Work Text:
Это больно.
Тело сжимается в крошечный тугой комочек. Из-под кожи прорываются сначала острые пенышки, затем — перья, вырастающие одно за другим. Руки больше не могут ни писать, ни трогать смартфон, ни перелистывать страницы: они могут только взмахивать, неслышно и быстро, словно тень от тени. Глаза увеличиваются, а челюсти лишаются возможности разговаривать. Теперь они издают только «уху-ху». Где-то на краю сознания Эля знает, что означает это «уху-ху», но человеческих собеседников она тоже лишается. Единственный, кто ее понимает в этом теле, — Марина, лучшая подруга.
Это прекрасно.
Теперь можно выступать на поиск.
— Ястребитель, вы в квадрате?
— Это Сыч. Мы уже в квадрате, да.
Поиск, в общем, рутинный, но каждый раз — как в первый раз. Семья по летней погоде выехала в лес на пикник, обычное дело. Семья потеряла семилетнего ребенка. Реже, но случается. Ни одни родители не согласны с тем, что их ребенок может потеряться. Именно их ребенок — послушный и осмотрительный в свои-то семь лет, он будет стоять, где поставили, и играть там, где родители его видят. И когда этот ребенок исчезает, все родители одинаково удивляются. А уж когда выясняется, насколько далеко он способен уйти от родительских глаз…
Марина-Сыч запихивает одежду Ястребителя поглубже под куст. Еще не хватало, чтобы ее нашли и начали искать поисковика. А вот вода и печенье пригодятся. Рацию тоже забираем: если Ястребитель не ответит, в штабе забеспокоятся. А Сыч беспокоится о ребенке. История с девочкой, которая вышла в лес за лисичками, позвонила домой, что идет с собранными грибами, и исчезла навсегда, — одна из недавних. Но с преступниками поисковики сделать ничего не могут.
Издалека доносится «уху-ху». Нет, Ястребитель пока никого не нашла. Она просто подает знак, что с ней все в порядке.
Она находит чаще, чем другие. Совиные глаза зорче, совиные уши чутче. Конечно, если пропавший в их квадрате. Но ребенок может уйти в любую сторону просто потому, что увидел что-то интересное.
Сыч продолжает поиск.
— Саша! Саша! — выкликает она.
Смартфона у Саши нет: родители купили, но на пикник не разрешили взять, чтобы «ребенок не сидел в телефоне». Это усложняет поиск. Воду взяли, но она осталась в рюкзачке, который Саша, конечно же, сразу сбросил. А еще у Саши стильная и шикарная футболка цвета хаки, почти неразличимая на фоне июльской выцветающей зелени. Есть слабая надежда, что малыш заинтересуется совушкой, но в таком возрасте пацанов обычно интересуют машинки и динозавры.
Динозавра среди поисковиков нет.
И Сыч продолжает кричать в пустоту: «Саша! Саша!», прислушиваясь к лесу.
Рация оживает. Нашли? Нет, спрашивают, не нашли ли Сыч и Ястребитель. Справа доносятся голоса товарищей: «Саша! Саша!». Густой бас Медведя — ребенок может испугаться, зато его хорошо слышно на большом расстоянии. Его напарница, Лика, кричит тоненько и слабо. Саша пропал еще утром; сейчас уже почти вечер, а в лесу темнеет быстрее. Листва шепчет таинственно и жутко, становится холодно — просто лютый холод, особенно если ты в одной футболке, и ночное зверье выходит на охоту: шансы найти мальчишку живым уменьшаются с каждым шагом.
Если бы у него был смартфон.
Если бы у него были с собой вода и печенье.
Если бы он был в яркой футболке и куртке.
Но ничего этого нет: судьба запустила обратный отсчет.
Сыч уже охрипла. За годы в поисковой команде она научилась кричать подолгу и зычно и не поддаваться отчаянию. После каждого крика-зова может раздаться слабое «я здесь». А еще может раздаться знакомое «уху-ху! нашла!» Но Ястребитель подает голос только для того, чтобы сообщить: со мной все в порядке, как ты, Сыч?
