Work Text:
— Как посмела скрывать, беспутная?
Она смотрит в пол, сложив сцепленные ладони над животом; ждёт, пока минует гроза.
— Ты что, разума вовсе лишилась?
Мамаша Шэнь замахивается.
— Кто за тебя, брюхатую, согласится теперь платить?
Она так и стоит, склонившись в поясе. Не пытается ни отпрянуть, ни возразить.
— И потом что будет — ты думала?
Сердце колотится, ткань весенне-зелёного нарядного платья липнет к спине. Да уж понимала, не дура: её тело не принадлежит ей самой. В этом — тоже. Но какой ещё у неё был выбор?..
Только сделать ставку, чем есть.
Ладонь мамаши Шэнь — маленькая, но твёрдая — с размаху опускается: удар отдаётся звоном в левой стороне головы. На глазах выступают слезы. Мэн Ши не торопится смаргивать — так выйдет жальче.
Она не падает от удара — нельзя рисковать ребёнком. Припадает на колено, но так, словно вот-вот — и распластается по полу. Ладонь-опора дрожит: запястье едва выдерживает вес тела. Тонкое запястье, не скрытое сползшим рукавом — умеющее извлекать из струн заманчивые, сладкие звуки. Мэн Ши не поднимает взгляда, но знает — мамаша Шэнь видит то, что должна увидеть.
Ценные вещи не разбивают. Пока ещё, хоть сколько-то, ценные.
…У неё было — как говорится — имя. Призывные рисунки на стенах, в полумраке да выгодно-дразнящем свете свечей: поза вполоборота, наряд только чуточку приспущен с плеча. Мелодия, свивающаяся в густом воздухе жаркого вечера, среди винных паров и шёпота.
На неё приходили полюбоваться — послушать за чашей-другой, а потом уже продолжать. По настроению, если будет охота, но и то, и другое — за плату. Причём плата — вперёд.
Её угощали — игриво, порою с рук — сладостями, орехами и вином. Дарили бусы, шпильки и тонкие шёлковые наряды — торговцы и сыновья торговцев, платившие от собственного товара.
Ей даже можно было выбирать среди гостей — в определённых пределах. Особенно если желающих, ткнувших пальцами в её имя на деревянной дощечке, бывало несколько.
Но… сколько ещё ей оставаться в зените? Чуть дольше, верно, чем надёжная товарка Сы-сы — готовая помочь, решительная, но обделённая дарованиями. Да, Мэн Ши умела играть на музыкальных инструментах, и петь, и чуть-чуть сочинять стихи. Знала, как написать сколько-то изящных фраз, вызубренных на память — а кисть может ходить не только по бумаге, в конце концов. Понимала, как посмеяться в нужном месте за разговором и высказать что-то, что сойдёт за остроту. Но ничего из этого не спасло бы её, когда красота увянет.
Так что господин бессмертный, одевавшийся в золотое и белое, стал для неё подарком небес.
Она не обольщалась, будто сможет завоевать его сердце: мужчины непостоянны. Но мужчины хотят сыновей — это единственное, чего они вправду хотят от женщин; единственное, что они ценят по-настоящему. Женщина, родившая богачу наследника, может надеяться войти в его дом наложницей.
Мэн Ши всегда старалась подглядеть, как одеваются и ведут себя благородные — когда давалась возможность. Манера речи, походка, движения рук — всё она высматривала, всему училась. На этом, в числе прочего, держалась её известность. Из-за этого над ней смеялись те из девиц, кто попроще. Правда, с оглядкой, исподтишка.
(Для них, родившихся в грязи, жизнь в доме увеселений могла и правда казаться лучше, чем ничего. Как там говорила одна из этих паршивок: работать лёжа — не горбатиться поломойкой. Откуда им знать, каково это, когда неудачник-отец влез в долги, ища продвижения по службе, и вторая жена — плодовитая, в отличие от старшей госпожи, — жертвует дочерью ради сына: продаёт её вместе с тканями, частью домашней утвари и статуэтками из драгоценного камня.
Дочерью, которой раньше шептала на ухо, заплетая косы — как бы ей, такой умнице и красавице, найти мужа получше да познатнее. Ещё на шаг выше подняться, чем мать сама поднялась).
Посмотрим, как засмеются они, когда у Мэн Ши получится.
…Вот теперь она всё-таки поднимает лицо.
Рука мамаши Шэнь чуть дрожит. Возраст. Тяжесть забот.
Мэн Ши позволяет слезам выйти на волю, покатиться по щекам.
Мамаша Шэнь вздыхает.
— Так уж и быть. Пока живот совсем не лезет на нос…
Она взглядывает на Мэн Ши остро, пристально, вопреки вездесущему шепотку — дескать, в сумерках хозяйка уже видит не очень.
— От тебя слишком хороший доход, чтобы выкидывать сразу. А там, может, и девчонку родишь.
У Мэн Ши всё внутри холодеет.
Нет.
Она подсчитала точно — в какой день не принимать обычного зелья. И в лавку к травнику-гадателю нарочно сходила. Даже очередь отстояла к изваянию милостивицы-Гуаньинь в соседнем квартале, под крышей старого храма. Поклонилась как надо, принесла подношения.
(Если и впрямь случится худшее, то она удавит младенца собственными руками. А сама… да что потом с ней самой. Но и то — мало ли детей умирают всего нескольких дней от роду. Её собственная младшая сестрёнка и недели не прожила).
Ещё один острый взгляд мамаши Шэнь — сразу как несколько столбцов в счётной книге.
— Пока сможешь, будешь выходить в большой зал, петь и играть гостям. Если глазеть на них, как на меня сейчас, то выручишь и вдвое, даже если потом тебя не возьмут наверх.
Мэн Ши позволяет себе улыбку.
— Я, так и быть, всё постараюсь устроить. Пусть к тебе поднимаются уже достаточно пьяные для того, чтобы им не по силам было залезть на женщину. — Мамаша Шэнь фыркает. — По доброте! Цени и благодарна будь.
— Ничтожная благодарит матушку. — Она простёрлась под ногами мамаши Шэнь, коснулась лбом пола.
— А как использовать рот и руки — сама знаешь и без меня.
***
О да, Мэн Ши знала.
Это, конечно, тяжелее, чем устроиться в призывной позе и ждать, а потом шевелиться так, как хочет этого гость. Дышать и улыбаться — невесомо, легко.
Но главное — улыбаться.
А тут — тут было надо самой решать, как ухватиться, удобнее устроить чужое тело. Не обращать внимания на запахи, тщательней следить за лицом. Никаких слез; и никакой тошноты.
Ей пришлось уступить покои побольше, с чайной комнатой и будуаром, тем девушкам, которые теперь пользовались успехом вместо неё; и когда у неё уже начали болеть ноги — стоять на коленях сделалось тяжелее. Но многие гости и без того просили этого раньше, очарованные яркими улыбчивыми губами Мэн Ши, которыми она так хорошо умела произносить изящные непристойности — свиток с ними, пусть и рваный по краю, она заполучила случайно (Мэн Ши будет отрицать, что украла — тот был ничей, и никто не заметил, как она взяла его с брошенного лотка). Но заучила — на совесть. Больше ни у одной проститутки такого не было.
Жемчужно-розовыми ногтями тоже можно было воспользоваться не только для того, чтобы прижать струны. Многие ценили и это, даже если не признавали прямо.
Бывало, удавалось поднести кому-то из мужчин лишнюю чарку — как и обещала мамаша Шэнь. С помощью товарки втащить гостя по лестнице и подвигать рукой сколько нужно, а поутру предъявить, что пусть теперь платит полную цену, если воспользовался. Дому не интересно, помнит пьяница что-нибудь или нет. (И мамаша Шэнь, всплёскивая рукавами, со вздохом предъявляла похмельному господину запись в книге посещений — где осмотрительно приглашала расписываться при входе, а не на выходе).
