), поэтому, рассматривая кусочки чужих жизней, он примерял их к себе.
«Может быть, — крутилось на уме, — я на самом деле хочу чего-то другого, оттого и с женщинами ладится так себе; может быть, стоит посмотреть на мужчин».
Литература всех мастей описывала томление духа и плоти, яркие реакции и прочее недоступное Диме. Никогда в жизни он не сходил с ума от страсти, да и само по себе закономерное её выражение находил переоценённым.
Не так уж сложно попасть на тусовку особого рода, не так уж сложно обнаружить себя в коридоре с незнакомым парнем, а уж механика поцелуев одинаковая, с кем их ни практикуй.
Сложно — понять, что великое откровение опять не случилось, и всё это по-прежнему довольно скучно.
«Просто мне чего-то не дано, — думал Дима, смывая в душе запах чужой туалетной воды, слишком резкой и горькой. — Что-то из области врождённых дефектов. Зато работать не мешает».
***
Человек устроен довольно глупо. Хочется вот, например, какого-то безусловного тепла, неодиночества. Хотя бы ценой бестолковых разговоров, такой же бестолковой суеты в постели; нормальные люди ценят это больше, уделом Димы оставалось притворяться, что он такой же, как все.
Несколько раз он ловил на себе взгляды Валика — прямые, тёплые. Думал: кажется или не кажется? Мерещится или не мерещится? Получится или не получится? Он медлил. Ошибиться с расшифровкой этих сигналов было бы опаснее, обиднее и печальнее, чем с любой девушкой…
Думая о Валике — смешно юном, трогательно серьёзном, нечестно красивом, — Дима потихоньку впускал его в свои мысли и уже обустраивал уголок в сердце, как комнату, обставлял мечтами о тёплой руке, понимающем молчании и общей постели. Пока вся эта невидимая архитектоника происходила в нём, прошло порядочно времени и выяснилось, что Валик вовсе не свободен и встречается с Игорем.
Кого-кого, а Игоря Дима полагал без оговорок гетеросексуальным, как все супергерои и положительные персонажи; ни разу они не говорили о таком, даже о возможности, и оставалось теперь гадать: была ли дружба недостаточно крепкой для подобных бесед? Или Игорь тоже мучительно, капельно выяснял для себя и про себя что-то новое, как всегда у них бывало? Соулмейты из романов, парные шрамы, одна мысль на двоих, один и тот же парень в голове? Логично, что Валик выбрал Игоря… Игорь лучше во всём… стоило бы разобрать и разрушить уже отстроенный в уголке сердца уют.
Слишком много было работы, чтобы задумываться и мечтать, и наматывались на дело всё новые подробности, как в кино, и хорошо бы зловещие тайные ордена оставались там, на экранах!
Впрочем, Дима был уверен, что и тайному ордену вцепится в глотку, пока не выжмет нужного, как бульдог, потому что он не самурай, пути нет, зато есть цель, и ради этой цели не жалко ни челюстей, ни чего-либо ещё.
***
Генерал смотрел на него, усмехаясь, и Диму не оставляла мысль, что этому человеку всё происходящее очень нравится и даже, возможно, работает на какой-то из его планов.
— Моё кресло, Дмитрий, прекрасно подойдёт и вам.
— К вашему креслу, — сквозь зубы процедил Дима, — прилагаются не подходящие мне обязанности.
Хищный, цепкий взгляд не отпускал. Дима знал, что подставился, показал самое уязвимое место, и бог весть, поможет ли какой-нибудь бронежилет. Теперь хитрая старая сволочь знала, чем он вправду дорожит.
Урод, мерзавец, эмоциональный инвалид: о маме, значит, не думал, а думал о…
Дима не знал, кому о таком рассказать и нужно ли рассказывать. Это стыдно.
Было очень поздно, холодно, усталость ложилась на веки глухой чёрной тряпкой. Садиться за руль Дима побоялся — по статистике большинство аварий случается в трёх километрах от дома, когда утомлённый человек окончательно перестаёт себя контролировать, а ему это было нельзя… в общем, он подвёл достаточную логическую базу к тому, чтобы остаться у Игоря и не переживать по этому поводу.