Сыч гонит прочь мысли, что Ястребителю тоже нелегко. Слишком долгое пребывание в теле птицы может закончиться для нее плохо. Или она останется птицей навсегда, или выгорит и потеряет способность оборачиваться — тоже навсегда. Или, еще хуже, вернется в человеческое тело, но интеллект останется птичьим. Потом они поговорят об этом, но сейчас главное — Саша.
И уже под утро Ястребитель выдает торжествующее «уху-ху! нашла!».
Сыч спешит к ней, продираясь сквозь ветви. Ребенок, продрогший и ослабевший, лежит под кустом, свернувшись в клубочек, и гладит сову. Он даже улыбается. Ну еще бы, погладить дикую совушку. Марина обнимает мальчугана, говорит ему обычные в таких случаях слова: «Не бойся, мы отведем тебя к папе и маме, попей воды» — и вдруг замечает, что не так уж он замерз.
И не так уж ослабел.
— Они не будут ругаться? — спрашивает Саша. — Я был у бабушки!
— Какой бабушки?
— Доброй. Она в лесу живет. Она… она обещала, что я буду совенком. А это ее совушка?
— Нет, это наша совушка, — Марина смотрит на Сашу в глубокой задумчивости. Бабушка? Здесь нет никаких домов в лесу. И никаких бабушек. Лес разделен на квадраты и неоднократно пройден поисковиками вдоль и поперек — спасибо грибникам и прочим потеряшкам. Впрочем, у ребенка может быть легкий психоз. Такое случается.
Она берет Сашу на руки. Сообщает в штаб. Ей на помощь сразу выдвигаются товарищи — могучий Медведь, крепкий Солдат, широкоплечий Кузя. Ястребитель усаживается к ней на плечо и дремлет. Обернуться она пока не может: разгуливать по густому и холодному ночному лесу в голом виде как минимум не стоит, но хотя бы поспит.
— Совушка, — бормочет Саша, не просыпаясь, когда Марина осторожно передает его Медведю. Ее работа окончена. Теперь нужно найти вещи Эли…
***
— Тери, — Марина выдохнула. Помолчала. Александра рассказывала, что раньше считалось нормой звонить и подолгу — иногда по часу — разговаривать. Но это было раньше, когда интернета не было вообще. У Марины никак не складывалось понимание. Ну, то есть она в курсе, что когда-то не было не только интернета, но и телефона, но… как? Как люди связывались? Через гонца? А если он прочитает письмо, которое для его глаз не предназначено? И вообще, гонцу требуется довольно много времени, чтобы добежать до адресата… Марина частенько мечтала о том, чтобы попасть в тело какой-нибудь принцессы прошлых веков, но как только задумывалась над подробностями существования принцесс — не говоря уж о купчихах или, не дай бог, крестьянках, — желание мгновенно пропадало.
В далекие века, когда у людей не было телефона, когда люди не знали, что звезды — это гигантские шары раскаленного газа, и выставляли аборигенов Африки и Австралии напоказ в зоопарках, Тери была ведьмой. Обычной пражской ведьмой. Лечила больных, составляла декокты, не спрашивая зачем, делала заговоры на удачу и на любовь. Впрочем, это она делала задолго до того, как аборигенов начали привозить в Европу, — когда начали, она уже называла себя акушеркой. А в ХХ веке освоила профессию психиатра. Собственно, Марине требовался именно психиатр.
— Тери, у нас тут потеряшка был интересный. Семь лет товарищу. Говорит, что встретил в лесу бабушку в избушке, и эта бабушка обещала сделать его совенком. Как думаешь, это психоз?
Тери помолчала в трубку. Марина догадалась, что ее молчание — не от смущения.
— Может быть, и психоз, — наконец обронила задумчиво. — А может быть, и нет. Похоже на разыгравшееся воображение, в семь лет дети еще не такое могут придумать без всякого психоза. Но, сама понимаешь… Хотелось бы посмотреть на этого товарища. — И, осторожно: — Как панна Элина поживает?
«Поживает». Ох уж эта пражская вежливость.
— Отсыпается. Очень устала, целую ночь была в теле птицы.
— Понятно. Александра ее предупреждала, что это может плохо кончиться. Как встретиться с ребенком?
Марина положила трубку и выдохнула. Может быть, Тери и была когда-то ведьмой. Но к пациентам она относится так, как далеко не всякий современный доктор.