Самой Мэн Ши расплачиваться приходилось насмешками — теперь громкими, в голос.
«Так сильно влюбилась, что со счету сбилась?» — подмигивала слегка косящим глазом А-Нань, одна из самых юных и не по возрасту вздорных. Они считали, будто это ошибка. Дуры. Как есть, дуры. Однажды эта девка поймёт, что выкупить себя саму за серебро — это только в столицах о таком мечтать можно. Особенно косоглазой мерзавке, которая разве что смехом и хороша, иначе не объяснить, чего к ней ходят. Ни утончённости, ни загадки.
Нет, пожалуй, одно жалостливое лицо в этой толпе было — но от грубоватой поддержки Сы-сы не было особого прока. Только и могла, что за локоть её схватить, когда Мэн Ши вот-вот уже сорвалась бы и огрызнулась, кинулась на очередное лукавое подмигивание, целя ногтями в глаза.
Носить маску благостного терпения было невыносимо, но другого выбора Мэн Ши никто не давал. Кто виноват — не важно, мамаша Шэнь разбираться не станет: а вот кто первая упала, первая завопила, первая вцепилась в чьи волосы — это пойдёт в расчёт. Ей никак нельзя было терять расположение мамаши Шэнь — сколько бы его ни было.
Мамаша Шэнь все-таки делилась с ней едой с кухни. Даже в плохие дни — в последние месяцы, когда ничего скрывать уже стало нельзя, как уж свободно ни подвязывай пояс. (Она добрее, чем хочет казаться; распоряжайся ими мужчина, как в некоторых иных домах, было бы по-другому).
Мэн Ши держалась. Она знала, чего хочет. Знала по-прежнему.
Положение. Уважение. Исполнение мечты матери — даже если мать сама её подвела.
Но она почти ненавидела… его. Ребёнка. Особенно когда было совсем плохо.
Уткнувшись трещащей головой в стену, или свернувшись от тошноты, она думала одну-единственную мысль.
Пусть это будет мальчик. Пусть травник со своими табличками не соврал, пусть не подвели звезды и небо. Пусть это будет не зря. Только и могла молиться — пойди разбери, кому именно (всем подряд) — глядя в трещины, бегущие по дальней стене её комнаты.
Спать она могла только в одной позе. На правом боку, со старой подушкой под животом. Иначе было не отвлечься от веса; тяжесть душила. Живот казался чем-то чужим, огромным, раздувшимся.
О самих родах она старалась не думать.
Только сжимала спрятанный под тюфяком амулет. Каменное, в половину ладони, подобие той же старой «матушки» Гуаньинь: одно только улыбающееся лицо не стёрто годами. Мать его сунула ей в одежду, когда продавала — в приступе раскаяния, не иначе. Раньше отвратительно было вспомнить, а выкидывать — жаль. Теперь — цеплялась, за что придётся. Обрывок тесьмы, на которой амулет нужно было носить, впивался в кожу.
Чем ближе подходил срок, тем невыносимей было терпеть.
Но обошлось — по крайней мере, в самом худшем. Матушка Шэнь пригласила повитуху. Сухую, старую, но ещё не слепую, с проворными чистыми руками.
Тоже не за просто так, разумеется. У Мэн Ши было скоплено сколько-то денег сверх доли. Из подарков, которые она получала прежде, безделушек да украшений; всего, что радует женщину. Все это мамаша Шэнь забрала — выгребла чуть ли не дочиста. Разве что немного оставила, больше медяками, на простые расходы. Подсчётами не утруждалась — а извинениями тем более.
Наверное, знала, что подумает Мэн Ши: главное — жизнь сохранить. Если жива — то всё ещё можно повернуть к лучшему.
***
Она упрямо пытается вставать — почти сразу, как только чувствует мало-мальские силы. Опирается на стенку, кусает губы — но ковыляет сама.
Туалетный столик и стол поменьше, для чайных и письменных принадлежностей, ей сохранить удалось. Сами принадлежности она прятала: не хватало ещё, если что-нибудь пропадёт, пока она… не в состоянии присмотреть. За чайный набор было тревожнее, хотя и кисти можно продать по-чёрному, если знать, кому.
Но эти вещи были не подарком: покупкой. Принадлежали ей, Мэн Ши, даже если она себе не принадлежала. Она помнит, как доставала кисть поменьше и писала на собственной руке и на руке господина — тогда он смеялся, это должен был быть хороший знак.
Лёжа в постели, где хотя бы теперь может перевернуться на спину, она мысленно видит перед собой именно их: кисти и бумагу. Всего-то нужно пройти несколько шагов и потом сесть прямо. Спина, пятки, положение рук. Об этом она помнит.
Ребёнок, новорождённый, напоминает о себе звуками и шевелением, и тогда она вспоминает о нем тоже. Отвлекается. Берет на руки, подносит к груди — делает, как сказала ей повитуха.
(Кто-то оставил здесь детское платьице, пелёнки, одеяло. Мэн Ши не спрашивала, кто. Подозревала — в тайнике у неё просто стало ещё на несколько монет меньше.
За это, конечно, все равно надо будет встать на колени и поблагодарить, как положено. Может, даже расплакаться. От полноты чувств. Если покажется достаточно благодарной и ослабшей здоровьем — как знать, мамаша Шэнь пересмотрит срок, в который ей можно не принимать гостей.
Ничего. Это — ничего. Перетерпеть — и кланяться уже не придётся. Нет, старшей госпоже дома — само собой, таковы уж правила, но больше никому помыкать собой она не позволит. Она способна сама играть госпожу.)
И вот она, наконец, садится к столу как надо. Растирает сама себе тушь и пишет письмо — господин бессмертный должен был запомнить её почерк, ведь так хвалил его! Выводит иероглифы настолько изящно, насколько может (наложница благородного господина должна быть изящна!).
«Спешу обрадовать бессмертного господина: ваш сын родился здоровым и крепким, и день его рождения обещает ему великую силу духа. Не желаете ли взглянуть своими глазами?»
Конечно, являться лично господин не станет — он и тогда, когда покупал её, приказывал, чтобы Мэн Ши приводили в дом, который он снимал; дабы не отвлекать себя шумом и суетой. Даже на чёрный ход был не согласен, хотя на второй лестнице всегда было тише, без толчеи.
Зато они с господином были наедине. Долго, почти весь вечер. Господину нравился звук собственного голоса и он, выпив, не прочь был что-нибудь спеть — а Мэн Ши играла. Говорила мало, не спрашивала, а больше слушала. Но том, что её отец был образованным человеком, упомянула.
Да и со слугами удавалось перекинуться парой слов по дороге. Как знать — может, ещё узнает того, кого за ней пришлют. Разговорится снова, а там — глядишь, у неё будет союзник в доме господина на первое время.
Она почти веселеет, когда заканчивает письмо. Скатывает и связывает лентой, которую приберегла загодя.
В дверь кто-то стучит. Раз, другой, почти по-мужски, но силы в ударе все же недостаёт. Только наглость и разухабистость — те на месте.
Мэн Ши молчит. Не кричит, чтобы убирались подальше. Это само по себе разрешение.
Вошедшая некрасива и немолода, пожалуй — для обитательницы цветочного дома. Она на пять-семь лет старше Мэн Ши — и не знает собственного года рождения, потому что родилась чуть ли не на улице. У неё даже фамильного имени нет, но её это не беспокоит.
