Work Text:
- Новая партия уже у вас в лаборатории, доктор Грейс, - Локкен расплылась в улыбке, протягивая ему журнал. Грейс мысленно сверился со своим календарем, поскольку был уверен, что до декабря они не должны были получать материал. Он принял из ее рук журнал, пролистал назад на полгода, потом обратно вперед до пустой строчки и уставился на написанное.
- Висконсин? Что нам могли прислать из Висконсина?
- Молоко, - Стратт поставила свой портфель рядом с его на стол и забрала у него журнал, поставила свою подпись и вернула его Локкен. – Вернее, сухой остаток, около трехсот проб, собранных на молочных фермах.
Грейс переглянулся с Локкен, которая пожала плечами.
Конечно же, радиостронций в конечном счёте приходил с выпадениями, попадал в человека не из воздуха, он выпадал в почву, в почве росла трава, траву съедали коровы, коровы давали молоко. Молоко пили и взрослые, и беременные, и дети. Но между выпадением и молоком было слишком много ступеней. Как он должен был вообще это считать?
Молоко – окей, сухой остаток, - прибыл в запечатанных пакетах внутри конвертов, с вложенными данными о местоположении пастбища, погодных условиях, заболеваниях скота, количестве удоя и иногда даже с именами коров. Грейс составил себе примерный график: три сотни конвертов на шесть недель. Он бы уложился в свой план, если бы техника вела себя как полагается.
Для анализа из каждой пробы нужно было отвесить порцию сухого остатка в тигель и выжечь органику в муфельной печи, оставив только минеральную золу. За один раз в муфель помещалось около двадцати тиглей, и на то, чтобы получить пригодный для дальнейшего анализа материал, уходило почти двенадцать часов.
После радиохимического выделения стронция нужно было оставлять пробу примерно на неделю - для накопления дочернего иттрия, затем отделить его от стронция, осадить, перенести и посчитать его бета-активность.
Грейс столкнулся с тем, что на каждые сорок часов счета их бета-счетчиком полагалась контрольная серия для проверки эффективности со стандартным источником. Последние недели стандарт все чаще уползал за допустимые пределы, приходилось заново выставлять прибор, а это съедало еще восемь часов, в течение которых ни одна настоящая проба через счетчик не проходила.
К середине октября Грейс стал задерживаться на работе, потому что, если он приезжал в шесть утра и уезжал в одиннадцать, он мог успевать загрузить муфель еще один раз. Об этом его никто не просил, а Стратт передвинула сроки на март. Не было никакой срочности.
Грейс просто не хотел домой.
Дома было нечего делать – это была правда, и Грейс повторял ее себе и смеялся над этим в обеденный перерыв, и шутил об этом, когда прощался с охранником. Дома был абсолютно пустой холодильник и забитая замороженными дешевыми ужинами морозильная камера, в кухонном ящике стояла начатая коробка крекеров. На стуле рядом с кроватью были недочитанные старые номера «Сайентифик Америкэн», радио и телефон, который всегда молчал.
Где-то месяц назад Грейс узнал, что у доктора Ортиза есть жена. Узнал он это совершенно случайно, потому что у частного фонда, который предоставлял их учреждению корпоративный полис, сменилась политика и добавилась графа, которой раннее не было, и сотрудникам предлагалось заглянуть в свободную минуту в кадровый отдел и что-то подписать или уточнить.
Грейс пролистал новый договор, не увидел значительных изменений, которые могли бы его затронуть и подписывал свою бумагу в кабинете, стоя и приложив листы к шкафу.
- Доктор Ортиз сегодня будет? – перебил его кадровик. – Ему нужно подпись поставить у графы по иждивенцам.
- Он сегодня в третьей лаборатории, - откликнулся Грейс и застыл с занесенной над листом ручкой. – В смысле, у него появился кто-то?
- Почему появился, - в голосе кадровика тоже было удивление, - миссис Ортиз, она у нас в деле с того момента, как доктора Ортиза взяли на работу. Просто по закону теперь можно только его подпись, ее не нужна.
Ручка из рук Грейса не выпала только потому, что он ее очень крепко, почти до хруста, сжал.
Грейс сначала злился на себя, ну должен же был он как-то понять, хотя где именно он мог догадаться, он не знал. Кольца Рокки не носил, но Рокки в целом не носил ничего, что мешало ему работать руками, у него даже часы были карманные, потому что от кожаного браслета у него чесалось запястье. По выходным он исчезал, но по выходным исчезали все, у кого была хоть какая-то жизнь, да даже Грейс использовал это время чтобы изредка съездить на рыбалку.
Чем можно было объяснить их три поцелуя? Это было полноценным романом, интрижкой на грани закона или временным помутнением разума? Разве все три раза начинал он? Нет, Рокки начал первый раз - тогда, в подсобке. И Грейс же был не против. Поцелуй, конечно, вышел короткий и на редкость неловкий, потому что очки Грейса больно врезались в переносицу, и Рокки отстранился с деловым видом и чуть ли не достал блокнот для записи данных по эксперименту.
- В следующий раз сниму с тебя очки заранее.
- В следующий раз?
- Если ты согласен. Ты согласен?
- Господи, - сказал Грейс, - согласен. Иди работай.
Рокки тогда ушел менять фильтровальную бумагу, ради которой Грейс и шел в подсобку, а Грейс стоял там еще минут пять, держась за полку, трогая губы и беззвучно смеясь.
Второй раз тоже начал Рокки. Они остались одни во всей лаборатории, но дверь никогда не закрывалась, поэтому все было очень сумбурно, и единственной аккуратным действием было то, что Рокки, как и обещал, снял с него заранее очки.