Родители Саши — обычные, даже скучные люди, оба полные, оба ничем не интересуются, разве что изредка выбираются на пикники, благо живут на окраине — до леса десять минут ходьбы. Сашу они, конечно, ругали. А на Тери уставились так, будто у нее во лбу вырос третий глаз. Она пришла после работы, одетая в темно-лиловый вельветовый сарафан и блузу с широкими рукавами, с причудливо уложенными темными волосами и длинными серьгами, издавая чуть заметный аромат болотной воды и мха. Для таких, как эти двое, — почти инопланетянин.
— Это наш психолог, — сказала Марина. — Зовут Любовь Вацлавовна. Давайте она поговорит с малышом, а то он все-таки пережил потрясение в лесу.
— Какое там потрясение, — пробубнил папаша. — Неслух, выдрать бы его…
— Ни в коем случае, — Тери очаровательно улыбнулась. — Давайте побеседуем с вашим маленьким героем.
В лесу Саша показался Марине немного напряженным, но в целом нормальным ребенком. Дома же он выглядел совершенно зашуганным. Светлые глаза, полные ужаса, бледное личико без выражения. Пальчики скрюченные, дрожащие. Тери попросила его сложить простую головоломку, потом что-то нарисовать — он не справился, не удержал карандаш, хотя карандаши у него были. Должно быть, лесное приключение сказалось на нем куда сильнее, чем подумала Марина поначалу.
Или дело не в приключении, а в том, что ему устроили дома?
— Бабушка в таком большом шарфе, — объяснял он. — Как крылья. Бабушка в крыльях.
— О, — Тери принялась что-то искать в смартфоне. — Смотри. Вот такие?
На фото действительно были красивые шали в виде крыльев.
— Да, — обрадовался Саша. — Вот такой! — указал он пальцем.
Он оживился, увидев, что Тери его внимательно слушает.
— У нее домик, — возбужденно заговорил он, — избушка! Старая такая! Это бабушка-сова!
Тери кивала ему в такт.
— Бабушка сказала, что я буду совенком!
— А как ты будешь совенком? — уточнила Тери. — Ты будешь носить такие крылья?
— Не… не знаю, — малыш растерялся.
— Наверное, она имела в виду, что у тебя будет такой шарф, — сказала Тери.
Саша опустил голову. Ему, должно быть, нравилась идея стать совенком.
— А хочешь посмотреть на фотки совят?
Марина сдержала улыбку. Маленькие совята на фотографиях выглядели уморительно. Саша сначала разочарованно вздохнул, но вскоре уже хохотал вместе с Тери.
Зайдя к Эле, Марина рассказала о Саше.
— Слушай, нашла из-за чего Тери дергать… Бабка, канеш, ебанутая, — Эля пожала плечами. — Может, с причудами, может, чокнутая, а может, просто в деменции легкой степени. Но пацана приютила, и на том спасибо. Вот странно, что этот лес исходили вдоль и поперек, но ее хатку не находили. Надо бы отметить на плане местности.
— На деменцию не похоже.
— Значит, просто слегка ебанутая. Но не злая же. Слушай, а какие там у нее крылья? Правда красивые? Может, купить такие?
Марина посмотрела на Элю и улыбнулась.
— Купи, — сказала она. — Они, по-моему, стоят как крыло от «Боинга». Но тебе пойдет.
***
Это больно.
За много лет она так и не привыкла к тяготам обращения. Крылья вытягиваются и лишаются перьев, киль втягивается, ступни уменьшаются и больше не могут обхватывать ветки. Голова больше не может разворачиваться, уши теряют чуткость. Это большое тело может многое, но и платит многим. Из груди вырывается мучительный кашель.
Самая горькая плата — одиночество.
Совы — территориальные хищники. Они не собираются в стаи, как вороны, но у неясыти обычно создаются пары на всю жизнь. А ее муж давно умер. И дети не унаследовали способность, о которой она не просила, — способность оборачиваться. Впрочем, даже если бы унаследовали, то жить с матерью они все равно бы не стали. Человеческая жизнь вызывает у нее что-то вроде растерянности: скученная, многолюдная, шумная. Родись она в гнезде ворон, прижилась бы с легкостью, но она родилась в гнезде бородатых неясытей.
И ей нужен совенок.