Сы-Сы вообще мало что беспокоит в этой жизни. Иногда Мэн Ши завидовала этому равнодушию, которое не требовало актёрства. Иногда ей было страшно стать такой же. Просто покорно ждать, когда её время подойдёт к концу, и пойти на дно.
— Старшая сестрица, — говорит Мэн Ши. Та кивает, не отвечая сразу — с нехарактерной складкой между бровей. Задвигает за собой хлипкую дверь — медленно, плотно. Словно бы хочет по-настоящему отделить их ото всех остальных обитателей дома.
— Сестрёнка Ши. — Грубоватое обращение звучит по-своему уютно, хотя по-прежнему царапает ухо. Никто больше так к ней не обращается. — Я тут принесла кое-что.
Она наконец оборачивается вперёд всей собой — выдающейся грудью и сильными руками. Достаёт из-за пазухи кувшинчик скромных размеров. Покачивает им в воздухе — с красноречивым плеском.
— Чашки будут с тебя.
— У меня только чайные, — замечает Мэн Ши. Тот самый набор. Её ценность.
— А разница-то? — пожимает Сы-Сы плечами.
У Мэн Ши — особенно после написанного письма, и пока ребёнок сопит себе, спокойно, не влезая поперёк её мыслей — нет желания спорить. Даже вздыхать о вульгарности старшей сестрицы — и то желания нет.
Они садятся прямо на кровати Мэн Ши, скрестив ноги, и распивают первую порцию. В честь карапуза, как говорит Сы-Сы. Вино дешёвое — не вовсе дрянь, но случалось пить куда лучшее. Впрочем, в беременность она не пила — даже убогий вкус сейчас в радость. Жар разливается по телу вместе с кисловатым послевкусием, когда Мэн Ши вновь осушает чашку.
— Если деньги нужны… — произносит Сы-сы. — Так скажи только. Помогу продать кое-что из твоих нарядов. Знаю, кому. Если хочешь, чтобы твой мелкий дожил до дня, когда ты покажешь его папочке.
Мэн Ши вздыхает. Старшая товарка имела хватку в таких делах, хотя грубость нрава ей чаще мешала, чем помогала.
Но, надо думать, этот торговец (или торговка?.. как знать; в доме порой — скрытно — имели дело и с женщинами, вдовами или единственными дочерями своих отцов. Такие женщины не хотели терять возможности владеть хозяйством, но и чувственных удовольствий не желали лишаться) — ничего не имел против нрава Сы-сы.
— Пока не нужно. Пока у меня ещё осталось кое-что про запас. Но если что… это предложение будет в силе?
— Будет, будет, — Сы-Сы кивает, наливая себе ещё вина. — По крайней мере, месяцок точно, дальше посмотрим. Но опять же, на хорошие вещи и спрос хороший. Ты пей там, пей.
Мэн Ши охотно слушается. Румянец возвращается на щеки. Хочется сыграть или спеть — да все инструменты в зале внизу; и грубый голос Сы-Сы вовсе не подходит для песен. (Разве что какие-нибудь солдаты к костру позовут).
Её руки пробегают по воздуху все равно, как по струнам. Сы-Сы смеётся. Мэн Ши на неё шикает.
— Я обязательно должна буду сыграть напоследок. На цине. Перед тем, как бессмертный господин меня заберёт. Не знаю только: радостную мелодию или грустную?..
— Как господин-то этот твой узнает? Только не говори, что он тебе какую-то волшебную штуку оставил, как в сказках. Половинку браслета или что там. Всё равно не поверю.
Мэн Ши качает головой с улыбкой — той самой, лёгкой, в уголках губ, которая так нравилась гостям:
— Я написала в письме. И завтра схожу передать на почтовый двор. Присмотришь за ребёнком, пока меня не будет?
— А, письма. Просто-то как. Все время забываю, что ты у нас грамотная.
Сы-сы была из немногих (включая мамашу Шэнь), кто не завидовал этому умению и даже считал полезным. Мэн Ши то и дело, когда находило настроение, предлагала научить подругу писать — но та все отказывалась. У неё не было покупателей, которые могли бы оценить, так говорила. И до стихов с книгами она не охотница. Так зачем время тратить?
Вот и в этот раз она только пожимает плечами. Но соглашается.
— Присмотрю. Давай. Он, вроде, у тебя тихий.
Мэн Ши чует возможность.
— Спасибо старшей сестре. А сможешь брать его к себе и потом? Хотя бы оставлять в комнате. Пока я работаю. — Она сжимает в пальцах чашку и будто слышит, как идёт трещинами расписная белая глина.
Сы-сы поджимает нижнюю губу. Да, она чаще выходила «искать добычу» наружу, и не всегда заботилась о том, чтобы возвращаться: так легче было положить себе в пояс три монеты вместо двух, а мамаше Шэнь наврать про скупого да бессильного мужчину, который ни возбудиться не смог, ни заплатить. «Однажды тебя ножом подденут, и вся дорога», говорила Меньшая Лян, а Большая Лян (и добрая половина других девиц) согласно кивали. «Не буду подыхать старухой в канаве, всё лучше», фыркала в ответ Сы-Сы.
— Прошу, сестрица. Пожалуйста.
— Ладно, — вздыхает та, наконец. Отхлёбывает ещё вина — на этот раз из горла. — Раз уже согласилась, какой смысл отказывать дальше. Но ты, сестрица, будешь должна.
— Когда сын обеспечит мне положение, — говорит Мэн Ши, чувствуя себя великодушной после вина, — я не забуду про тебя. Такая плата пойдёт?
— Ага, — кивает Сы-сы равнодушно. Мэн Ши качает головой. Надо было давно смириться; не то чтобы у неё много других подруг. Но она все же пытается, спрашивает с улыбкой:
— Хочешь быть старшей из служанок, быть может?
— И господин будет задирать мне юбки, но не за медь или серебро, а просто так? — фыркает Сы-сы. — Нет уж, лучше честно торговать телом, чем маяться с утра до вечера, а потом ещё и ночью служить.
Вот оно, то же самое, что и у остальных. Мэн Ши качает головой снова.
— Ты не понимаешь. Там у них по-другому. У господина даже слуги так одевались, как не всякий наш гость. И воспитаны были — не чета здешним.
Сы-сы примирительно машет рукой.
— Не помню я этих слуг, но тебе виднее. Ты на них насмотрелась, надо думать.
Сы-сы и правда видела людей из ордена Цзинь только мельком. Господин бессмертный не хотел мешаться с толпой — и не хотел, чтобы его люди мешались сами. Так что они забирали Мэн Ши — с того самого чёрного хода — и уводили с собой.
— Не помнишь — так послушала бы хоть раз. — Для Мэн Ши всё это так ярко, точно было вчера, а не десять месяцев тому как. — Когда я рассказываю.
— Про золото и белые цветы в вазах? Это вот помню. Тогда все тебя слушали, рот раскрыв.
Послушать про богатых и красивых господ, как из сказки, любили многие. Мэн Ши даже присочинила кое-что от себя, в те первые несколько раз: летающие блюда со свежими персиками и сливами, вино цвета фейерверков. Проверить все равно некому.
Потом слушали уже меньше. Слова, как говорила та же Сы-Сы, «царапали, где не надо». Особенно после того, как вскрылось, что Мэн Ши ходит беременной.
— Потом сама увидишь. Я не шучу. Я доброту помню. — Мэн Ши тянет руку и Сы-Сы передаёт ей кувшин. Чашка остаётся забыта. Она тоже отпивает из горла, хотя умереннее подруги.
Сы-Сы не выглядит убеждённой. Но это дело обычное.