Третий был на кухне, пока они ждали, пока вскипит чайник. Рокки отсчитывал секунды, стуча пальцем по бедру, и Грейсу очень надоело это движение примерно спустя половину минуты, поэтому он потянул Рокки на себя за отворот его отвратительно яркой рубашки и поцеловал, чтобы отвлечь. Рокки замер, вскинув брови и разглядывая Грейса, и поднял руку, чтобы положить ее Грейсу на щеку.
Поэтому Грейс был счастлив где-то с начала весны, был счастлив ранним утром, был счастлив, оставаясь на работе допоздна, и был счастлив, когда знал, что затылок ему сверлят взглядом и ни разу не спросил, имеет ли вообще на это право.
Пожалуй, будь Грейс женщиной, он мог бы устроить очень некрасивую сцену. Его бы выгнали с работы, и все бы сочувствовали Рокки, что он связался с ненормальной. Но устраивать сцену было чревато непрогнозируемыми последствиями, и он не мог подвергать ни Рокки, ни себя опасности и не мог поставить под угрозу дело Стратт. Он просто сделал усилие и перестал подходить к Рокки с расчетами, которые и так можно было отдать лаборантами, перестал оставаться на кофе после смены, стал избегать оставаться наедине, начал предельно вежливо называть Рокки «доктор Ортиз» при третьих лицах, чего не делал уже очень давно, и прекрасно видел, что Рокки не понимал, что происходит.
- Что случилось? – Рокки все-таки улучил момент, когда Грейс в очередной раз задержался, чтобы дождаться, пока дурацкий бета-счетчик докалибрует норму, чтобы загрузить в него новую партию.
- Ничего, - Грейс пожал плечами, глядя на колеблющуюся между цифрами стрелку. – О чем ты?
- Ты со мной не разговариваешь.
- Разговариваю. Мы утром обсуждали закупку нового счетчика, - Грейс посмотрел на Рокки поверх очков.
Рокки скривился.
- Это не разговор. Что случилось?
- Ничего.
- Райланд, - Рокки сделал шаг к нему, и Грейс дернулся назад. Он успел поймать себя, но Рокки заметил это движение, и нахмурился сильнее. – Райланд?
- Ничего, - повторил Грейс, мысленно умоляя Рокки перестать, потому что Грейс отвратительно врал, а сейчас он не мог врать и не мог сказать правду и просто – не мог.
- Хорошо, я подожду.
Рокки ждал очень терпеливо. Это были удивительно вежливые две недели: он не приближался, не заговаривал ни о чем, кроме работы и ни разу не пытался поймать его в подсобке, около лифтов или в пустом коридоре, хотя мог, и они оба это знали. Он, конечно же, не переставал смотреть.
Грей не выдержал именно этого.
На парковку они вышли вместе. Грейс сжимал в карманах пальто кулаки, пытаясь сформулировать то, что хотел сказать, но получилось все равно очень жалко и сумбурно. Они стояли у машины Рокки, пока Грейс, запинаясь, объяснял, что так нельзя, он не может, что дело в нем, а не в Рокки, что он не имеет права разрушать чужой дом и что он должен был подумать раньше, что, если бы он был приличным человеком, он бы обязательно подумал и что ему очень жаль.
Он говорил около четырех минут, глядя на темный асфальт под своими ботинками с разводами бензина в свете фонарей, и не видел лица Рокки. Когда он закончил, Рокки еще какое-то время молчал, и тогда Грейс поднял голову.
- Ты закончил? – спросил Рокки. Лицо у него было нечитаемое.
- Д-да.
- Ты сформулировал этическую конструкцию, в которой ты единственный владеешь всеми фактами, ты в ней злодей, а я – декорация. Ты не задал мне ни одного вопроса, а мог бы задать один и получить ответ, который дал бы тебе все объяснения. Ты предпочел решить все за нас обоих.
- Какой вопрос? – выдохнул Грейс, разжав кулаки.
- Теперь уже никакой. Ты меня не спросил, когда это имело значение, а спрашивать постфактум - это попытка отменить решение моими руками, чтобы я оказался виноват. Решение принял ты. Я тебя услышал.
С тех пор прошло три недели, и мир никак не изменился. Грейс все еще ходил на работу, Локкен все еще ему улыбалась, на утренних конференциях кофе был все такой же мерзкий, Дю Буа все еще по-дурацки шутил, а Грейс и Рокки все еще работали – и это, пожалуй, было чудовищнее всего, поскольку работали они безукоризненно.
Рокки только перестал на него смотреть. Грейс, в целом, учел практически все, кроме этого. Он просто не подумал о том, что человек, который порядка года не мог отвести от него глаз, перестанет даже голову в его сторону поворачивать. Что Рокки будет смотреть на рукав его халата, когда они будут обсуждать результаты по образцам из Висконсина, что Рокки, который не отводил от него взгляда на собраниях, станет разглядывать свою тетрадь.
- У стронция-восемьдесят девять период полураспада около пятидесяти суток, - сказал Грейс машинально подвинув Рокки лист с данными, хотя Рокки с его эйдетической памятью прекрасно помнил все цифры. – Если мы находим его в достаточно заметном количестве вместе с девяностым, загрязнение свежее.
- Если источник один, можно грубо сравнить, какие выпадения свежее, - согласился Рокки, отодвинув от себя его планшет. – Можно сделать таблицу, потом послать кого-нибудь из лаборантов на местность.
Смотрел он на свой микроскоп. Грейс кивнул самому себе и вернулся к печи – он, пожалуй, это заслужил.
Кашель начал его беспокоить в конце ноября, и Грейс списал его на пыль. Это было логично: в тот день он два часа разбирал и заново каталогизировал подсобку и вышел оттуда покрытый ровным серым слоем бумажной пыли. Кашель был поверхностным и сухим – в общем, ничего такого, с чем бы за пару дней не справился бы сироп с кодеином. Грейс, правда, не очень был уверен по поводу срока годности, потому что не помнил, когда болел в последний раз, но сироп хранился в темном прохладном месте – в шкафчике в ванной – и вряд ли растерял свои целебные свойства за лишние полгода.
