Work Text:
За погостом полузаброшенным тянутся весенние луга, напичканные иголками-травой, раскрашенные в перенасыщенный зелёный. Он, словно жемчужина моря, скрыт от всего остального мира изумрудными кипарисами, тянущиеся вверх, к самому солнцу. Оливы разносят по подножью известняковой скалы душистый запах еле выжатых плодов; маслянистый и пикантный, пробуждающий тягу в желудке ко всяким овощным салатам на берегу у моря, щедро заправленных оливковым маслом. В самом центре жилища гесперид — из мрамора высеченные перпендикулляры, пожелтевшие со временем, потрескавшиеся, но все смотрящие прямо на море — туда, куда уходит душа после смерти.
На Амфореусе не принято оплакивать умерших так, как на других планетах, ибо жители этой славной планеты знают, что пусть и закончился контракт бренного тела с Титанами, но душа никогда не пропадёт зря; она устремится вниз по журчащим рекам, перейдёт несколько мостов шатких и отдаст госпоже гробнице пару монет прежде, чем вернуться в вечный водоворот.
От последней мысли, на лице Мидея появилось вдруг нахмуренное выражение, и уголок губы его невольно дрогнул. Неужто душа его храброй, борящейся за справедливость и только неё, матери, обретёт покой в обътьях трусливого отца, не сумевшего закрыть глаза на глупое пророчество, которое вполне могло стать больным воображением перепившего вина оракула?
Ах, но разве не матушка его с самого детства пичкала "Антигоной", пока не выучил горемыка-Мидей строку каждого героя наизусть и чисто гипотетически, мог разыграть сцену с любым выпускником филологического университета?
Знала бы только святая Горго, что ни "Антигона", ни "Лисистрата", ни "Вакханки" не помогут ей избежать предательства в лице своего дорогого избранника, чей клинок стал последним медиатором их любви. Мидей, будто лишённый страны своей король, восседает сгорбленно на её тафосе, возможно нарушая все нормы приличия, но солнце гаснет и кровоточит в перелине облаков, и вряд-ли кто-нибудь сюда сунется, дабы потревожить его покой.
Но Мидей никогда не был удачлив. Только он понадеялся на минутку тишины и уединения, как по гравию сзади раздаются неторопливые, даже несколько неловкие шаги. Он оборачиваться не решает — продолжает окаменевшей статуей безо всякой печали в глазах оплакивать мать, которую так неудобно похоронили рядом с отцом. Но ведь те были женаты, и это вполне логично! Рядом с ними мест свободных не осталось; кладбище давно закрыли за счёт переполненности, и жители деревни построили новое в пяти километрах отсюда. А ведь ему так хотелось хотя-бы в смерти оказаться рядом с дорогой его сердцу матерью.
Впрочем, у надгробного склепа, оказавшегося совсем рядом с горговским, склонилась незнакомка в чёрной вуали. Она показалась совсем миниатюрной и такой худощавой, с этими торчащими косточками-палочками из неприкрытых участков тела, словно она сама только недавно покинула это кладбище, что Мидей взгляд на неё свой обратил медный.
Трясущимися губами она что-то шептала усопшему близкому, в босоножках чёрных на каблучках, не подходящих для этой местности, уселась на корточки. Мидей напряг глаза свои на выгривированной надписи на стеле, лежавшей в изголовье саркофага; Поликсией окрестили девицу, умершую совсем недавно — три года назад. Так вот из-за кого закрыли кладбище и кто отобрал у Мидея заслуженное место рядом с матерью? Ну, что за наглая девица! В шутку подумалось ему, хотя судя по нависшей скорби осевшей в лице посетительницы, она бы с его шутливого возмущения не посмеялась.
Из под одеяний чернущих она высвободила продолговатые ручки, заключённые в матовую ткань, и погладила успокаивающе мраморный тафос, будто успокаивала свою подружку? Сестру? Кузину? Прежде он эту незнакомку скелетную не видел, так что либо она была совсем отщепенкой, либо же специально приехала из города почтить память этой девушки. Ах, до чего же извращённо было устройство человеческого мозга! Может пройти хоть пять столетий с гибели твоего родственника, а ты всё равно в размытых воспоминаниях и снах будешь гоняться, как угарелая гончая, за его голосом и лицом, который становится всё прозрачнее и теряет свои отчётливые черты. До чего жестоки были Титаны, наделившие нас тем, что принято называть "чувствами".
— По кому скорбите? — прорезался по инерции голос Мидея, и сам он ошалел, не ожидав такого нарушения священного молчания.
Девушка тут же подскочила, будто её врасплох застали, и подняла на него свои кукольные очи, луной расцелованные у нижних век и кристально чистые, в уходящем солнце блестящие месторождением бриллиантов от слёз.
— …По сестре. Моя сестра, Поликсия. Мы… Мы были близнецами, — задвигались её сухие губы, потрескавшиеся в молитвах, а голос зазвучал сухими ветками и хворостом. Бедняжка небось всю неделю воды не пила, раз так жалко и надломленно звучала.
А может, так просто душа её выражала горечь свою?
— Мои соболезнования.
— Спасибо… А вы—вы кого пришли оплакивать?
— Мать. И отца. Но мать особенно. Она была… удивительной женщиной.
Незнакомка в чёрном кивнула ему и сама устремила свой взор на могильную плиту похороненной, и что-то в лице её изменилось; некое глубокое понимание поразило её.
— Так вы — сын Горго, Мидей? Мы о вашей матери много хорошего слышали… Да упокоит душу её Десница Тени, премилая Танатос, я — её слуга. Вы на свою мать так похожи, господин. Она бы вами гордилась… — залепетала девушка.
Мидей хмыкнул.
— Думаете?
— Плохой сын бы не пришёл оплакивать её смерть. И не приносил бы ей столько цветов.
И в правду, каждый свой визит, а именно каждую неделю, без исключений, даже в пургу, темень или страшную лихорадку, Мидей всегда приносил с собой охапку розовых и белых олеандров, несколько неподходящих для той репутации, что окружала Горго, но только он и его отец знали, до чего же нежно и трепетно было её сердце, и как сильно она радовалась благоухающим цветам в садах, за которыми день и ночь ухаживала прислуга.
— Вы так и не поведали мне своего имени, Танатос поборница, — медленно сползая с гробницы матери, сказал Мидей.
Чуть погодя, задумалась чуть девушка, и с макушки её ниспадающие перья сиреневые вдруг всполошил несущийся с моря ветерок, и охнула она, поправляя растрепавшуюся чёлку.
— …Кастория, господин Мидей.
— Кастория… Жрица Кастория, рад знакомству.
И дева, облачившаяся в тоску, почтила его миловидной улыбкой, пока за Мидеем садилось за морем солнце, позволяя ночи вступить в свои земли и укрыть смертоносных любовников фатою непридвиденной любви на почве жизни, полной потерь и терзавших душу тревог.