Новый совенок, который существовал бы и среди людей, и среди птиц. Собственных детей у нее уже не будет. Люди, странные существа, могут создавать семьи после того, как их брачная пара умрет, да что там — они могут разрывать брачные узы и создавать новые. У сов так не получается. Но принять в гнездо чужого птенца она сможет. Главное, чтобы он был, этот птенец…
Иногда она пытается зазвать к себе чужих птенцов. Ей нужен именно птенец, но слетков родители тщательно оберегают. Поэтому приходится устраивать охоту на человеческих детей. Однако почти никогда эти дети не могут оборачиваться… как и птичьи. Вчера она нашла мальчугана, который вроде бы может… или не может?
Если бы она могла подолгу находиться в человеческом теле! Она бы пригрела этого мальчугана, обучила, показала, как ловить мышей и лягушек, как летать, как прислушиваться, улавливая тончайшие токи жизни. Он в таком возрасте, что легко забудет настоящих родителей. Она бы научила его оборачиваться не по наитию, а по правилам, понятым ей самой с трудом и не сразу. Выдерживать время, за которое можно и поохотиться, и пару найти, и не застрять в теле птицы. Но увы — ей тоже приходится выдерживать это время, и его вечно не хватает…
Нужно выдохнуть. Несколько дней переждать. А потом снова выходить на охоту за детьми. Пока их не поймал кое-кто другой, куда как опаснее…
***
— Новый поиск, — сообщил Медведь.
— Ага, отлично. В лесу?
— Нет. Ориентировочно в городе.
— Кто?
— Юноша восемнадцати лет.
Сыч и Ястребитель обещали присоединиться, как только закончатся пары.
Марина про себя вздохнула с облегчением. В городе Эля может охотиться в человеческом теле, не подвергая себя излишней опасности. Она и так очень устала за время последнего поиска — похудела, лицо бледное, на парах сидит, точно витает где-то в поясе Койпера. Иногда, правда, она оборачивается и в городе, но это не лучший вариант. В городе сова теряет ориентацию, может влететь в панорамное окно — бывало однажды, может привлечь внимание волонтеров-зоозащитников — тоже бывало, редкая ястребиная сова показалась им несчастной, и обе хорошо понимают, что могло быть и хуже. Редкую птицу могут поймать и продать…
Парень по описанию ничем не примечательный. Не зацепер, не геймер, не виктимный красавчик, не, не, не… Учится в техникуме. Родители — папа рабочий, мама продавец в хлебном магазине. Любовных страданий за ним не числится. Ссор с родителями и бабушкой — тоже. После пар посидел дома, потом вышел «к приятелю» и исчез.
Вот и думай…
В штабе Медведь уже разорялся.
— Родители, блин, не могут сказать, какой приятель, зачем пошел, — ворчал он. — Долбоебы! Ну, и где нам его теперь искать? Куда его черти понесли?
— Ориентировочно Игорь Петровский, — Лика осторожно положила записи на стол. — Однокурсник. Я их обзванивала, и он сказал, что этот Алексей Суров как раз побывал у него вчера. Ушел около семи вечера. Забыл книгу, — Лика пожала плечами. — Игорь еще удивился, что у Лехи книги. Думал, что вернется за ней, но не вернулся.
— Он не любит читать?
— Нет, — Лика фыркнула. — Просто читает в смартфоне. Фантастику старых мастеров.
Пролетарий, который читает Азимова и Брэдбери, — Марина даже прониклась к нему уважением. Эля уже уточняла, где живет Игорь, кто еще, кроме него, видел Леху.
— Маршрут Лехи — через гаражи, — хмуро сказала она, водя пальцем по плану города. — Уж эти мне гаражи…
— Хуже леса, — поддакнула Лика.
— Это если он пошел домой, конечно.
— Игорь не упоминал, что он пошел куда-то еще.
— Ну, Игорь может и не знать. Я спрошу, да и вообще надо бы его лично проверить.
По статистике, довольно часто убийства совершаются «друзьями, от которых он недавно вышел». А еще — членами семьи. Но у членов семьи Лехи на первый взгляд нет никаких причин его убивать. Родители в разводе, отец поддерживает связь с сыном, у обоих были вторые семьи, но распались. Брат и сестра его любят. Дедушки-бабушки с ним вроде бы тоже в хороших отношениях. Марина скорее поставила бы на пьяную компанию в гаражах. Впрочем, этим уже полиция должна заниматься. Их дело — прочесать свой квадрат.