Валик не присутствовал физически, но Дима видел следы: чёрную кружку с ручкой-косточкой, чёрные же тапочки, зубную щётку в ванной — нет, не чёрную, жёлто-розовую, какую-то до чёртиков профессиональную. В вазочке на столе лежали китайские конфеты, которые он осмотрел с большим сомнением и пробовать не рискнул. Игорь с фырканьем достал из шкафа печенье — то самое, что держал для Димы всегда, даже в эпоху тотального безденежья, когда ему не хватало на макароны и перловку. Насыпал чаю в чугунный чайник, которого тут раньше не было.
— Валик принёс? — не удержался Дима.
— А, ага. Пуэр, оказывается, тоже ничего такая штука.
Наблюдая, как вытекает из чугунного носика пар, Дима сказал всё же:
— Раньше я о тебе не знал.
— Повода не было рассказать. — Игорь пожал плечами. — Между правильными пацанами как бы не принято. Стремался.
— Я правда понимаю, — с задержкой отозвался Дима.
Как всегда, Игорь выловил в его словах куда больше, чем было произнесено, и с любопытством спросил:
— И ты — стремался?
— Не без этого, — уклончиво ответил Дима.
Говорить, что не в восторге ни от чего, он не собирался, главное ведь заключалось в том, что он не собирался осуждать. Игорь явно хотел порасспрашивать ещё, но не менее явно промолчал, может быть, опять учуяв слишком тонкое место в разговоре.
Где тонко, там и рвётся, но пока не порвалось.
***
Игорь вернулся на службу, «Белая стрела» никак не проявлялась, и Дима позволил себе не расслабиться, но самую малость выдохнуть. Расслабляться — он знал точно — нельзя. Никогда.
В городе всё равно было неспокойно, откуда-то выбрался Чумной доктор: скорее, подражатель, как считал Игорь, и Дима склонялся к тому же. Этот персонаж очевидно избегал кровопролития. Тем не менее тревога и волнение грызли и кусали; Дима задумывался, точно ли к этому непричастен Разумовский, точно ли мёртв Волков (и кто кого одолеет в новой схватке, тоже не мог не просчитывать, привычно сводя лопатки, чтобы не так ныла спина).
История с музеем прошла для него за кадром, но из «Райдо» Дима отправился не домой. Валик шёл рядом молча, завернувшись в плащ.
— Вы куда-то сегодня собирались? Ты нарядный.
— Просто так, — ответил Валик. — Не собирались. Послушай, Дима, вся эта история…
— Он будет пытаться защитить тебя, — перебил Дима. — По-своему. Прогнать — ну, или сбежать. Не позволяй, это нелогично и ничему не поможет. Он будет говорить, что приносит несчастья, и это неправда, потому что…
— Потому что он вляпывается в каждую беду, какую видит, — усмехнулся Валик. — Не волнуйся. Я кое-что… понимаю как врач. Про защитные реакции. Не по-человечески, а профессионально, если я понятно излагаю.
— Более чем. — Дима засмеялся, почти закашлялся. — Я так живу.
Валик посмотрел на него сверху вниз. Зимние сумерки делали взгляд нечитаемым, густая тень длинных ресниц ложилась на скулы. Эта его красота, вневременная, вечная, будто Валик вышагнул в Питер со страниц рукописи из Матенадарана, по-прежнему совершала внутри Димы странное.
Да, не получится быть вместе, но кто запретит любоваться? Чувствовать же и вовсе нельзя прекратить. Тем более если сам не знаешь, что именно чувствуешь.
Они дождались Игоря у парадного. Совсем стемнело, окна уютно светились жёлтым, оранжевым, красным, рассыпая на снег леденцовые квадраты. Запах гари Дима учуял раньше, чем увидел в метельной кисее знакомую до полужеста высокую фигуру. Валик нервно, громко втянул воздух.
— Вы здесь, — без малейшего удивления протянул Игорь. — Нормально. Всё хорошо. Чаю хочется. Какой-то, знаете, ромашковой бурды.
— И это, — буркнул Дима, — совершенно не нормально. Ромашка? У тебя её нет, я в магазин тогда.
— Ты лучше меня знаешь, что у него есть, — ехидно заметил Валик, — но нет, в магазин пойду я, а ты поднимешься и посидишь спокойно, у тебя спина болит.
— Опять профессиональное? Поболит и перестанет.
«Не перестанет».