— Пойду я, пока меньшая Лян опять не побежала ябедничать мамаше. Договор помню — завтра стучись. А вино оставь, раз уж празднуешь.
Стоит Сы-Сы уйти, как до Мэн Ши доносится шорох. Её младенец все-таки просыпается. И принимается плакать. Даже, скорее, скулить.
То, что плач тихий, почти неслышный, совсем не помогает. Звук только кажется отчётливее. Как пятно грязи на тщательно выскобленном полу.
Она закрывает глаза. Сжимает зубы. Плакать ей сейчас вовсе не из-за чего.
***
Затылок пульсирует, сжимается под пучком волос — жестокая рука мнёт и крутит кости, как грязное белье. Мэн Ши распускает волосы, но это не помогает. Плач младенца, которого едва удалось успокоить, ещё звенит в ушах.
Болит грудь. Снова. Она поправляет халат на ощупь — страшно смотреть, во что превращается деликатная когда-то часть тела. Уже не белая, а красновато-бледно-песочная, измятая кожа. Такой не любоваться — где там! только грубо тискать до синяков, пока не доберёшься до главного.
Она напоминает себе, ради чего это всё.
У богатой госпожи, со злостью думает она, есть служанки. Но ни одна из девиц, которые прислуживают при кухне и по хозяйству, конечно, не станет просто так помогать бывшей знаменитости с её нагулянным выблядком. Даже если мамаша Шэнь этого прямо не запрещала.
Она воет про себя и кусает губы от мысли, что ещё незнамо сколько всё придётся делать самой. Она для этого не приспособлена, неужели никто не видит?!
Да видят, конечно. Всё они видят. Оттого пуще злятся, скотьи дочери.
И про обязанности никак нельзя забывать. Иначе — голод и холод, нищенство. Она сдохнет раньше, чем успеет дождаться.
(Целая ночь прошла, со светом и смехом, и Мэн Ши была внизу, играла и пела, почти как раньше — а когда поднялась, с заплетающимися ногами и языком, наверх, ей ткнулись в руки, в грудь непонятным каким-то свёртком, с запахом противнее, чем после пьяной драки с блевотиной.
«Дала ему пососать кусок хлеба», буркнула Сы-сы. «Но ему сиська нужна, как любому мужику».
И вот, в отместку за часы блаженного забвения — приходилось стирать, и чистить, и дышать через рот, и терпеть сосущую тяжесть на сосках. Когда ребёнок кусался — она не могла не взвизгнуть; кусала свои же волосы, чтобы не слышал больше никто. Кусала бы рукава — но руки были заняты, а дырки на платье тоже пришлось бы чинить самой).
Рука сама тянется к кувшинчику с дешёвым вином. К остаткам. Спасибо подруге. Тот раз был не единственным, и торговец действительно оказался сговорчив. Немного того, этого. По мелочи.
Вино помогает не сильно, но сколько-то помогает. Сойдёт.
Лишь бы не думать о том, что ближе к утру её опять разбудит тот же невыносимый звук.
Прежде, чем лечь спать снова, Мэн Ши достаёт большую жемчужину, оставленную ей господином бессмертным. Перекатывает в ладонях, чувствуя приятную гладкость. Сколько же ещё сокровищ в том, другом мире? Драгоценностей, и шёлков, и картин — и всё это может принадлежать ей. Благодаря её сыну. Её ставке в этой игре.
Можно потерпеть плач, и мокрую грудь, и тяжесть в ногах. До времени. Потерпеть.
Она не дура: понятно, что с женой господина надо мириться, но у Мэн Ши простой характер — если её не трогают, то и она слова не скажет.
Ей бы только платья, и украшения, и возможность пару раз показаться людям — хоть издали: в золоте да жемчугах.
Она ведь ребёнка произвела. Мальчика. Лишь бы рос здоровым: чтобы не страшно было показывать.
И обмен, в целом, можно будет счесть справедливым.
***
Прошло полгода. Год. Три.
Больше трёх. Почти пять.
Она не прекращала писать. Пробовала новые слова, ещё сложнее обычных; новые обороты. Все, чего нахваталась, и о чем помнила. Пробовала заказать футляр — подороже, на еде сэкономив.
В рисовании Мэн Ши тоже была не сильна, но последний раз изобразила веточку сливы в углу листа. На её взгляд — вышло сносно. Хотя бы трогательно.
(Она представляет себя на месте сливы в снегу. Тонкая ветвь, дрожащая. Она терпит, терпит всё это — и продолжает цвести. Разве это не достойно внимания?)
На почтовом дворе, завидев её, уже перешёптываются и тыкают пальцем. Она опускает взгляд, говорит негромко и очень вежливо. (Молча запоминает каждого — чтобы потом, когда придёт время, рассчитаться сполна).
Когда придёт её время. Оно должно было прийти.
(Она просыпалась, первое время, и спешила к окну — может, сегодня будут? У кого просить карту, Мэн Ши не знала, но понимала — ехать не быстро, и тратить волшебные штуки на недоказанные слова — ниже достоинства бессмертных господ. Значит, поедут на лошадях — а может, и по реке. Она считала и так, и этак — но время только растягивалось, и не было видно ни лошади, ни корабля, ни ладного слуги в золотом и белом).
Когда уже. Когда?!
***
…Она смотрит на ребёнка. Он улыбается ей. Вместо теплоты это вызывает внутри всплеск досады: тёмной, злой. Он ничего не понимает. Глупое, никчёмное существо.
Хотя уже понимает, что лучше быть приветливым, а не кукситься. Хотя бы что-то.
Чешутся ладони. До боли, до дрожи.
Она сжимает и разжимает пальцы. Нет, нет, она не станет бить его. Останутся следы, а следы — признак простолюдина. Хуже — так можно повредить что-то, а кому нужны сломанные вещи, спрашивается.
Но как же она зла!..
Это только потому, что приходится тащить всё одной. Обо всём думать. Раньше она была куда легче нравом. И телом легче была, ну да что теперь.
(Из-за него эта полнота, которая так полностью и не сошла. Тряский, гадостный вес на животе и бёдрах. Тяжесть в ногах, когда-то проворных).
— Что ты сказал матушке Шэнь?! — Её голос все же срывается, визгливо, немузыкально.
— Сказал, что моя матушка пошла вниз, на кухню, искать… остатки. Для ужина. — Хотя бы здесь ему хватило ума подобрать слова.
— А ещё? О том, почему не дождалась… — Дыхания не хватает договорить, шёпот и крик сливаются в одно, колют, как игла.
— Повторил, что слышал… — Улыбка наконец-то тускнеет. Недоуменно хлопают ресницы. Густые, как у неё самой, хотя он совсем ребёнок. — Я все хорошо слышу. — Уверенность возвращается после минутного колебания, и он снова поднимает глаза. — Матушка сама хвалила меня.
Да чтоб его, мелкого мерзавца!..
(Он хотя бы уже ходит и говорит, это большое облегчение. Может сам позаботиться о своей чистоте. Переодеться и постирать за собой.
Больше она не просыпается с мыслью, что забыла его помыть или покормить — он ещё и лежал так тихо, почти без крика, словно с первых месяцев хотел сделать матери лучше. Да только без толку.
Хотя бы укусы со временем прекратились. Хоть что-то хорошее — в тот первый год с небольшим.)
— Ты что, не понимаешь? — Она хватает его за плечи. Он морщится (слегка, совсем слегка — ну знает же, что себя надо держать в руках! Тогда почему?!..).
Она быстро оглядывается по сторонам. Наклоняется к сыну ближе. Дышит в лицо.
— Но ты говорила, матушка…
— Это я говорила тебе!