Через пару дней Грейс отметил, что он мерз, но в их крыле мерзли все, и поэтому он надел под халат свитер и просто перестал об этом думать. В один из вечером он остался ночевать в лаборатории. Он не планировал, но в девять он загрузил тигели, затем нужно было откалибровать бета-счетчик, а в одиннадцать вечера он сел подписывать отчеты и заснул за столом, подложив под голову руку. Проснулся он в час ночи с ощущением, что его переехали, завел будильник, который должен был его разубдить, чтобы он вытащил образцы из муфельной печи и лег спать поперек двух стульев.
Проснулся во второй раз он не от звона будильника, а от того, что кто-то стоял рядом с ним. Над ним. Грейс дернулся и, не удержавшись на стульях, свалился на пол.
- Ты остался ночевать?
Грейс поднял голову и успел поймать взгляд Рокки, который тот тут же отвел, разглядывая смятое пальто на полу.
- Хотел закончить… - Грейс поднялся, опираясь об один из стульев и поднял пальто и, разгладив,его повесил на спинку. После чего потянулся и охнул, когда внизу спины больно заломило мышцу.
- Загрузка ждет до восьми. Температура в муфеле падает на четыре градуса в час, ты это сам посчитал, - сказал Рокки, развернувшись на каблуках. – Ночную партию я бы погрел чуть дольше. Но как знаешь.
Грейс сел, устало выдохнув, и несколько минут тупо пялился на стол. «Как знаешь» и «как хочешь» от Рокки были формой насилия.
Два дня прошли в расчетах, потому что Грейс решил, что он ошибся и где-то неправильно перенес цифру или что-то не дописал. К концу вторых суток ему пришлось признать, что с цифрами все было в порядке, а неправильным было то, что он от них хотел.
Уоссерман, Ленгеманн и Комар получили свои девять сотых в контролируемом опыте, где они знали, что именно животное съело и сколько в этом было стронция и кальция. У коров Крэгла и ДеМотто выходило немного больше, но все еще в пределах разумного. Корова уже не являлась для науки неоднозначной переменной, путь определенного химического элемента от кишечника до молока уже можно было хотя бы приблизительно описать.
Грейсу же нужно было зайти немного с другой стороны. Его интересовало не то, сколько стронция корова могла пропустить из известного рациона в свое молоко, его интересовало откуда стронций вообще взялся в ее рационе, включая все очевидные источники.
Стронций-девяносто в пробах пришел однозначно снаружи, выпал с дождем, и от неба до бутылки на магазинной полке или у дома у него существовало по меньшей мере две дороги: либо он оседал на траве и таким образом прямиком попадал в корову, когда она счастливо пощипывала ее на пастбище, или же оставался в земле, смешивался с почвой, попадал через корни в растения и таким образом возвращался в пищевую цепь месяцы и годы спустя.
Стронций-восемьдесят девять должен был помочь их разделить – Грейс обсуждал это с Рокки. Восемьдесят девять исчезал достаточно быстро и мог служить меткой недавнего события. Если после дождей поднимались и девяносто, и восемьдесят девять, Грейс мог бы вполне однозначно подозревать свежие выпадения.
Но если же девяносто оставался высоким там, где восемьдесят девять уже почти исчез, все становилось куда интереснее, поскольку часть сигнала могла приходить из того, что успело задержаться в почве. Или корме.
На бумаге это все выглядело почти порнографически красиво.
Грейс сгреб практически все со своего стола в ящики, торопливо стянул свитер, в котором вдруг стало внезапно слишком жарко, облизнул пересохшие губы, сделал глоток уже остывшего кофе, который отставил на стул, растянул галстук и расстегнул несколько первых пуговиц рубашки и расстелил карту на столе.
На карту он кропотливо нанес фермы, выписал осадки за те сроки, когда было собрано молоко, даты отбора, отношения стронция к кальцию. И начал описывать это двумя вкладами: тем, что выпало недавно, и тем, что уже лежало на земле.
Не получалось.
Несколько часов он переставлял временные интервалы и брал осадки за неделю, потом за две недели, потом за месяц до сбора молока. Грейс сверился с карточкой к сто пятьдесят третьей пробе и понял, что все это время принимал ферму за корову. Грейс провел карандашом по строчкам: погода, осадки, средний удой, порода стада, два случая мастита за предыдущий месяц, даже фамилия владельца. И рацион: «стандартный».
- Спасибо, - сказал Грейс бумаге.
Стандартный где? Стандартный для Висконсина? Для округа? Для этого конкретного фермера? Для коровы по имени Мейбл, о которой составитель почему-то счёл необходимым сообщить ему отдельно?
Чертова корова могла стоять на пастбище под дождем, который он так тщательно внес в свою таблицу, а половину калорий корова могла вообще получить из прошлогоднего сена, или могла съесть комбикорм, произведенный в другом округе. Может, эта Мейбл получала минеральную смесь с таким количеством кальция, что соотношения стронция к кальцию в ее полном рационе уже не имело ничего общего с соотношением этих элементов в траве у нее под копытами.
Кальций и стронций были достаточно похожи химически, чтобы организм не сильно разбирался, кто есть кто, а, значит, избыток настоящего кальция уменьшал шансы стронция пойти тем же путем. Он конкурировал с ним за транспорт и всасывание – за то, что в итоге определяло, сколько радиоактивного стронция окажется в молоке. Меняя количество кальция в рационе коровы, фермер менял не только отношение этих двух элементов на входе, но и в какой-то степени то, сколько стронция добиралось до молока.