Гаражи…
Шли часы; Марина с Элей внимательно осматривали каждый гараж: нет ли трещин, повреждений замков, не слышно ли стонов изнутри. Заглядывали под немногочисленные деревья и кусты, в канавы. Но что-то в глубине души царапало, как будто пропавший парень исчез не просто так. Марина изо всех сил напрягалась, пытаясь уловить остатки мыслей.
Если он жив — она его услышит. Способности к телепатии у Марины не бог весть какие, но присутствуют. А вот если мертв — все плохо. В теории остатки мыслей можно поймать, но это в разы сложнее, и Марина ни разу даже не пробовала.
— Сыч, Ястребитель! Нашли?
— Нет. Понятия не имею, куда он делся, — раздраженно выпалила Марина. Лика отозвалась:
— Я была у Игоря. Туповатый парень, но вроде говорит правду. Сказал, что ничего необычного в поведении не заметил, кроме этой книги, настроение было хорошим. Был в темно-зеленых длинных штанах и коричневой футболке с надписью «яхтинг». Так что, скорее всего, если и пропал, то в гаражах.
— Я так и поняла, — буркнула Марина, поглядывая на небо. Август уже катился к осени, и небо затягивало войлочными тучами. Последние пару недель держалась теплая солнечная погода, но такой жары, как в июле, не бывало, а сегодня стало пасмурно, и похоже, что в ближайшие дни стоило ждать дождей.
Какой-то человек рявкнул на них «что вы здесь лазите». Эля остановилась и показала ему фотографию пропавшего Лехи.
— Не видел я такого! Пошли вон отсюда!
Эля поджала губы и проводила грубияна недобрым взглядом.
— Подозрительный какой-то, — поделилась она шепотом, — давай запомним его гараж.
— Боюсь, мы тут его не найдем, — шепнула Марина. — Вот как чувствую.
— Но куда-то же он делся?
Эля набрала Медведя, потом Солдата. У них — ничего.
— И у нас по нолям, — вздохнула она. — Вот что ему в лес не пойти, а? Там бы я его нашла!
Она вздохнула, остановившись, чтобы передохнуть, обвела взглядом гаражи. Темные, мрачные, нахохленные. Некоторые — явно заброшенные. Над одним дерево — старый, наполовину засохший вяз. В таком месте только сдохнуть, с досадой подумала Эля — передав это Марине. И вдруг замерла.
На вязе сидела сова.
Не ястребиная. Большущая бородатая неясыть.
Птица из тех, что редко встретишь даже в лесу, а в городе ей и вовсе делать нечего. Впрочем, как и ястребиной сове: обе держатся от людей подальше.
Ни Эле, ни Марине в первые минуты даже в голову не пришло, что сове от них что-то может быть нужно. Просто птица, просто явилась в город зачем-то. Красивое, сильное, смертоносное в своем весе существо. Девушки залюбовались ею — как любовались бы кошкой или цветком.
И вдруг Марина услышала зов. Что-то звало ее, упорно и настойчиво, повторяя снова и снова: «иди за мной». Она не сразу поняла, что к чему, завертела головой, удивленно покосилась на Элю, но та, видимо, слышала то же самое. А потом, воровато осмотревшись, принялась раздеваться.
— Элька! Ты что?
— Я… схожу. Мало ли что.
— Может, у нее птенец заболел, — улыбнулась Марина.
— К вету его тогда…
Эля пихнула джинсы и футболку Марине в руки и съежилась в клубочек. И начала уменьшаться, обрастая перьями…
***
Это больно.
Особенно когда совсем недавно оборачивался и всю ночь летал по лесу, всматриваясь в темноту. Руки превращаются в крылья и заранее трясутся от усталости, каждое перо ощущается как воткнувшийся в тело нож, лапки кажутся человеческими ногами, только сведенными судорогой. Из груди вырывается «уху-ху», и судя по тому, как Марину передергивает, она тоже это чувствует.