Он моргает, но глаз не отводит. Большие, почти девчоночьи глаза. Ещё одна причина тревог. Её мальчик слишком миленький, и об этом говорят без всякой доброты.
Сколько ещё ей ждать?!.. Девочек, бывало, брали девятилетними. Но это их должны были сначала купить.
Ни у кого больше в доме за это время не рождалось детей. Девушки-цветы знали лучше. Покупали травы и особые камни, делали притирания там внутри. Мэн Ши тоже делала. До того, как решилась менять судьбу.
«Матушка думала, что вы уже не придёте и не отдадите монеты, а если отдадите, то не серебряные». Вот как он высказался. Мамаша Шэнь, даром что в возрасте, разъярилась как молодая. Конечно же, она решила, что Мэн Ши сама подговорила сына. Нарочно дала услышать свои жалобы — чтобы вышло естественнее, этим детским голоском, этой улыбкой с ямочками.
Да если бы! Хотя Мэн Ши и правда сомневалась, что мамаша Шэнь выполнит обещание по дележу выручки — никто не мог бы ручаться, что это Мэн Ши придумала трюк с полупрозрачным платком, пропущенным между ног, для танцевального представления: в доме все договоры шли устно. Особенно теперь, когда ей можно было пригрозить её злосчастным дитём.
Конечно, мамаша Шэнь нашла Мэн Ши внизу. И ладно бы за делом каким — но застала, как она не просто берет оставшиеся к вечеру подсохшие булочки и лежалые фрукты, но и крадёт сладости, которых ей не полагалось. Якобы «в счёт своей доли», конечно.
И вот теперь её побили — не сильно, «для вразумления», но всё-таки — впервые за несколько лет. Мамаша Шэнь даже за волосы её оттаскала, как в пору, когда Мэн Ши сама была совсем девчонкой. Сколько-то прядей осталось там, на заднем дворе.
— Смотри, — шипит она, наклоняясь совсем вплотную. Ребёнок снова моргает. Покачивается. — Ты же любишь свою маму? Тогда зачем подводишь её? — Она осторожно спускает с плеча рукав, показывает большой синяк и след от удара палкой. — Видишь, как повезло? Мне могли и руку сломать. Следи за тем, что говоришь. — Она подаётся к нему ещё ближе, так, что лицо ребёнка перед ней почти расплывается. Говорит чётко, так, чтобы каждое слово было слышно. — Всегда следи. Каждый раз, как дышишь, как моргаешь, как по нужде идёшь! — И отшатывается она так же резко. Запахивает одежду. Выставляет палец навстречу сыну. От него — к себе. — Честным можно быть только с мамой. Пока мы одни. Ты понял?
Он опускает глаза. Опускается на колени. Кланяется, как она учила. Вспомнил, все-таки, хоть и поздно.
— Понял, матушка. Что мне делать сейчас?
— Посиди в комнате, — говорит Мэн Ши из последних сил. Надеется, что это прозвучало сколько-то ласково.
Больше не обращая на ребёнка внимания, она принимается рыться в вещах. Что-то сразу летит на пол — нет времени поднимать. Не так уж много у неё и осталось для переборчивости, но Мэн Ши все же отыскивает верхний халат и пояс получше. В ярких цветах, с узором. Матушка Шэнь зла, но если удастся поймать мужчину и добыть деньги, может оттаять. (Она старается не вспоминать, как раньше искали, как высматривали — её; все равно бесполезно).
Походя Мэн Ши берет со стола кувшинчик, взвешивает знакомую тяжесть. Она давно уже пьёт из горлышка, не чарками, как положено. Каждый бы понял, почему — но кто здесь трудится, чтобы её понять? Даже Сы-Сы, и та…
Сын оборачивается к ней, будто хочет что-то спросить, но она дёргает рукой. Брызги вина вылетают из почти полного кувшинчика, повисают в воздухе дугой. Падают. Рассыпаются пятнышками.
— Я сказала — сиди! Если кто-то зайдёт… Скажешь, что мама отошла по нужде. Даже если час пройдёт — всё равно. Только это.
— По нужде, — кивает он с серьёзным лицом. И правда ведь, помнит столько всего, если поспрашивать — но если бы уместное только!
Чем-то его надо занять. Он уже бегает на одну из центральных улиц, к грамотному старику Хэ, который когда-то ездил сдавать экзамены. Мэн Ши даёт ему с собой монеты, чтобы платить за урок. Но этого мало, так?
Она совсем не помнит, чему когда-то учили брата.
Она надеялась, что ей и совсем не надо будет думать об этом. Что всё решится благополучно и станет делом других, особых людей.
А чему учили её? Учили ведь.
Музыка? Да, пожалуй. Он же и так всё слышит. Слушает. («Я всё хорошо слышу» — трещит в ушах эхом). Должен поднабраться и понимать хоть немного. Может, даже мамаша Шэнь согласится, что тут есть польза: за ширмой все равно не видно, играет там девушка или мальчик, а потом, в конце выступления — если быть внимательной — его можно тихо отослать в кухню или на двор. Безопаснее.
И счёт. Сложение, вычитание, проценты ещё. Тоже дело полезное — особенно сейчас, если подлаживаться к мамаше Шэнь обратно. Мол, научим мальчишку, что значат деньги, пусть больше не ошибается. Насчёт «потом», в другой жизни, Мэн Ши не уверена. Когда серебра и драгоценностей столько — разве нужно вообще их считать? Отец считал неправильно, и ошибся, но её отец и не мог разбрасываться деньгами даже в лучшие времена.
У неё болит голова от всех этих мыслей. Она настолько занята ими, что не замечает, как её толкнули, и падает, и слышит звон битой посуды. По подолу растекается мокрое, и по краю узорной ткани торчит осколок. Из тени летит:
— Как ты неловка, сестрица.
Смеётся, невидимая. И убегает. Одна из Лян? Жаль, не разобрать было.
Пальцы скребут по полу, слезы подбираются к глазам. Но Мэн Ши, как и прежде, не только музыкантша, но и актриса.
Она владеет лицом.
***
Они сидят рядом, за столиком, с которого в кои-то веки убрано лишнее. Сын посматривает на столик, с интересом, и на неё — с другим, непонятным чувством. Мэн Ши говорит себе: это предвкушение.
— Когда приедет отец? — Он спрашивает тихо, осторожно. Молодец, учится, как правильно. — Матушка не знает?
— Когда ты будешь этого достойным. Понятно? — Мэн Ши смотрит ему в глаза остро, оценивающе.
Может быть, этого господин Цзинь и хочет? Прийти — послать надёжных людей — спустя время, и увидеть не хнычущего младенца, а достойного юношу, которого, несмотря на все, можно представить ордену?
Она ведь так старается.
Вот, даже принесла сюда инструмент для его учёбы, и для этого пришлось пообещать хозяйке, что она сыграет завтра вечером вступительный номер — который, сказать честно, забыла наполовину. Ну ничего, будет учить — и вспомнит. Так что лучше ему тоже постараться как следует.
Она улыбается, чтобы скрыть эти мысли.
— Не спрашивай об этом больше. Спрашивай, как лучше себя показать, когда придёт время.
Он кивает, один раз и другой.
— А теперь давай руки.
Сын протягивает ей ладони. На большом пальце — сладкое пятно, засохшее, совсем небольшое. Надо потом будет взять платок и стереть.
(Сегодня она купила ему подарок, чтобы легче упросить заниматься. Сласти из сваренных в меду фруктов. Хотела посмотреть, как себя поведёт. Раньше мальчишка думал только о себе, никакой благодарности матери за труды.