Грейс знал, где была корова, когда брали пробу, но не знал, где находилась ее еда и когда на нее выпадал стронций. Это лишало его работу фактически всякого смысла, потому что Грейс не мог сказать каким путем радиоактивный стронций попадал на фермы, несмотря на то что он мог довольно точно сказать сколько находилось его в молоке.
Грейс потыкал карандашом в начертанную таблицу, нарисовал на поле крест и пожевал металлический наконечник для ластика. Прекрасно, просто прекрасно.
Ему вспомнился Уитлок – в пятьдесят седьмом директор отдела санитарного просвещения Национального молочного совета опубликовал статью, где утверждал, что стронций-девяносто не стоил всей паники, в человеческом теле и без него находился естественно радиоактивный калий-сорок, и это было частью жизни, а измеренные уровни были далеки от катастрофических. Статистика у Уитлока была такая вылизанная, что журнал со статьей хотелось швырнуть в печь.
Калий был калием, организм его распределял по тканям, таскал туда-сюда, поддерживал постоянную концентрацию и жил, скорее всего, со своей радиоактивностью, с зарождения человечества. А стронций-девяносто приходил извне, притворялся кальцием и отправлялся в растущую кость и, оказавшись там, не собирался никуда. Утверждать, что один источник излучения безопасен, потому что в организме уже существует другой, было спорным. Грейс видел, где Уитлок ошибался, но пока что их собственные триста проб не давали ему инструмента это показать.
Грейс хотел знать, что будет дальше и как это можно контролировать. На землю и так уже выпало огромное количество того, чего раньше там не существовало, еще больше оставалось наверху и продолжало выпадать даже после прекращения испытаний.
Он нисколько не сомневался: человечество продолжит себя убивать, используя для этого не только все имеющиеся средства, но и изобретет новые.
Вынимая партию, Грейс уронил тигели. Не разбил, конечно же, но уронил где-то с высоты сорока сантиметров, и содержимое высыпалось на грязный кафель. Это была двести девяносто третья проба, восстанавливать ее уже не имело смысла. Грейс нахмурился, унимая дрожь в руках, глядя на них с некоторым остраненным интересом, как на чужие, вспомнил, что не ел с самого утра, собрал, что смог совком, записал в журнале «утрата при переносе» и выключил печь. Был вечер пятницы, лаборанты, дежурившие на выходных, занимались только озолением, и тот, кто пришел бы первым, мог включить печь.
Грейс свернул карту в рулон, оставил обгрызенный карандаш на своем столе и позволил себе посмотреть на стол Рокки, на котором царил безупречный порядок, и пошатнувшись, натянул торопливо свитер, накинул пальто и направился на парковку.
На улице было около пяти градусов, дул неприятный пронизывающий ветер, и Грейс затянул потуже шарф. Он не был уверен, было ли ему просто холодно или это был озноб, но в шкафчике в ванной рядом с просроченным сиропом от кашля точно лежал аспирин, который, пожалуй, стоило принять на ночь.
Грейс прошел где-то половину расстояния до парковки, прежде чем понял, что что-то не так.
Не так было внутри, где-то за грудиной. Грейс остановился и подождал, пока пройдет, но ощущение никуда не ушло, только начало нарастать: будто кто-то положил ладонь ему на грудь и надавил, а потом надавил еще сильнее, и вместе с этим странным давлением пришла нехватка воздуха. Грейс взялся за фонарный столб, делая сознательно усилие для того, чтобы сделать глубокий вдох, потому что поймал себя на том, что дышал часто и мелко, как собака. А это, пожалуй, худшее, что он мог сейчас делать. Он прекрасно знал, что при частом поверхностном дыхании из крови вымывалась углекислота, и гемоглобин не отдавал кислород тканям, сосуды мозга сужались, и именно поэтому он сейчас ощущал потемнение в глазах и звон в ушах. Мозг услужливо подкинул идею о том, что синдром гипервентиляции до неотличимости мог имитировать сердечный приступ вплоть до чувства надвигающейся смерти. Грейс зажмурился, задерживая дыхание и спустя где-то пятнадцать ударов колотящегося в ушах сердца, он сделал медленный выдох и задышал почти ровно.
Боль в груди никуда не делась. Грейс вскинул руку, чтобы задрать рукав пальто, и посчитал свой пульс. Сто сорок четыре.
Поскольку Грейс был биологом, он знал ровно столько, сколько нужно, чтобы собрать симптомы в ряд и ровно настолько мало, чтобы суметь отличить один ряд от другого без необходимого оборудования и не имея соответствующей квалификации.
Картина, впрочем, вырисовывалась достаточно неприятная: ему было сорок два, последние полгода он работал по четырнадцать-шестнадцать часов над проектом, который вынимал из него всю душу, и чаще пил кофе, чем воду, у него была одышка, тахикардия, загрудинное давление, холодный пот - он сейчас только заметил, что рубашка взмокла и противно липла к спине под свитером и пальто.
Доктор Райланд Грейс стоял на дорожке между корпусом и парковкой, держался одной рукой за фонарный столб и к своему собственному удивлению, не испытывал никакой паники. Где-то очень глубоко он, кажется, ждал этого, просто не знал, что ждёт.
Вот и всё.
Грейс сделал два шага назад, мир покачнулся, и он опустился на гравий, все еще держась за столб.
Он точно знал, что в таком состоянии ему нельзя было садиться за руль, и способность рационально мыслить его обрадовала. Если он сможет добраться до скамейки у входа, его найдут утром. Грейс позволил себе секундную слабость - подумать о том, что его найдет Рокки, но Рокки начал приезжать на работу к семи, потому что Грейс уже был в лаборатории в пять. Значит, его найдет Стратт, или уборщик, или кто-нибудь из молодых лаборантов, который на всю жизнь это запомнит.