— Вы ещё поругайтесь, — возмутился Игорь. — У меня собака не гуляна. Пока бродим, найдём бурды, а вы сидите оба дома, грейтесь и пейте что есть!
В жизни Димы Дубина существовало не так много констант, но одной из них было вечное и однозначное «мы» — мы с Игорем, даже в ту самую страшную зиму после больницы Снежневского они были мы, а больше никто не был. Теперь Дима был отнесён к какому-то другому множеству, где «вы» значило «ты и Валик». Ещё понять бы, плохо это или хорошо.
Он пытался вспомнить, бывало ли «ты и Юля» и не мог. Наверное, с Юлей они были слишком разными, чтобы пользоваться одним на двоих местоимением.
Только войдя в квартиру, Дима почувствовал, как продрог, и скорее кинулся ставить чайник. Холод происходил будто бы не только снаружи, но изнутри тоже.
Валик занялся священнодействием над заварником. Ему тоже, наверное, было зябко, под затейливым кружевным бадлоном отчётливо виднелись напряжённые соски, и от этого в целом не удивительного зрелища Диму вдруг бросило из холода в жар.
Этого ещё не хватало.
— Не заболеть бы тебе, — сказал ничего не подозревающий Валик и коснулся диминого лба прохладной ладонью.
Дима недовольно шарахнулся, чтобы не выдать себя какой-нибудь совсем уж непристойной реакцией, и проворчал, что болеть не собирается и вообще тысячу лет не болел. Валик посмотрел на него удивлённо и будто бы даже обиженно.
Вернувшийся Игорь, на удивление, не заводил привычной песни, что приносит всем беду, хотя выглядел грустным и каким-то пустым.
— История с Разумовским, пожалуй, точно закончилась. Настолько, насколько могла. Но количество воскресших покойников мне не… почему? — вдруг выкрикнул он. — Почему никто из них не умер по-настоящему, только те, кто… мне…
Быстрее, чем подумал, Дима нашёл его руку своей и сжал. А уже в следующий миг понял, что Валик сделал то же самое.
«Я нужен Игорю»: на этом строилась его простая глупая жизнь. Теперь, наверное, не нужен. Есть кому взять его за руку. Призраки прошлого отступают, и Валик умеет прогнать их так, как умеют любящие люди. «Белая стрела» не опасна.
Не нужен.
Дима отдёрнулся, залпом выпил чай, успевший уже остыть, и сбежал, невнятно прощаясь на ходу.
Не нужен, никому не нужен, выпавший из механизма винтик, которые заменили другим, более качественным крепежом.
***
Первые два года, от знакомства до трижды проклятой Игры, Игорь Диму берёг и опекал, может, даже больше нужного. Напарник представлялся некоторой несокрушимой каменной стеной, надёжнее надёжного, и Дима точно знал, что проблемы решатся и запутанные концы свяжутся, даже если он где-то налажает.
Стены, бывает, рушатся, обрушилась и эта, Игорь катился в пропасть, цеплялся, срывая ногти, и Дима не мог помочь, а мог только составлять хронику этого падения. Потом, когда Прокопенко перевёл его в другой отдел — чёртовы методы защиты Игоря Грома! — стало уже не до хроник.
Дима разучился помнить о каменной стене и на неё надеяться, помощь нужна была Игорю — Дима был нужен, — и жизнь стала такой. Баланс сил и благодеяний был не важен вовсе.
Чего Дима не учёл, так это целительной силы фармакологии, восстановления на работе и, возможно, любви. Игорь вернулся почти к прежнему своему состоянию и не был больше человеком, летящим в пропасть или поднимающимся из неё. А на остроту глаз и чуткость задницы не жалуется ни один хороший опер.
Под вечер, когда от мыльного света настольной лампы уже ползли в стороны строчки уголовного дела, Игорь пришёл в кабинет, деловито огляделся и прикрыл за собой дверь.
— Димка, — начал он, глядя исподлобья, — с тобой что-то не так.
Досадливо Дима понял, что для некоторых людей остаётся прозрачнее стекла — хотели бы только смотреть. Щенячий вопросительный взгляд не перестал получаться у Игоря в совершенстве, и всё вместе было ужасно.
— Всё так.
— Ну мне-то не ври. Я, может… хреновым я, может, другом был, пока вот это вот всё… но уж совсем мозги не потерял!