Теперь он предлагает ей попробовать первой. Не забывает. Вот и молодец.)
Мэн Ши берет его руки. Направляет, показывая, как
Мелодия простая, ученическая. Та, которой её учили ещё дома. Иногда она теперь не помнит лица матери, а при попытке вспомнить — только какие-то обрывки: вроде резных цветов на верхней деке циня.
Но пальцы слушаются.
Она играет первую часть.
— Повтори.
Он повторяет — неумело, не чисто. Хотя повторяет: это уже хорошо.
Мэн Ши морщится, и почти грубо хватает сына за запястье, так, что он ойкает. Ставит ему пальцы опять.
— Видишь — струну надо прижать здесь, а ты взял почти на два пальца ниже. Давай опять.
Он вздрагивает, когда она отпускает его, будто бы от настоящей боли. Но разве она могла ему сделать больно? Мэн Ши вновь перехватывает ему запястье, рывком задирает ему рукав:
— Что это у тебя на руке?
След от удара. Тёмный, уродливый. Как гнев, который клокочет внутри.
— Говори. Быстро.
Он морщится, лицо у него собирается в некрасивую плаксивую гримасу, от которой её передёргивает.
— Старшая сестрица Шу… — начинает он.
Мэн Ши молчит. Ждёт.
— Сестрица Шу сказала, что толку от матушки никакого, и лучше бы матушку выгнали ещё до моего рождения, и что матушка просто… — Он осекается, но все же договаривает — жалобно, почти шёпотом: — Не первой свежести пьяница.
И правда, как все запоминает. Мэн Ши кажется, что у неё горят щеки.
— И ты — что? — Голос звучит неестественно высоко. Этой Шу с ней не тягаться, всё зависть. Соплюха даже как поставить ногу не знает, и лучше бы покрепче держалась за мужское естество, чем за свою эрху — полезней было бы.
— Я её стукнул, — признается сын. — Подошёл сзади, пока не видела. — Как будто от уточнения становится легче!
Небо. За что ей это. Она только хотела лучшей жизни себе.
Грустно-испуганное выражение на лице ребёнка видеть невыносимо: до дрожи. Неужели она сама в детстве смотрела так? Может, поэтому матушка от неё избавилась, а вовсе не из-за брата?
— Улыбайся. — Она щиплет его за руку, поверх синяка, и не убирает пальцы, глядя, как вздрагивает лицо сына.
Это-то она знает точно. Губы всегда должны улыбаться, иначе совсем не будет житья.
Только если прижмёт: если надо разжалобить, показаться хрупче… Другое дело.
— Тебе ещё повезло, что она жаловаться не побежала.
Если бы его наказали — следами на одной руке дело бы не кончилось. Мамаша Шэнь обязательно и её бы приволокла — из-под гостя вытащила бы, если понадобится! Только чтобы ткнуть носом.
— Сестрицы сказали, чтобы я не ходил к матушке Шэнь. Иначе будет хуже.
— Всё верно они сказали. Такие правила. Пока мы с тобой ещё здесь.
Можно подумать, ей самой это нравится. Но она приспособилась, выжила, и сына тоже научит. Раз пока, вопреки вопросам, не может назвать срок — когда получит, наконец, свой ответ.
— Что-то не так? Неважно. Улыбайся и смотри в пол. Не провоцируй. Не привлекай внимания. Мне и так тяжело, я устала ждать, а ты делаешь только хуже. Ссоришься с кем попало. Ты должен помогать матери, а не мешать. Это понятно?
— Но… когда такое говорят… — пытается возразить он.
— Говорят, и что с того? Слова ничего не значат. Лучше подумай о том, что сделать потом. — Мэн Ши вздыхает. — Вот ты же меняешь в зале напитки, правильно? Иногда. Относишь пустые кувшины в кухню.
Сын кивает.
— Никто не заметит, если ты нальёшь сестрице уксус вместо вина. Злобные дуры не следят, когда там твоя очередь помогать по кухне. — Мэн Ши дышит глубоко, размеренно. Так же размеренно говорит. — А если побежит жаловаться, то это слова. И вот тогда-то можно заплакать. И на колени встать. Ты же ничего не делал, и где записано, что тебя видели в зале? — Она издаёт смешок.
В глазах у сына что-то блестит. Мэн Ши надеется: это понимание. Не только же на повторение он должен быть горазд.
— А потом можно опять улыбнуться. — Она берет и растягивает его рот пальцами. — Вот так. Без зубов.
Он держит улыбку, хотя в глазах пустота. Даже она сама в этом взгляде не отражается.
Мэн Ши резко привлекает его к себе, обнимает, гладит по голове. Говорит:
— Прости. Прости мамочку, мамочке тяжело. Но она старается дать тебе всё самое необходимое. И тебе тоже надо постараться. Начать заботиться о своей судьбе. Поменьше донимать мамочку. Но мамочка тебя любит. Ты — её единственная надежда.
Она снова смотрит ему в глаза, не отпуская его плечи.
— Ты — самое дорогое, что у меня есть. Поэтому не попадай в неприятности. Делай, что я скажу. И не забывай улыбаться.
***
— И долго ещё сестрица намерена пинать дохлую лошадь? — Вопрос с ленцой. Без прямой враждебности, впрочем. Голос музыкальный, напевный, но режет, будто пила.
Мэн Ши выпрямляет спину. Сжимает пальцах метёлку — сегодня ей опять поручено прибрать зал, раз уж никто из гостей не выбрал её имя. Зато вместо мужчины в комнате её ждёт почти непочатый кувшин с вином, на этот раз неплохим, и если смотреть только в чашу вина — видно только отражение луны в нем, а остальное — неважно.
Мэн Ши улыбается в полумраке. Ей всегда нравилось это стихотворение, про вино и лунное отражение. Она не помнила, чьё оно. И когда выучила, тоже не помнила — может, в детстве, хотя с каждым годом в дымке терялось больше. Но помнила, что читала наизусть господину бессмертному. Надо будет напомнить сыну, чтобы и он…
— Сестрица так и будет молчать?
Она неохотно поднимает взгляд.
У той, которая стоит сейчас в тени рядом с расписной ширмой (танцующие птицы с определённого ракурса, под светом свечей, выглядели как девушки, но сейчас волшебство прошло), причёска украшена блестящей заколкой в виде цветка. Лотос. Дорогой подарок, с претензией.
Мэн Ши что-то да понимает в претензиях.
— Твоя сестрица отвечает на те вопросы, смысл которых понятен. — Она поводит уставшим плечом. — А не на чепуху.
— Я не со зла это говорю. Хотя сестрица уже, похоже, не отличает зло от добра. — Красавица скучающе переступает с ноги на ногу. Красавица, почти как Мэн Ши когда-то. Сколько ей лет? Шестнадцать, семнадцать? Как зовут — вспомнить не получалось.
— Неужели? — Она ещё сильней стискивает метлу, жалея, что это не кувшин или блюдо. Запустить бы изо всех сил в красивую голову, до осколков и брызг — прозрачных и красных, кровавых. Только нельзя. Ценные вещи не разбивают. Это работает для всех.
Звук — нечто среднее между презрительным фырканьем и удивлённым смешком.
— Если бы дело было только в самой сестрице. Но ведь ты… — Переход к вульгарному обращению такой резкий, что осознается с трудом. — Ты и последышу своему забиваешь голову. Цепляешься, как не своя.
Сердце застывает в бешеном беге: ухает вниз, в живот, как с обрыва. Что. Она. Говорит?!