Грейс огляделся, потому что ему, возможно, надо было бы отползти с дорожки, чтобы не лежать на проходе - это показалось ему разумным и важным. Гравий был мокрый и очень холодный, и он чувствовал это откуда-то издалека, словно через слой ваты. Грейс чуть развернулся, чтобы привалиться спиной к столбу и вытер мокрое от пота лицо шершавым рукавом пальто.
Он ждал, что будет страшно. Он не так часто думал о смерти, хотя, конечно, в последнее время чаще, в связи со спецификой работы, и когда думал, что если такое случится, то будет испытывать ужас и оцепенение, будет паникующим животным, которое кричит и не хочет.
А он испытывал только облегчение, которое казалось ему всеобъемлющим, и от этого ощущения ему стало противнее, чем от всего остального.
Потому что если ему стало легче, значит, было тяжело. Он все это время ходил и говорил себе, что всё нормально, что он взрослый человек, что он принял правильное решение и живёт с этим, как живут взрослые люди. А на самом деле, он действительно поступил как распоследний трус, не дав Рокки выбора и просто лишил его возможности принять самостоятельно решение в вопросе, который предполагал равное участие их обоих.
Грейс сидел на мёрзлом гравии, дышал наполовину, смирившись с собственной недолговечностью, и прекрасно знал, что Стратт закроет висконсинскую серию кем-нибудь другим, и надеялся только, что это будет не Дю Буа.
Он закрыл глаза.
Ветер шёл вдоль корпуса и гудел в чём-то металлическом, наверху, на уровне третьего этажа.
Ну и пожалуйста, подумал Грейс.
- Доктор Грейс?
Он открыл глаза не сразу. Над ним стояла девушка в сером пальто, с большой сумкой, и он несколько секунд не мог понять, откуда он её знает, потому что в этом месте её быть не могло, и потому что мысли доходили до него мучительно долго будто из-под мутной воды. Потом сообразил. Над ним стояла Олеся Илюхина, человек, благодаря которому они имели переводы из «Атомной энерегии» и «Медицинской радиологии», потому что советы делали испытания на Семипалатинском регионе и мерили что-то у собственного населения, и Олеся свободно могла читать то, что пишут те, с кем они соревнуются. И именно Олеся вскользь сказала ему, когда он сидел над японской серией, что советы тоже собирают кости и тоже никого не спрашивают. Она еще тогда, кажется, пошутила про нацистов, и Грейс на лице Рокки заметил ухмылку, что свидетельствовало о том, что шутка была оценена по достоинству.
- Здравствуйте, - он вежливо поздоровался с Олесей абсолютно чужим голосом.
- Господи… - она присела на корточки, и от неё пахнуло мятной жвачкой и чем-то домашним, выпечкой, чем-то из совершенно другой жизни. - Что с вами? Вы в порядке? Мне позвать кого-нибудь?
- Ничего, я сейчас встану, - Грейс честно попытался и не смог.
- Вы серый.
Грейс чуть улыбнулся, услышав ее легкий акцент на этом слове.
- Я устал.
- Вы серый, доктор Грейс, - повторила Олеся, фыркнув сама от сочетания слов, но потом лицо у нее стало суровым. - Такого цвета от усталости не бывает.
Она взяла его за запястье сама, не спрашивая, и сразу нашла пульс. Грейс отметил, что сделала она это очень профессионально, но не смог вспомнить, кем Олеся работала до того, как ее взяли в проект.
Олеся смотрела на часы на своем запястье и считала, ее губы шевелились, но в форме слов Грейс не узнавал цифры. Он в очередной раз вдохнул, и на этот раз после секундной острой боли в ребрах закашлялся, и кашель вышел глубокий, разрывающий, с чем-то булькающим в самой глубине, после него минуту не получалось вдохнуть вообще.
Олеся дождалась конца приступа и отпустила его руку, а потом потрогала его лоб тыльной стороной ладони.
- Сто тридцать. Когда вы ели в последний раз?
Грейс пожал плечами, и Олеся сказала что-то по-русски, видимо, ругательство. Это было понятно по интонации.
- Боль в груди? - спросила она, и Грейс кивнул. - Отдает в руку или в челюсть?
- К-кажется, нет, - Грейс помотал головой, прислушиваясь к ощущениям. От этого движения его замутило, и он прикрыл глаза.
- Как давно кашель?
- Н-недели три, - Грейс медленно повернул голову и издал довольный звук, приложившись щекой и виском к холодному столбу.
- Я не врач, - Олеся снова взяла его за руку, и Грейс кивнул, потому что у нее был очень серьезный голос. - Но у вас точно температура, а при высокой всегда будет тахикардия, это норма, около десять ударов на каждый градус, если по Цельсию. А при инфаркте вы бы уже лежали и не разговаривали со мной полными предложениями.
- Окей, - Грейс согласился с ней, потому что прозвучало логично.
- Я схожу к Бэйли на охрану и вызову вам скорую, хорошо?
Грейс снова кивнул. Олеся достала из своей сумки бутылку минеральной воды, открутила крышку и вложила бутылку ему в ладонь. Грейс послушно сделал несколько глотков.
Олеся зажала сумку под мышкой и быстрым шагом направилась ко входу, в котором сидел охранник. Она, конечно же, сказала доктору Грейсу про десять ударов на один градус, и про то, что боль не отдаёт в руку, и про то, что при инфаркте он бы уже лежал, и всё это было, вероятно, правдой, но всё это ничего не значило, потому что она действительно не была врачом, она просто полтора года подавала инструменты и меняла бельё.
У доктора Грейса вполне могла быть пневмония, или плеврит, или бронхит, и на этом фоне, при его абсолютно безумном рабочем графике и шестнадцатичасовых сменах, при полном обезвоживании, он мог выдать что угодно, а она прекрасно помнила, что в таких случаях нарушается электролитарный баланс. Поэтому получалось, что она это все знала и врала ему в лицо ровным голосом, потому что подумала, что, если человеку сказать «может быть, вы правы», он умрёт быстрее.