Но не оставлять же собрата-птицу в беде. А в том, что эта птица в беде, у Ястребителя почему-то нет сомнений. Очень уж испуганно звучит ее мыслеречь.
И только потом Ястребителя догоняет понимание, что мыслеречь — чисто человеческая штука.
Она взлетает и несется за неясытью, взмахивая бесшумными крыльями. Неясыть крупнее, поэтому летит быстрее — Ястребитель изо всех сил лупит крыльями по воздуху, догоняя. А за ней, выдыхаясь и кашляя, бежит Марина с ее вещами. В этом теле Ястребитель не может ни спросить незнакомую птицу, что происходит, ни осознать, что говорит Марина — вот уж поистине к счастью, потому что Марина наверняка матерится вовсю.
Они вылетают за пределы гаражей. Проносятся через жилые кварталы. На Марину оглядываются с недоумением: бегущая девушка с одеждой в руках выглядит нелепо, еще нелепее, чем лесные птицы в черте города. В конце концов Марина приостанавливается, пытаясь отдышаться. Зов Ястребителя она всяко расслышит…
И тут ее настигает ощущение, что она идет по следу.
Не за Лехой.
За кем-то — или чем-то — кто опасен и для Лехи, и для нее, и для Ястребителя.
Чихнув и помотав головой, Марина продолжает идти. Ноги у нее уже болят, потому что она не переобулась после пар, а «цивильные» туфли, в отличие от кроссовок, не очень-то удобны. Эля — та и на парах сидит в кроссовках и правильно делает… Но останавливаться нельзя. Если опять остановиться — чертовы совушки улетят невесть куда, а без них Марина и сама может заблудиться.
Ястребитель в птичьем теле понимает довольно ограниченно, поэтому ей даже нельзя сказать «подожди меня».
Неясыть заводит их глубоко в чащу. Марина уже не раз оцарапалась о ветви деревьев. Здесь уже темно — близится вечер, клубится густыми облаками, пахнет сыростью; из-под ног чавкает вода. Марина запрещает себе бояться, хотя, по совести, бояться самое время: вечер, вот-вот пойдет дождь, чаща, болото, она одна и без всего, что нужно поисковику в лесу — воды, еды, пауэрбанка.
Внезапно в сплетении ветвей виднеется избушка. Очень маленькая, но на погребальную, какие Марина видела в книгах по фольклористике, не похожа, — это жилой домик, только тесный и старый, вросший в землю. С крошечными окошками, чуть ли не бычьим пузырем затянутыми, с мхом между бревнами, на небольшой кочке посреди болота. Перед дверью валяется яркая пластмассовая машинка, очень неуместная здесь — и очень знакомая, потому что с такой машинкой на фото был Саша. Марина охает, спешит к избушке… и едва не спотыкается о человеческое тело.
Тело отзывается глухим стоном, и Марина не сразу понимает, что ради этого человека их сюда и привели. Ястребитель опускается рядом с ней. Крылья у нее дрожат мелко-мелко, клюв приоткрыт. Неясыть присаживается повыше и поближе к избушке.
Первым делом Марина вызывает врача.
Вторым — сообщает поисковикам.
У ее ног лежит парень — совсем молодой, моложе, чем они с Элей. Ничем не примечательный. В темно-зеленых штанах и коричневой футболке с надписью «яхтинг», совсем как на ориентировках. И невероятно бледный. На фото он скорее загорелый, и Марина даже включает фонарик на смартфоне — нет, не показалось, он действительно синюшно-бледный, с синеватыми губами и глубокой синевой под глазами.
— Он… он… сосал… — Марина поднимает бровь, потому что услышать такое от человека в полуобморочном состоянии, э-э-э, несколько необычно. — Он…
Парень умолкает.
— Леха, — зовет его Марина. — Не волнуйся. Все прошло.
Она понятия не имеет, что именно прошло, но парень жив, она его нашла, значит, все будет хорошо, и она гладит его по голове.
— Сосал мою кровь, — шепчет парень.
Легкий психоз, думает Марина. Как у Саши. Стоп, у Саши не было психоза, он просто переволновался и все перепутал: старушку в шали с нарисованными крыльями и ее совушку, ее неясыть… Ну, а у Лехи психоз есть. Надо обязательно показать его Тери…
И тут Леха поворачивает голову набок.