Что Дима мог сказать ему? Он и для себя не умел сформулировать то, что мучило!
— Хандра, — осторожно сказал он. — Кризис тридцати лет. Всякая фигня в голове: сам выбирай определение.
— «Недуг, подобный аглицкому сплину», — процитировал под нос Игорь. — Поехали с нами на Вуоксу в выходные. Отдышишься от своей хандры.
— Больно я вам там нужен! — отмахнулся Дима.
— Всегда нужен, а хочешь формальный повод, так вот: на машине туда куда быстрей и проще, чем на электричке. Домик вроде как немаленький, если кого-нибудь ещё позовёшь…
— Да кого же мне звать? — прошипел Дима, внезапно и очень резко разозлившись.
Игорь вздохнул примерно в той же тональности, в которой вздыхает большая собака, слегка разочарованная хозяином, и сказал:
— Лучше в пятницу с вечера поехать. Так что ты с собой на работу возьми, что тебе там надо.
Слушаться его Дима тоже не мог разучиться. Проклятие какое-то, не иначе.
***
Он сто лет нигде не был, а уж за городом — все двести, если не считать поездки по делам. Сейчас торопиться было некуда, думать по пути — не о чем. Игорь привычно устроился на пассажирском сиденье, Валик сел с Мухтаром позади — в салонном зеркале мелькал кусочек лба и один сонный глаз.
Интересно, был ли он против? Третий часто лишний. Юля, помнится, язвила на тему «ты ему ещё на коврике постели»…
Ладно, Валик в случае чего молчать не будет, пассивно-агрессивно намекать тоже. В его мрачных тусовках принято поступать иначе и говорить словами через рот. Счастливые люди.
Ново-Приозерское шоссе было, против обыкновения, полупусто, и Дима добрался до нужного посёлка даже быстрее, чем планировал. База отдыха — раскиданные вдоль берега реки домики — тоже казалась пустой. Зима, не праздники, конечно, кому же захочется ехать в область? Возможно, Игорь на это и рассчитывал. Охранник в будочке у шлагбаума выдал им ключи, напутствовал: «Много не бухайте, мужики, и за котлом следите», — и вернулся к телевизору.
Домик был вполне цивилизованный, обещанный охранником котёл оказался электрическим и уже потихоньку нагревал радиаторы, в обеих комнатах и в кухне царила чистота. Обозревая просторы двуспальной кровати, Дима заранее сладко мечтал, как ляжет и выспится хотя бы за неделю.
— Я реализую здесь свои постельные фантазии, — деловито сообщил он, вернувшись на кухню.
Валик слегка покраснел и хмыкнул, Игорь со знанием дела кивнул:
— Дрыхнуть будешь до офигения. Тебе надо.
Именно так Дима и поступил, для приличия посидев немного в кухне за бутербродами, и снов никаких не видел, и спина не болела, и телефон не звонил. Разбудило его солнце, шкодливо заглянувшее в окно — уже, пожалуй, дневное, а не утреннее.
Дверь в соседнюю комнату не была закрыта, и Дима не смог не посмотреть, ведомый грешноватым подростковым любопытством. Ничего особенного он, конечно, не узрел: Валик спал под боком у Игоря, а тот лежал, раскинувшись и выставив из-под одеяла ногу. На хрестоматийном прикроватном коврике вытянулся Мухтар, устроив голову на лапах.
Ничего особенного, просто свело какую-то мышцу совсем-совсем внутри, миокард или что-нибудь такое.
Ничего особенного, просто захотелось тоже, так же, такое же.
Дима отвернулся и ушёл на кухню, разбираться в устройстве кофеварки. Сопли какие-то напридумывал себе. Наверное, вместе спать вовсе не так удобно, как кажется. Партнёры имеют свойство пинаться и храпеть.
Успешно убедив себя, что виноград зелен, он всё же сумел натыкать по кнопкам тестовый американо. Кофеварка оглушительно зажужжала и загудела, словно собиралась в космический полёт, и вот такой подлости Дима от неё не ждал.
Что Игорь, что Валик спали чутко, в комнате началось шевеление, и к середине чашки оба выползли на кухню.