Она вылетела из-за угла главного корпуса, откуда падал жёлтый свет из окна проходной, и практически врезалась в человека, который шёл ей навстречу, успела только выставить руки, чтобы не упасть.
- Олеся?
- Рокки?!
- Почему ты бежишь.
- Там, - Олеся махнула рукой в сторону парковки, - Грейсу плохо. Понятия не имею, это действительно инфаркт или просто пневмония, но я думаю, что в приемном покое разберутся. Я хотела позвонить от Бэйли, вызвать ему скорую.
Олеся за четыре года никогда не видела на лице Рокки эмоций. Рокки без брезгливости выносил из их спальни пауков и чистил сантехнику, Рокки не смеялся с ее шуток и с комедийных передач по радио, Рокки не грустил на похоронах. Сейчас же на лице Рокки отразился страх, и он отодвинул Олесю в сторону очень аккуратно и бережно и кинулся в сторону парковки.
Олеся смотрела ему вслед секунды две, а потом развернулась и пошла, потому что бежать теперь было незачем и потому что ноги вдруг перестали ее слушаться, к жёлтому прямоугольнику окна, за которым сидел охранник Бэйли и, наверно, слушал радио.
Грейс дернулся и открыл глаза, когда его лицо обхватили чьи-то ладони. Смотреть было трудно: фонарь двоился, и хорошо знакомое ему лицо собиралось из двух половин с заметным опозданием.
- Райланд.
- Р-рок-ки? - неуверенно выдохнул Грейс. Он скосил глаза, обнаружил, что Рокки опустился около него на одно колено, на мокрый гравий, в своих любимых джинсах.
- Посмотри на меня.
Грейс послушно посмотрел, и только на второй или третьей секунде до него дошло, медленно, как всё сейчас доходило, что Рокки смотрел ему в глаза.
Первый раз с того чертового разговора на парковке.
- Ты на меня смотришь, - сказал Грейс с восхищением в голосе.
Рокки не ответил, он только повернул его лицо к свету, и ладони у него были ледяные, и в его движениях не было ни капли осторожности, только точность.
- Где болит.
- Здесь, - Грейс попробовал показать, но не поднял руку. - За грудиной.
- В левую руку отдаёт.
- Нет.
- В челюсть? В спину между лопаток?
Грейс мотнул головой и зашипел, забыв, что это действие вызывало желание вывернуться наизнанку.
- Когда кашляешь, где колет?
- Справа. Внизу.
Рокки положил ладонь ему на лоб, потом на шею под челюстью, потом встал на оба колена перед ним и заставил навалиться на себя, просунул ладони под пальто, под свитер и рубашку, прижимая их к его спине.
- Дыши, - сказал Рокки в его шею, - как обычно, не старайся.
Грейс задышал как мог, и на середине вдоха снова закашлялся, и все это время Рокки держал ладони у него на спине и ничего не говорил.
- Скажи что угодно, - попросил Рокки.
- Что?
- Что угодно.
- Рокки, это очень странный медицинский осмотр.
- Еще раз.
- Это очень странный медицинский осмотр, но я не имею ничего против?
Рокки постучал его по ребрам сзади слева и справа, потом отстранил Грейса от себя, усаживая его обратно к столбу как тряпичную куклу. Грейс стукнулся затылком о столб и фыркнул.
- Справа внизу легкое ведет себя немного не так, как слева. Движется меньше, голос проводится там сильнее, но звук при перкуссии глуше.
- Хорошо, - согласился Грейс и улыбнулся.
- Я могу ошибаться, - Рокки поправил воротник рубашки, застегивая пуговицы, развязал и вытянул галстук, положив его к себе в карман и застегнул на Грейса пальто, разглаживаяворотник. - Скорая уже едет, и если я ошибаюсь, в госпитале это быстро выяснят. Ты умрёшь не сегодня.
Грейс выпятил нижнюю губу.
- Я думал, сегодня, - сказал он.
- Я знаю.
- Я не испугался. Вот что плохо. Я сидел и думал, что вообще-то неплохо поработал, и что Стратт найдёт мне замену за неделю, я только надеялся, что не Дю Буа, и мне было почти хорошо, - Грейс говорил и почти захлебывался словами, когда не хватало воздуха, и не понимал, зачем говорит, и все равно не мог остановиться. - Мне было легче, чем последние несколько недель. Понимаешь? Мне очень стыдно, Рокки. Я не имел никакого права забирать у тебя выбор. Я прошу за это прощения.
Рокки очень долго молчал.
- Понимаю, - сказал он наконец и положил Грейсу ладонь на затылок, проводя пальцами по взмокшим холодным волосам.
- Я… можно я задам вопрос? После… после госпиталя.
- Да, - Рокки с нажимом провел подушечками пальцев у основания его затылка, и Грейс выдохнул.
Сирена приближалась минуты полторы, и всё это время Рокки не убирал руки, а Грейс смотрел, как жёлтый свет фонаря дрожит на мокром гравии и думал, что если бы можно было выбирать, он бы остался сидеть так навсегда.
Скорая въехала на парковку через открытый охранником Бэйли шлагбаум, и в трех метрах от них остановился длинный белый «кадиллак» с красными сигнальными фонарями и крестом на боковой панели, настолько похожий на катафалк, что никакого дополнительного усилия со стороны воображения не требовалось. Наверняка, в другое время он и был им: местное похоронное бюро, скорее всего, держало машины двойного назначения и обслуживало ими и похороны, и экстренные вызовы. Другой скорой в округе просто не было.