— Будь у тебя дочка… — Красавица с лотосом в волосах вздыхает, глядя на догорающую свечу внутри подвешенного у ширмы светильника. — Её… не любили бы, может, но приняли. Баловали. Не знаю. Девчонка просто была бы сразу одной из нас. Все мы тут из-за чьей-то ошибки, чужой или своей.
Метла едва не падает на пол из вспотевших от давнего страха ладоней. Мэн Ши едва успевает её перехватить.
— Мальчишка — другое дело. — Теперь она смотрит прямо в лицо Мэн Ши. Длинные густо подведённые брови изгибаются над глазами, в которых ничего не прочесть. Особенно в таком освещении. — Ему тут не место. Отпусти его.
Ло. Её фамилия — Ло. Редкость, когда у кого-то здесь есть фамилия.
— Если у него есть способности к всяким фокусам с демонами и духами, так отдай в учение. В наших землях неподалёку тоже есть большой орден. Не помню название. — Вздыхает красавица Ло. — Вряд ли он чем-то хуже. Хотя мне ведь все равно. Это тебе бы узнать.
Мэн Ши незачем узнавать. Она видела их на улицах — нечасто, но все-таки. Провожала взглядом. Одеты были аккуратно, богаче мимохожих бродяг — но не так знатно, как люди бессмертного господина Цзинь — строже, темнее, будто для работы, а не для праздника. Явно не самого высокого полёта птицы. Может, даже выполняют работу за деньги.
Так что она делала вид, будто не понимает, что спрашивает о её сыне человек в синем халате и чёрных наручах — было их за все время двое или трое.
Шарлатаны и бродяги — проще. Они тоже хотят, когда понимают, в чем дело, отобрать её сына — отнять мечту, за которую она так дорого заплатила. Но знают, что настаивать — себе дороже: даже над ней, шлюхой, у них нет власти. Она откупается монетами и — пару раз, пока сын не видит — собственным телом. За сшитые тетради без корешков, бумагу, амулеты. Улыбается, как будто не видит за торгом другой, скрытой просьбы.
(А может быть, господам бессмертным не так важны сыновья? Может быть стоило зацепиться за кого-то другого? Знатного, но обычного человека?
Если бы ей достало решимости тогда — за два года до бело-золотого господина Цзинь, когда сын какого-то чиновника двора прокутил у них целое состояние! Могло бы и иначе сложиться. Но нет, тот молодой господин, несмотря на то, что вина наливал без меры, и сладко смеялся, и бумажные ассигнации бросал из окна, господину Цзинь по изяществу и в подмётки не годился.)
— Если не хочешь связываться с заклинателями после этого, твоего… господина. — Девица Ло неопределённо взмахивает рукой. Видно, подошла бы и ближе, но лень отлепиться от резного столбика лестницы. — Мальчишка может сдать экзамены, если правда учится грамоте. Мальчишке грамота полезнее. — Ло фыркает. На самом деле, в этом она заодно с прочими. — Только надо заплатить человеку, который до этого согласится держать его в доме и натаскать.
Что толку в том, чтобы тебя взял в дом кто-то простой? Сводить концы с концами, выбирать на рынке зелень посвежее, а то и вовсе есть пустой рис. Им с сыном положена совсем другая жизнь, в которой и жемчуг меряют чашками для риса.
— Чем это отличается, — говорит Мэн Ши, с трудом сохраняя ровный тон голоса, — от того, как если бы я его продала? Сестрице Ло нравится быть проданной? — Она бьёт наугад, не помня. Не зная точно. Ей даже не так важно, попадёт ли она в цель.
— Так он будет свободным, — отвечает девица Ло. Её губы кривятся, дрожат. Акцент на последнем слове не ускользает, и на мгновение Мэн Ши почти хочет подойти к ней. Сама.
Как будто несправедливость касается не только её: их вместе. Как будто эта Ло способна понять…
Но миг проходит. Острый блеск вспыхивает в глазах напротив, режет, как осколки стекла.
— И перестанет всем мозолить глаза. — Выражение лица собеседницы наконец делается злым. А слов-то было. — И тебе станет легче, сестрица Мэн.
Эта Ло чуть отставляет руку, смотрит, прищурясь — то ли правда смотрит, нет ли изъяна в рисунке на тщательно выкрашенных ногтях, то ли делает вид. Сейчас в моде снова рисунки. Цветы, птицы.
Мэн Ши смеётся деланным смехом. Самым обидным в её арсенале актрисы.
— Сестрица зря повторяет с чужих слов. — Дёргает она головой. — Мой сын обеспечит мне положение. Я от него не откажусь.
Ответный смех — такой же обидный, такой же высокий.
— Сестрица все-таки не в себе. Жаль. Я правда пыталась. — Красавица Ло качает головой, осматривает вторую руку так же, как первую. — Зря только поила гостя моим особым вином… Но что ж, хотя бы посплю вдоволь.
Она отворачивается и идёт обратно к лестнице, как будто вовсе уже не обращая внимания на Мэн Ши, какое-то время ещё белея на лестнице тонкой прямой спиной.
Досада за момент бесполезной слабости висит в воздухе, как невидимый дым.
Какая разница ей, Мэн Ши, как кто-то другой оказался в цветочном доме. Может, девица Ло сама выбор сделала, а теперь пытается изобразить чистоту среди грязи.
Мэн Ши нужна справедливость для себя. Остальные могут провалиться хоть в ад кромешный.
Ей ещё надо закончить уборку.
…Спустя недели две или три — по дому текут шепотки: будто бы девица Ло, которую публика теперь вместо Мэн Ши зовёт прекрасной феей, исчезла.
Краем уха Мэн Ши ловит от Лю Первой догадку, что тот, кто её увёз на ночь, не вернул её и не заплатил даже, не то что за выкуп. Слышит вечером, как Лян-меньшая рассказывает, что на реке ниже по течению выловили из воды тело девушки лет семнадцати, поеденное раками, а Синь-Синь в ответ твердит о пропаже на кухне в ту ночь — она недосчиталась с утра одной копчёной курицы и сухарей. Может, сбежала все-таки.
И что толку было в советах, если с собственной жизнью совладать не могла? Мэн Ши, одна из немногих, не судачит и не ругается. Даже не пьёт тайком, провожая, как умершую. Она отличает добро от зла, вот уж неправда. Именно поэтому и будет молчать.
Постепенно разговоры стихают. Для постояльцев теперь танцует Шу-Шу. У этой нет ни претензий, ни смутной памяти о былом. Как будто той, с фамилией Ло, вовсе не существовало.
О ней, Мэн Ши, ни за что бы не позабыли так просто. Когда она наконец исчезнет отсюда — вместе с сыном, надеждой, призом — то не позволит, чтобы это случилось тихо. Её уход будет в огне и блеске.
Только бы дождаться его.
***
Сегодня один из хороших дней. Вчера ей удалось обслужить троих гостей разом, молодых и красивых, ей даже за пение накинули малость, и музицировать во время танца — не её очередь, так что этим вечером Мэн Ши свободна и сидит с сыном.
Теперь он улыбается правильно, как положено. (Улыбка не достигает глаз, но так что же? Глаза всегда можно опустить.) Не заговаривает без разрешения. Можно считать — это хорошие манеры.
У него в пальцах кисть для письма, напротив — лист дешёвой бумаги. Дорогая вся вышла.
— Не так, А-Яо. — Она в хорошем настроении, правда; вот и в голос раздражение почти не пускает. Только слегка. — Ты опять неправильно держишь руку. Сложи пальцы, как я — смотри.
Кисть слушается хуже, чем десять лет назад; ей теперь редко приходится принимать гостей того сорта, кто способен оценить изящное начертание и целый вечер забавляться шутками с каллиграфией. Но все же штрихи ложатся на бумагу с лёгкостью, изящным слитным движением. Не всё она позабыла. Даже вовремя поправляет рукава, чтобы тушь не попала. Встряхнуть, одёрнуть — вот оно. Пока ещё помнит, как.