Если Игорь был привычный и знакомый Игорь в серой футболке и растянутых спортивках, то к виду Валика в чёрном халате Дима оказался совершенно не готов. Этот кошмарный предмет одежды распахивался на груди, демонстрируя пирсинг в сосках, открывал ноги и вообще смотрелся самой что ни на есть порнографией.
С прискорбием Дима констатировал, что не вполне лишён желаний в этой области, и тот самый описанный в литературе эффект с бабочками в животе и безобразием ниже пояса на него оказывает тот человек, с которым вообще никак никогда ничего не будет.
Приехали.
Моргнув, он вернулся к кофе. Довольно отчётливо хотелось ещё спать. Игорь с Валиком о чём-то медленно, утренне трепались, солнце уютно светило в окно, жизнь была неплоха — если бы не.
Почему всё время какие-то если?
Вместо возможной романтики и чинных развлечений Игорь придумал осмотр местных горок.
— Почему я на это соглашаюсь? — возопил Валик. — Мне что, десять?
— Очень даже хорошо, когда тебе десять, — отрезал Игорь. — Не вижу минусов.
Дима тоже не знал, зачем соглашается, но выбрал в прокате ватрушку и не без удовольствия осваивал каждый склон в пределах досягаемости. Ветер высвистывал из головы все ненужные мысли.
Когда тебе десять, их и не должно быть. По крайней мере, вот таких, взрослых и безнадёжных.
На следующее утро случилось нечто совсем ужасное, практически апокалипсис в масштабе отдельно взятого Димы.
Не проснувшись толком, не надев очков, он выползал из ванной и врезался в коридоре в Игоря, так же спящего на ходу.
— О, блин, извини.
Тяжёлая рука легла на плечо, он был очень близко, одетый только в трусы, пах сном и самим собой, горячий, как печка, в голове помутилось окончательно. Дима жадно вдохнул, пробормотал что-то типа «всё нормально» и поскорее ретировался в комнату.
Стояло крепко, душевно, как в самой нежной юности, будто бы они четверть часа целовались и обнимались, а не столкнулись в чёртовом коридоре на чёртовы две секунды. Волей-неволей Дима представил, что было бы, если действительно целоваться, в ужасе понял, что эта идея ему очень нравится, бессознательно дорисовал — совсем для красоты — Валика, который то ли смотрел, то ли ждал своей очереди…
Ужас ужасом, а обретшая собственный разум рука залезла в трусы и в несколько движений довела дело до логического завершения.
Оргазм был покруче некоторых, достигнутых не в одиночестве.
Красное марево в глазах рассеивалось, и до Димы неспешно доходил весь кошмар ситуации, в которой он дрочит то ли на лучшего друга, то ли на его парня, то ли на обоих сразу, и не дай бог, кто-то из них сейчас постучится в дверь!
Скомканные мокрые трусы отправились в пакет и на самое дно спортивной сумки. Дима отжимался сперва по классике, потом на правой руке, потом на левой, постоял в планке, довольно зверски сел на шпагат, не разогрев нормально мышцы, вернулся в ванную — к счастью, не занятую никем — и долго стоял под контрастным душем. Вроде помогло. Наверное. Или так казалось.
***
Лучше бы ему не ехать туда, лучше бы никогда не знать о себе такое. Наверное, это зависть. Или что-то хуже. Наверное, это что-то совсем плохое и скверное.
Надеясь, что клин можно выбить клином, Дима потратил несколько вечеров на бессмысленное хождение по клубам, познакомился с парнем валикова типажа, высоким, темноволосым, татуированным — и отмазался от продолжения знакомства после первого же танца. Пусть и смутно похожий, Валиком парень не был, иначе говорил, двигался, пах и не вызывал даже тени той реакции.
Точно так же получилось с крепким мужиком постарше. Этот ещё и сощурился с противной проницательностью и протянул:
— Малыш, если ты знаешь, кого ищешь, то заменить не получится. Что, совсем без шансов?
— Он занят, — мрачно подтвердил Дима. — А я не свинья.
— Может, они не против третьего, — хохотнул мужик. — Я бы с такой куколкой, как ты, против не был!
Ущипнул за жопу на прощание и был таков.
Дима сел в машину, пребывая в ярости от всего сразу: щипка, дурацкой «куколки» и предположения про третьего. Легко этому козлу советы давать, это же не он вдруг с размаху вляпался в самого важного человека в своей жизни…
Только немыслимой удачей Дима не въехал в ползущий впереди самосвал.