Грейс думал о том, что заплатит за эту поездку порядка пятнадцати долларов, пока водитель лет пятидесяти в форменной куртке и его более молодой коллега стягивали с него пальто и свитер в четыре руки, мерили давление и слушали грудную клетку и спрашивали то же самое, что уже спрашивали Олеся и Рокки.
- Забираем в госпиталь, - сказал тот, что был помоложе, - там снимут электрокардиограмму. Сейчас кислород.
Носилки разложили рядом, Грейса перенесли на них и укрыли его пальто и двумя одеялами поверх, после чего пристегнули ремнем поперек груди и затащили в машину головой вперед. На лицо легла резиновая маска, и Грейс инстинктивно мотнул головой, пока не почувствовал, что дышать стало ощутимо легче, и от этого даже почти перестало звенеть в ушах, и Грейс понял, что звенело последние минут сорок, и он, видимо, успел к этому привыкнуть.
Рокки с ним не пустили, только сказали адрес госпиталя.
В приемном покое было шумно и светло, Грейса переложили на каталку, водитель пересказал медсестре его данные, и какое-то время ничего не происходило. Затем медсестра помогла ему раздеться, оставив только в майке и брюках, сунула ему под язык градусник и снова принялась мерить давление.
Грейс лежал, осторожно сжимая стекло между языком и нижними зубами, и слушал, как кто-то непрерывно стонал на одной и той же ноте за занавеской.
Медсестра вынула градусник и сообщила Грейсу с некоторым сочувствием в голосе, записывая данные в его карту:
- Сто четыре и один.
Грейс зачем-то перевел автоматически, еще до того, как успел понять, что это необязательно было делать. Отнял тридцать два, умножил на пять и разделил на девять и получил сорок и одну десятую. В любой системе измерения выходило многовато.
Дежурный врач пришел где-то через полчаса, выглядел он немногим лучше самого Грейса. Вопросы были те же самые, но осмотр был куда менее формальным. Его долго слушали, вертели, по нему стучали, нажимали, и Грейс от этого очень устал. Он даже не очень понимал под конец осмотра, что у него спрашивали.
- У вас пневмония и, скорее всего плеврит, - сообщил врач и наклонил голову набок. – Сделаем снимок, чтобы убедиться точно. И снимем электрокардиограмму, может быть еще перикардиальный выпот.
- Перикардит?
- Вы медик? – врач вскинул брови.
- Я доктор биологических наук, - Грейс пожал плечами, и интерес в глазах дежурного тут же угас.
Аппарат для записи кардиограммы медсестра привезла на тележке, весь процесс постановки электродов занял куда больше времени, чем сама запись, и дежурный забрал узкую ленту в мелкую розовую клетку, которая выползла из аппарата, и он разбирал ее с циркулем-измерителем минуты три.
- Синусовая тахикардия, сто тридцать шесть, ось не смещена, патологических зубцов Q нет, - врач сделал несколько пометок в карте. – Изменения неспецифические, - обратился он к Грейсу. – Подъем сегмента ST незначительный, его причиной может быть и лихорадка, и нарушение электролитов, перикардит тоже его дает. И ишемия.
- Инфаркт.
- Инфаркт, - кивнул врач. – Но на данном этапе я не вижу срочности в каком-либо экстренном вмешательстве, кроме антибиотиков и физиологического раствора. Останетесь на сутки в отделении под наблюдением, завтра переснимем кардиограмму.
Рентгеновский снимок не показал ничего опасного. Правое легкое внизу действительно было светлее чем должно – даже Грейс увидел очертания мутно-размытого клина.
- Нижнедолевая пневмония справа и плеврит, - врач показал ему еще на тонкую полоску затемнения у края легкого, где был реберная дуга. – Если перикардит и есть, то небольшой, при большом выпоте тень сердца увеличивается. Пенициллин, триста тысяч внутримышечно каждые шесть часов, - врач кивнул медсестре. – Аспирин, кодеин и оставь кислород где-то два литра… Пульс и температура каждые четыре часа, если что-то изменится, то буди меня, не жди утренней смены.
Грейса увезли в четырехместную палату к окну, и остаток ночи и утра он разглядывал полосы света на потолке и устало удивлялся, что перегретый мозг генерировал ему самые фантастические образы из этих полос.
Через полсуток все стало скучно, и это было лучшее, что могло случиться: к полудню субботы температура сдалась, последний замер представлял собой сто и два, и Грейс давно так не радовался цифрам. Вечером в разрешенные часы для посещения к нему заглянула Стратт, и, хоть на ее лице читалось разочарование, она принесла ему термос в клетчатом чехле, не уточнив, что внутри и два апельсина, уточнив, что спросила, что обычно носят в больницу.
В палате около него она пробыла ровно столько, сколько понадобилось, чтобы пригрозить ему увольнением, в случае если он еще раз надумает довести себя до такого состояния, что его с ее территории забирают на скорой.
В термосе был бульон.
Грейс его как раз допивал, когда в палату заглянул Рокки и незнакомая ему молодая миловидная женщина, темноволосая, с яркими зелеными глазами. Она что-то шептала Рокки на ухо, улыбаясь. Когда она встретилась взглядом с Грейсом, она тут же помахала ему рукой.
- Стратт принесла мне бульон, - вместо приветствия сказал Грейс, потому что понятия не имел как себя вести.
Рокки забрал у него термос и понюхал, потом сделал сложное лицо и посмотрел на портфель в своей руке, а потом на свою спутницу.
- Я Адриан, приятно познакомиться, - со вздохом сказала та. – Рокки, ничего страшного, твой суп доктор Грейс съест на завтрак. Верно? – она многозначительно посмотрела на Грейса.
- Да, - севшим голосом согласился Грейс и подумал позвать медсестру. Возможно, у него снова поднялась температура и вернулись галлюцинации? Рокки сделал ему суп?