Возле сосцевидного отростка за ухом у него отчетливо виднеется ранка с запекшейся кровью.
Волосы у Лехи светло-русые, и в густом лесном сумраке видно, что они вымазаны чем-то темным. Марина охает, отбрасывает тряпки Эли и бросается на колени, торопливо прижимая сонную артерию. Кто-то уже помог этому парню: зажал рану, приложил пучок сфагнового мха, держал, пока кровь не свернулась, но, если не доставить его в больницу, он умрет от кровопотери. Наверное, это та бабка в шали с крыльями, соображает Марина. Кстати, а что же она не выходит? Может, побежала за врачом? Вряд ли здесь есть покрытие мобильной связи…
Неважно.
Спасла — и спасибо ей.
Теперь дело за «скорой», а она может прибыть ох как нескоро.
И когда ее кто-то вкрадчиво трогает за плечо, Марина даже не оборачивается: наверняка это кто-то из своих, из поисковиков. Кивнуть головой и продолжать придерживать рану, чтобы не начала опять кровить. Ее больше беспокоит, как объяснить одежду Эли в отсутствие самой Эли, и она от души надеется, что Кузя или Лика ее не заметят. Хотя Лика заметит, она въедливая, на вид малявка ростом сто пятьдесят сантиметров, а глаз — алмаз!
И когда Ястребитель, встрепенувшись, внезапно раскидывает крылья и бросается прямо ей в лицо, Марина растерянно замирает. Такого никогда не бывало — их дружба всегда оставалась тесной, в человеческом теле или в птичьем. Она не сразу понимает, что Ястребитель набросилась не на нее. И только тогда поворачивается назад…
***
Это больно.
Она надеялась, что хотя бы сегодня обойдется без превращения.
Она уже стара, и каждое превращение может стать для нее последним.
В человеческом теле она не выглядит сколько-нибудь привлекательно — да, впрочем, и не стремится к этому. В молодости у нее было блеклое, невыразительное лицо с чрезмерно огромными глазами и неяркими — мышиными — волосами; сейчас она выглядит еще более блеклой, сморщенной и хрупкой, а глаза окружены множеством морщинок. Но это пустяки. Ее тело не теряет ловкости и мгновенной реакции, свойственной неясыти, и сейчас это как раз то, что нужно.
И — неожиданно и приятно — в дело вступает молодая сова.
Как странно: она столько лет искала совенка и вдруг обнаружила его среди поисковиков, которые «спасали» — или правда спасали? — ее мальчугана. Сильная, порывистая ястребиная сова, поменьше, чем неясыть, зато более стремительная и закладывающая превосходные виражи — это она уже успела оценить, пока они летели к ее дому. Ее человеческому дому. Но, в отличие от нее, сова-ястребитель не оборачивается. Она просто бросается на врага.
***
Марина никогда в жизни не видела вампиров и сильно сомневалась, что они вообще существуют — если не считать людей с порфирией. А даже если существуют, то никакого желания видеть их у Марины не возникало. Ей достаточно было вампиров в играх; она даже вампирские романы не читала, резонно полагая, что любовную линию можно и в магических академиях найти, а сцены насилия гораздо интереснее в реалистичных текстах.
Существо, которое отбивалось от Ястребителя, ничем не напоминало ни графа Дракулу, ни Носферату. Ни фрака с белой рубашкой. Ни клыков, выбегающих изо рта. Ни горящих красных глаз. По совести, если бы Марина увидела его в университете, приняла бы за кого-нибудь из преподавателей, — осанистый крупный мужчина с квадратным лицом и заметным брюшком, одетый в обычные джинсы и футболку с длинными рукавами. Ястребитель вцепилась ему в лицо, метя в глаза — ее коронный трюк, давным-давно освоенный еще на первом курсе, когда она вершила самосуд над мелкой шпаной; мощные лапы впились в подбородок, крылья хлопали и били по голове. Марину замутило.
Если бы не искалеченный Леха! А вдруг я выпущу его, и он истечет кровью, думала она. Нет, надо помочь Ястребителю. Но как? Тут же ни камня, ни полена… Она оглядывалась. Наконец заметила большую ветку, валявшуюся поодаль, подняла ее и прицелилась.