Сын заворожённо следит за ней взглядом. (Не спрашивает, как называется этот почерк. Ему она не говорила про разницу. Потом он узнает сам, когда придёт время).
— Пиши теперь своё имя, — приказывает она.
Имена матери и сына встают на бумаге рядом, линия к линии.
— Уже лучше. — На самом деле, он повторял всё верно чуть ли не с первого раза, но ей все-таки надо наставлять сына, так?.. — Теперь пиши снова: твоё имя и моё.
Сын не спорит и переписывает — раз, другой, третий. И, не спросясь, добавляет дальше: пожелание здоровья и долголетия, с которого она каждый раз начинала своё письмо для господина бессмертного. Выходит не совсем гладко, но разницы между её рукой и рукой сына — всё меньше.
— В следующий раз я сам напишу письмо отцу, матушка.
Она одобрительно глядит на него.
— Если ты и дальше будешь упражняться, то с таким почерком и умениями, присущими молодому господину, как твой отец сможет не забрать тебя?
— И тебя, матушка.
У неё вздрагивают губы. Вот. Он всё понимает. Какой молодец.
— Только тебе нужно будет переписать все несколько раз. Сейчас штрихи ещё неровные, видишь?
На какое-то мгновение кажется, будто он начнёт спорить — но следом его лицо разглаживается, возвращает спокойствие. Они на самом деле похожи. Раньше она боялась этого сходства — теперь оно утешает. Красивый мальчик, но с ним ничего не случится. Он знает, когда нужно убегать, и она всегда прикалывает ему на заднюю сторону рукава одну из старых заколок.
Она заботливо подаёт сыну парные чжэньчжи в виде рыбок — прижать бумагу.
— Может, я возьму у матушки одно из старых писем, и потренируюсь на нем?
Мэн Ши правда хранит их, переписывая дважды; достаёт из-под подушки и перечитывает собственные слова, словно чужие. (Почему она не додумалась попросить господина Цзинь оставить хоть пару слов? Как хорошо было бы — повторить его почерк.)
— Это ты хорошо придумал. Но не сейчас.
Ей просто слишком не хочется подниматься. Идти к постели, ворошить вещи, ухоженные сколько-то аккуратно. Выбирать, какой образец отдать — какой будет лучше смотреться.
Она оглядывается по сторонам. Точно помнит, что выменяла на днях какой-то старый свиток — она сама не понимала в нем половину символов, но речь шла о духовных энергиях и цену давали хорошую; платье, приспущенное с плеча, ещё и обеспечило скидку.
— Могу я ещё раз спросить матушку… — Сын прикусил губу; надо от этого жеста отучить его тоже — нахватался у Сы-Сы, не иначе. Разглаживает и без того ровную бумагу пальцами. Пальцы не испачканы, и то хорошо.
— Ты ведь уже знаешь, — обрывает она. Но снова с улыбкой. — У благородных господ бессмертных столько забот: они путешествуют по всем концам света, восходят на горы и сражаются с чудовищными тварями. — Затверженное объяснение скатывается с языка ровно и гладко, что та жемчужина. — Наши десять лет для них будто год.
Это она вычитала в одной из книжиц с уличного лотка. Предусмотрительно припрятала, чтобы сын не добрался. Хотя ходила-то по этим лоткам и лавкам именно ради сына. Его любопытство требовалось кормить, причём лучше не чем попало.
Пусть развлекается, в этом не будет вреда. Одна только польза. Меньше вопросов, меньше этих взглядов из-под ресниц. Как будто он смеет в родной матери сомневаться.
(Про тварей из присловья ему, кажется, интересно больше, чем про все остальное. Повадки, где водятся, чем убить.
Пока он не забывает про музыку, каллиграфию и счёт — да и прочие упражнения — она готова с этим мириться. Покупает какой-нибудь ещё свиток с детальным рисунком и описанием бестии — когда хватает лишних монет, которые мамаша Шэнь не взыскивает в часть долга. Рисунки потом можно рассматривать вместе — а то сын и пересказывает по памяти, что прочитал сам. Он все-таки у неё талантливый.)
— Поэтому давай, открой лучше свиток, который матушка тебе купила на днях. Он ведь у тебя? — Тыкает Мэн Ши наугад. Знает, что сын любит прятать книги и свитки за пазухой. Унести куда-то, чтобы читать спокойней. — Ты уже читал его?
А-Яо кивает:
— Начинал, матушка. Хотя не все понимаю. — Он смотрит опасливо, будто боится, что она разозлится. Но Мэн Ши не злится на него. Он — её надежда.
— Потом поймёшь. — Она взмахивает рукавом. — Сейчас тебе важно научиться не только маминому почерку, но и какому-нибудь ещё.
— Хорошо, матушка.
С улыбкой она помогает ему подготовить все для письма — ещё раз. С чувством выполненного долга наливает себе вина: в чашечку, совсем небольшую. Кто посмеет говорит, что она пьянствует при собственном сыне?.. Закашливается немного, но выпивает ещё — и горлу становится легче.
Взгляд начинает блуждать, и она оставляет А-Яо в тишине переписывать свиток — что он там поймёт на самом деле, не так важно. Пусть практикуется. Так она сохранит в нем уважение к себе. Сын должен уважать свою мать. Должен заботиться о ней. Иначе зачем вообще нужен?
А он старается быть полезным. Ей почти не говорят про него — значит, все делает как надо. Она может сидеть у себя и не беспокоиться. Может ждать.
Мэн Ши не собирается вспоминать, что говорила ей та — похожая на неё саму, которой, может быть, и вовсе не было.
Но эти вопросы, вопросы…
Молчание, которое тянет за душу, как мамаша Шэнь — за волосы (когда руки у той ещё были посильнее).
Конечно! Как же она не догадалась — возможно, потому, что в цветочный дом не приносят письма: кто станет писать шлюхе.
Но в орден… Там, где поместье богатого господина…
Письма перекладывают, сортируют. От других благородных господ — и от кого попало, всех прочих. Наверное, старшая госпожа просто платит тем слугам, кто этим занимается, самую малость больше, или делает ещё что-то, и её, Мэн Ши, письма просто никогда не попадали в нужные руки.
Кисть А-Яо легко скользит по бумаге, оставляет влажный след, будто дорожку от слез — которых нет, нет, нет сейчас на лице Мэн Ши.
Её сын должен показаться отцу, должен прийти сам, когда будет готов, но тогда…
Тогда она сама будет уже… Старая. (Словно кислятиной разливается по языку). Совсем старая, ни улыбки не заслужить, ничего. Зачем это все тогда?
Нет, глупости. Пусть мальчик пишет, а потом они придумают, как сделать это письмо не похожим на предыдущие. Чтобы, даже если это правда — про госпожу жену — её обмануть.
Мэн Ши кашляет снова, досадливо, сухо. Скрывает кашель за рукавом. С последней холодной зимы тугой ком так и не вышел из груди до конца, несмотря на лечебные мази из общих запасов и много горячего вина от Сы-Сы. Больше всего она боится потерять голос. Но если всё случится — наконец! — скоро, то певческий голос ей уже не понадобится. Матери сыновей в богатых домах — не поют.
Она улыбается, поправляет шпильку с бумажным цветком у себя в волосах, как поправляла когда-то золотые с яшмовыми цветами. Не позволяет сыну увидеть, как дрожат пальцы.
Ещё год она может подождать. Ещё год она продержится точно.