Может, следовало сознаться себе в том, что вляпался он немножко раньше. Лет так на семь. Просто до тормознутого тела доходило медленнее, чем до сердца.
Нет, не лучший, нет, не друг: просто человек, без которого вся жизнь оказалась бы навеки бессмысленной.
Надо полагать, о друзьях вот так не думают.
Понять бы ещё, при чём тут Валик, который тоже, безусловно, друг, но не так давно, не так прочно, спросить, узнать у кого-то, нормально ли вообще чувствовать это всё в разные стороны…
На самом деле среди всех диминых знакомых в таких вещах лучше всего разбирался сам Валик. Получался великолепный анекдот, жаль, что совсем не смешной.
***
Дима благополучно уверил себя в том, что так можно провести всю жизнь: томиться несбывшимся, мечтать о несуществующем, довольствоваться тем, что есть, радоваться тому, что два настолько небезразличных человека счастливы вместе — потому что Игорь с Валиком определённо были счастливы. Им не мешала разница в возрасте и взглядах на мир, не смущали плохо стыкуемые графики, различия становились поводом для умиления, а не ссор. Рядом с ними было тепло. Бывает, что с парой неловко, слишком чувствуется, как они хотят остаться только вдвоём, но Диму как бы включали в общность, в то странное мы, что было не просто «мы с Игорем».
***
Эдика он встретил во дворе, смущённо улыбнулся — до сих пор стыдно было, как шарахался когда-то, дурак дурацкий. Спросил, как дела, как Гена; союз этих немолодых уже людей, очевидно нежных и бережных друг с другом, отражался в диминой душе как нечто очень хорошее, важное.
— О, у Гены всё хорошо. А вы, Дмитрий, себя совсем запустили! — Эдик шутливо погрозил пальцем. — Давно пора стричься! Или отращиваете?
— Нет, нет, что вы, это я в юности баловался… времени нет.
Дима дёрнул себя за чёлку, отросшую уже до той степени, когда лезет в глаза. Сколько он уже забывал постричься, пока ловили Фишкина? Кажется, долго.
— Я и на дому работаю, а вам тут тоже близко, — подмигнул Эдик. — Заходите. Вот та лестница, квартира пятьдесят. Скажем, послезавтра… или в четверг?
— Послезавтра, — не очень уверенно сказал Дима. — Ну да я позвоню, если что.
Это была квартира Гены, маленькая, бестолковая, полная разных памятных безделушек, расставленных так, чтобы не стать добычей пушистого трёхлапого кота. Увидев, что гостя усадили на стул, завернув в пеньюар, зверь тут же изловчился запрыгнуть на руки и затарахтел.
— Помощник, — ласково сказал Гена.
Обычно Дима не мог ни на чуточку расслабиться в чужих домах, а здесь отмяк, прикрыл глаза, пока Эдик возился с его волосами, касаясь как-то по-особенному мягко, мастерски.
— Ну вот. Смотрите. Нравится?
Дима себе в принципе не очень нравился, но стрижка вроде бы вправду была хороша; неким удивительным образом Эдик умудрился сделать коротко, но оставить несколько длинных прядей, и выглядело всё это куда лучше всех прежних стрижек.
— Нравится. У вас действительно талант.
— Бесспорно, бесспорно, — радостно закудахтал Эдик и как-то незаметно уговорил Диму остаться на чай. Молчаливый Гена достал из духовки пирог, отогнал трёхлапого Лёлика и расставил кружки и блюдца.
Глядя на них, Дима глухо тосковал о том, чего не случилось бы никогда, о том, что было предназначено для совсем других людей.
— Вам грустно, — заметил Гена очень просто, спокойно. — Что-то произошло?
Странный это был порыв, может, Дима не до конца избавился от пиетета перед старшими, а может, давно хотел сказать это вслух, но не знал, кому.
— Мне нравится… я люблю… кое-кого.
— Неисправимый гетеро? — сочувственно и по-свойски уточнил Эдик.
В чтении тональностей непрозвучашего он тоже был мастером.
— Да вовсе и нет, но… это так глупо всё… он не один. А тот, с кем он… короче, и он тоже… как вообще можно, я что, султан какой-нибудь, чтобы хотеть гарем?