- Мы спросили у доктора, вас завтра выписывают, скорее всего, так что мы вас заберем, - Адриан достала из портфеля Рокки термос в клетчатом чехле другой расцветки и поставила на тумбу рядом с койкой Грейса. – Только позвоните с утра, чтобы точно сказать.
Грейс перевел взгляд с Адриан на неподвижного Рокки и кивнул. Рокки смотрел ему в глаза.
- Выздоравливайте, - Адриан улыбнулась ему и потянула Рокки за собой к выходу из палаты. – Увидимся завтра.
- Увидимся завтра, - эхом повторил Грейс, провожая их взглядом. У самой двери Рокки оглянулся и подмигнул ему.
Грейс переспросил медсестру потом дважды, но температура у него все еще была сто и два.
Утром Грейс сидел на койке, разглядывая свои ноги в носках, и с некоторым изумлением думал о том, что дожил до сорока двух, докторской степени и до руководства лабораторным направлением в проекте, о котором не имеет права рассказывать, потому что подписывал специальный документ, и самой сложной задачей на сегодняшнее утро для него являлась внутримышечная инъекция антибиотика.
- Доктор Грейс?
Он поднял голову и натянул на ноги больничное одеяло, увидев в двери в палату Адриан. Та дошла до него в несколько шагов и опустила на койку бумажный пакет, в котором Грейс обнаружил свои же брюки и рубашку, выстиранные и выглаженные.
- Я… спасибо, не надо было…
- Глупости, - перебила его Адриан. - Одевайтесь. Вам выписку отдали?
- Да, но там… - Грейс поймал себя на том, что начал объяснять про уколы, и умолк. - Спасибо, - повторил он.
Грейс оделся с некоторым трудом, удивляясь, каким непослушным и слабым стало тело за эти пару дней, хотя, наверно, он болел дольше, сложил в бумажный пакет два термоса в чехлах, и, забрав у постовой медсестры документы и рецепты, направился к лестнице. У лестницы Адриан подхватила его под локоть, и Грейс не стал сопротивляться, только чувствовал себя довольно странно.
Адриан ему что-то рассказывала, но что именно, Грейс не слушал.
У выхода, во втором ряду, стоял тёмно-синий «плимут» с работающим двигателем. За рулём сидела Олеся и, увидев их, она вылезла, чтобы открыть заднюю дверь.
- Стоянка полная, - сказала она вместо приветствия. - Я третий круг наматывала. Садитесь, там плед.
Плед действительно был, клетчатый и шерстяной, такой же расцветки как чехол для термоса, который ему принесли вчера Рокки и Адриан.
Адриан села за руль, Олеся рядом с ней, спереди. Они ехали молча минут десять, потом Олеся нашла радиоволну с какой-то ненавязчивой музыкой, и они с Адриан принялись обсуждать песню, в которой что-то говорилось о необходимости быть вместе, Олеся приводила в пример что-то из работ Стэнли Шахтера о том, почему люди стремятся быть в обществе друг друга при росте тревоги или стресса, а Грейс смотрел в окно и считал повороты. Знакомый ему поворот на Грин стрит они пропустили, и он на автомате напомнил:
- Э-эм, простите, но мой дом вообще-то в другой стороне.
Впереди стало очень тихо.
Потом Олеся повернулась к Адриан, а Адриан на секунду оторвала глаза от дороги и посмотрела на Олесю, и обе они, совершенно одновременно и одинаково прыснули.
Грейс покраснел.
- Точно, - смутился он.
- Рокки взял отгулы, - сказала Адриан. – Кажется, в кадрах испугались, ну или он, как обычно, преувеличил, но он подал заявление уже в субботу утром, сказал, что просунул под дверь кабинета. А потом ему позвонил кто-то и он сказал, что уже все одобрено, хотя это, конечно, странно звучит, но с вашим… учреждением все неоднозначно, - Адриан поймала взгляд Грейса в зеркале заднего вида. – Он дома, разбирает свою комнату с восьми утра, хотя там нечего разбирать столько времени, он просто не знает, чем себя занять, а мы его с собой не взяли, потому что утром мы с Олесей ездили в продуктовый.
Грейс молчал, сжимая в руках плед.
- Насчет уколов не беспокойтесь, я умею, - Олеся обернулась и сделала указательным и большим пальцем жест «пистолет». – Рука еще помнит.
- Да я сам мог бы… теоретически… - Грейс почесал в затылке. – Хотя, пожалуй, неудобно. Спасибо.
- Теоретически вы могли бы и аппендикс себе вырезать, но не станете же.
- А вы едите что-нибудь, я имею в виду, нормальное. Не только кофе, - спросила Адриан.
- Ем, - сказал Грейс и почувствовал, как от вранья горят щеки. – Иногда, - добавил он.
- А что вы любите, ну, из домашнего?
Грейс не отвечал лишних три секунды, и Адриан фыркнула:
- Ясно, тогда будете есть, что дадут.
Грейс смотрел на смеющихся Олесю и Адриан перед собой и очень медленно начал что-то понимать. Формулировать целиком он не захотел, для этого нужно было все-таки задать Рокки правильный вопрос и получить на него обещанный объясняющий все ответ.
- Хорошо, - сказал Грейс.
- Все хорошо? – весело уточнила Адриан.
- Все хорошо, - подтвердил Грейс и показал ей большой палец в зеркало.
Машина свернула на тихую улицу с уже слегка украшенными к Рождеству одноэтажными и двухэтажными домами. Адриан установилась у дома с белым крыльцом и заглушила двигатель. Грейс чуть наклонился вбок и увидел, что на крыльце стоял Рокки, в одних джинсах и свитере на декабрьском холоде. Он стоял, сунув руки в карманы, и едва заметно улыбался, глядя Грейсу в глаза.
И Грейс улыбнулся ему в ответ.