Ей никогда в жизни еще не приходилось бить людей. Палкой. По голове.
В воображении Марина, конечно, частенько представляла себя крутой героиней (да-да, принцессой в пышном платье), но выход воображению давала в видеоиграх. Но в реальности? А если этот дядька — не вампир никакой, а обычный мужик, который еще и помочь хотел? Или просто шлялся тут со шкаликом?
Она размахнулась и врезала ему по затылку дрожащими руками.
Дядька охнул, но даже не упал: палка оказалась трухлявой и рассыпалась на куски у Марины в руках. Зато дядька обернулся к ней.
И вот тогда Марина поняла, что он все же не человек. Лицо у него было таким же синюшным, как у Лехи, глаза — пустыми и безжизненными, как у акулы, а зубы, желтые и длинные, торчали изо рта, наводя на мысль о каннибализме.
— А-а-а! — завопила Марина, захлебываясь и сжимая кулаки — другого оружия у нее уже не было, но в это время на вампира снова набросилась Ястребитель, а с другой стороны откуда-то взялась совершенно обнаженная старуха с длинным то ли копьем, то ли цепом.
Колом. Осиновым колом.
Ошарашенная Марина отчетливо увидела, как кол входит вампиру в горло, как раз там, где заканчивается ворот его футболки, и будто застывает. А потом тело вампира начинает терять форму, становясь аморфным и оседая внутри одежды, из раскрытого рта вырывается то ли хрип, то ли прерывистый вздох — и разносится над болотом, лицо оплывает и становится уж совсем нечеловеческим, а потом от него остается только серая тонкая пыль.
Одежда, которую уже ничто не поддерживает, обрушивается внутрь себя, и такая же тонкая пыль вздымается над ней.
— Вот ведь окаянный, — проворчала старуха, не обращая внимания на собственную наготу. — Ты, милая, не стой подолгу в этом теле, нехорошо это.
Ястребитель угукнула, съежилась — и начала оборачиваться. Перья втягивались в кожу, лапки сжимались, глаза закрывались от усталости. Марина торопливо подхватила ее, набросила футболку на плечи.
— Так это вы мальчика подобрали? — спросила она, с трудом подбирая слова.
— Совенка-то? Я, милая, кто же еще.
— А этот…
— Упырь-то? Давно он тут шастает. Уже не одного грибника высосал, проклятущий. Я на него охотилась, но только с вами наконец-то поймала.
Эля потрясла головой, приходя в себя.
— Спасибо вам. Но так же нехорошо, — сказала она. Речь ее была еще невнятной, но уверенной. — Ребенок не должен вот так брать и превращаться.
— А ежели у него способность к этому? — сварливо спросила старуха.
— Вырастет, тогда и решит, что с ней делать, — неумолимо настаивала Эля.
— Дак я помру, а кто его наставлять будет?
Эля задумалась. Ей самой очень требовалось наставление — даже сейчас.
Старуха зашла в дом, вскоре вышла, одетая в длинное старомодное платье и шаль с крыльями, закалывая волосы. Улыбнулась Эле — мудро и понимающе, будто зная, о чем она думает, и ожидая ответа. И тут послышалась сирена скорой помощи. Эля, втайне обрадованная тем, что больше не надо принимать решение, и Марина захлопотали над Лехой, который снова потерял сознание, и потащили его к врачам.
***
Тери вышла из палаты, задумчивая и хрупкая, как обычно.
— Думаю, он все забудет, — сказала она, мягко улыбаясь. — Пан Суров обладает прочной психикой. Может, и с доктором поработать? Повреждения у пана Сурова очень… характерные.
Марина почесала подбородок.
— Да ладно, — промямлила она, — он мог, ну, я не знаю… удариться где-нибудь? В лесу напороться на сучок, во!
— Ну ладно. — Тери внимательно всмотрелась в ее лицо. — Как панна Элина?
«Панна Элина» снова отлеживалась дома, вымотанная до предела. Марина про себя решила, что на следующий поиск пойдет без нее.
Знала ли об этом Эля? Была ли согласна? Да кто ее будет спрашивать, сердито подумала Марина, она и так уже себя загоняла. В глубине души Марина слышала, чего хочет Эля. И куда — вернее, к кому — она пойдет в ближайшие выходные учиться…