— Кто же не хочет гарем из симпатичных мужчин, — хихикнул Эдик; Гена молниеносно шлёпнул его по руке. — Нет, не гарем, молодёжь это сейчас иначе называет. Вообще — что же в этом дурного? Разве любовь — плохая?
Дима вспоминал рассказы Игоря об этом забавном человеке, нисколько не героическом — и одновременно с этим более героическом, чем любой супермен. Не зря ведь люди две тысячи лет молятся тому, кто заповедовал любить и прощать, а не убивать и ненавидеть…
— Любовь, надо полагать, нет, — ответил он. — Но делать-то с ней что? Никого из них я не хочу сделать несчастным.
— Иногда помогает сложение, а не вычитание, поверьте учителю, — заметил Гена. — А ещё разговоры. Поговорите.
— Чтобы меня послали нафиг?
— Как минимум в одном из ваших будущих собеседников я уверен.
Щёки, уши, даже глаза залило жаром. Надеяться, что понимающим людям не видно это всё, максимально глупо.
— Поговорите, — повторил Эдик. — И не пытайтесь заплатить за стрижку, я вам очень благодарен за помощь с Лерочкой, это самое малое, что я могу взамен.
— Да я ничем и не помог, — поморщился Дима.
— Уверяю вас, вы не правы. Иногда ценнее всего знать, что ты не один. Правда?
Его слова звучали эхом в ушах ещё долго, долго.
Дима был в высшей степени один — а всё же и не один.
***
Для того, чтобы решиться даже на мысль о таком безумном разговоре, нужно собрать в кулак себя всего. Снова забег неизвестно на сколько, вкус железа во рту, равнодушный стадион… или остановка в этом забеге, в марафоне длиной в неизвестно сколько? Всё равно Дима никуда бы не мог деться от Игоря, и от Валика тоже.
Всё равно Дима никуда бы не мог деться.
Валиково жилище было обставлено в полном готическом вкусе. Эстетики черепов и рогов Дима не понимал, но признавал за Валиком более тонкий вкус, чем свой собственный, и находил квартиру идеально подходящей хозяину.
Возможно, проще было бы сначала что-то сказать Игорю, но вышло бы нечестно, а тут — сразу отмучиться. Пусть слушают оба, пусть делают выводы, а если всё закончится совсем плохо — тоже лучше, чем вариться на медленном огне внутри самого себя.
В открытое кухонное окно сочился неготический, праздничный, детский запах новой весны.
— Я заранее хочу предупредить, что если вам не понравится то, что я скажу… этого разговора не было… и я больше никогда ни слова…
— Ты бледный совсем, — встревожился Валик. — Нормально себя чувствуешь?
Цепко схватил за запястье, считая пульс, и предательские искры побежали по руке от его тёплых пальцев.
— Нет, не нормально. Просто послушайте, иначе я реально прямо здесь помру.
Первое слово далось тяжело, а потом, как когда-то в парке у пепелища, полилось само, будто в Диме открылся и больше не закручивался кран. Половодье на весь свет, от запада до востока, от мальчишки, что прятался за своей каменной стеной, до выгоревшего в труху капитана полиции, от цивила, восхищённого красивым парнем в татуировках, до человека, знающего, какой он, но не знающего, зачем.
Дима уронил голову на руки, не в силах сделать что-то ещё. После долгого бега нельзя останавливаться, нужно походить, отдышаться, позволить телу прийти в себя — а он как на стену налетел.
На плечо легла рука, тяжёлая и горячая. Игорь.
Царапнула пол табуретка, к боку придвинулось тёплое. Валик.
— Самый смелый человек в этом городе, — проговорил Игорь негромко. — Пока я, дурак, выдумывал, как бы хоть намекнуть…
— Это искусство тебе недоступно, — усмехнулся Валик. — Но я тоже дурак. И трус. И вообще.
— Давайте все друг друга ругать, — буркнул Дима. — За этим, что ли, собрались? Три дурака, получается, наставник, ударник и энтузиаст! И о чём это вы?
— О том же самом, — откликнулся Игорь. — Всегда нужен, помнишь, Димка? Никак невозможно без тебя.
— Мне пришлось выбирать, — протянул Валик, — а я на самом деле не хотел, но в тот момент, наверное, иначе бы не вышло. И я не жалею, нет, жалею, но о том, что тебе было так плохо, Дима.
Что можно, нужно и возможно дальше, представлялось так себе, стена оставалась стеной, но Игорь знал его всё же хорошо, а Валик умел догадываться, поэтому Дима вяло осознал, что его почти унесли из кухни в комнату, на диван, и наконец-то обнимают так, как он даже воображать боялся.
Ничего хотя бы условно сексуального не происходило. Гладили по голове, целовали в затылок, в лоб и брови, не отпускали — и это было лучше всего на свете. Потом Игорь осторожно выбрался из получившегося клубка, ушёл на кухню и последовательно притащил на диван три кружки кофе: чёрный, как совесть дьявола, себе, с корицей и гвоздикой Валику, с молоком и зефирками Диме.
Игорь молока не любил, а Валик и вовсе никакой лактозы не усваивал. Оно было здесь для Димы — как и кружка с Дартом Вейдером, и зарядка для его телефона. Ничего не росло из ниоткуда, но, наверное, они действительно были три дурака, которым давно следовало честно поговорить.
— Понятия не имею, как это всё, — начал Дима и совершил жест, должный обозначать растерянность.
— Как-нибудь, — беззаботно ответил Валик. — Как обычно.
***
Радости плоти могли быть очень увлекательными. Ну и пусть не всякие радости, ну и пусть лишь с конкретными людьми, которые пустили в диминой душе корни намного раньше, чем он это осознал, и стали близкими задолго до того, как впервые коснулись губами… так ведь лучше и в чём-то честнее.
Итак, радости плоти Дима ценил и уважал в любой вариации, позиции и раскладке, но, добравшись до квартиры Валика понял, что сможет хотя бы руку поднять на одном лишь чистом концентрированном упрямстве. Предыдущую ночь он не спал вовсе, а перед этим, кажется, на стульях в кабинете, каждые два часа перезваниваясь с уехавшим в Самару за хвостом того же дела Игорем…
Валик красиво выставил плечо из халата и спросил:
— Знаешь, что я мечтаю сделать с тобой в постели, капитан Дубин?
Дима издал некий неопределённый звук, Валик же продолжил:
— Уложить, укрыть и не будить часов двенадцать. Согласие не требуется.
Тем не менее Дима был согласен всем собой и чуточку больше.
У ментов бывают своеобразные постельные фантазии, но врачам их понять нетрудно.
***
Игорь принёс в кабинет устрашающих размеров кремовый торт и водрузил на стол.
— У меня день рождения, что ли? — ухмыльнулся Дима.
— У тебя день рождения, — подтвердил Сева. — Ты забыл, что ли?
— Я знал, что ты забудешь, — сказал Игорь. — Поэтому вот, проставляйся. Второй у меня сныкан, поменьше, зато который ты любишь.
«Я люблю ТЕБЯ», — выразительно подумал Дима, потому что сказать этого вслух на работе, естественно, не мог.
«И я тебя тоже», — очень внятно и так же молча ответил Игорь. Поправил кепку и был таков.
***
Ночью была гроза, шёл ливень, и стало холодно. Дима мёрз куда чаще, чем не мёрз, поэтому ввинтился между Игорем и Валиком и попытался ещё потянуть на себя одеяло.
— Это какое-то домашнее насилие, — сонно сказал Игорь, — уймись, мучитель!
— Нет, — сказал Дима и поёрзал, закапываясь в подушку уютнее.
Партнёры в самом деле имели свойство пинаться и храпеть, и он сам держал в этом деле первенство.
И это было совсем не важно.
***
Дима добегал шестой утренний километр. В наушниках бодро грохотал подцепленный у Игоря старпёрский «Пинк Флойд». На асфальте лежали жёлтые солнечные пятна, протекшие сквозь буйную листву, дышалось легко, ничего нигде не болело (в медицинском плане Валик был неприлично зануден, избегать нужных уколов, упражнений и обследований Диме не удавалось никак, а оно ещё и помогало, ну не подстава ли, не побухтишь даже!).
В конце дистанции, уже у выхода из парка, его догнал Мухтар с резиновой курицей в зубах и радостно побежал рядом. Ни с ним, ни с кем-то ещё Дима не соревновался, но точно знал, что выиграл.