Work Text:
Была ли виной всему перегоревшая проводка, оставил ли кто-то незатушенной сигарету, поймала ли линза очков в недобрый час проникший сквозь шторы солнечный луч — но в тот вечер (тот чудесный теплый вечер в середине лета, когда жара уже спадает, с моря начинает дуть прохладный ветерок, а туристы, изнуренные дневным зноем, высыпают гулять на променад) в одной из вилл на берегу случился пожар, и кэналлийское отделение Талигспаса, конечно, было поднято по тревоге.
Вилла оказалась совсем маленькой — миниатюрным домиком в полтора этажа, с террасой, мансардой и балконом, — так что сориентироваться внутри не составило труда. Ребята еще только развернули рукава и начинали подавать пену, а Ричард уже выводил из задымленной прихожей пожилую эрэа, аккуратно придерживая ту под локоть и прикидывая, как же ее половчее поймать, если она вдруг начнет падать. Эрэа, отнюдь не миниатюрная — не под стать своему домику, — но и не объемных форм, какими славились здесь матроны, а просто вполне ощутимо телесная, среднего роста и довольно бодрая на вид, кашляя в кружевной платочек, послушно шла рядом.
— Ну вот мы выбрались, — ободряюще сказал Ричард, помотав головой и стараясь проложить короткий путь к машине «Скорой помощи», минуя пожарные рукава, насаженные кусты и ограды клумб.
В этот момент эрэа вдруг ахнула, дернулась, всплеснула руками и, вывернувшись из его хватки, кинулась назад в дом, причитая на ходу на старомодном талиг:
— Ах ты пройдоха, изрядный ты подлец, Густи, так подвести родную сестру! Мое сокровище! Вся моя жизнь!
Ричард бросился следом. Что там у нее, что за сокровище? Кошка? Собака? Он не мог бы их проглядеть! А если спряталась, забилась под диван, в шкаф? Или нет: драгоценности, деньги, документы? Кто их разберет, этих старух — мало ли для нее побрякушек ценнее жизни! Ричард за время службы успел повидать таких немало: вечно в самом дальнем углу, в самой ветхой сумке, обязательно рассыпающейся от старости и обязательно с замочком, сложены старинные монеты, непарные запонки, золотые часы и мужнины медали, вечно их принимаются искать, шаря вслепую в дыму, вечно бегут за ними, вечно…
— А, вот и вы! — дверь в комнату распахнулась, выпустив наружу треск балок, сноп искр и волну жара. Эрэа стояла в проеме, прижимая к груди ноутбук. — Пойдемте же скорее!
Когда они снова оказались снаружи, Ричард разглядел, что манжеты у нее обуглились, а за пояс теперь был заткнут полуобгоревший блокнот в твердой обложке — что бы ни было там записано (рецепты, телефоны подруг-сплетниц, расписание сериалов?), доброй трети страниц эрэа теперь недосчитается.
— Вся моя жизнь, — повторила она, откашлявшись, похлопала ладонью по ноутбуку и, хотя Ричард ожидал тирады в давешнем старомодном духе, продолжила уже современным языком и снова — без кэналлийского акцента: — Ох, мой брат, этакий он мошенник, обещал прислать своих людей подключить мне это, как его, кхе-кхе, облако, но так никто не появился, и я чуть не потеряла все, все, вы не представляете, сколько там всего важного!
— Это же не повод рисковать собой, — сказал Ричард, поворачивая ее за плечи к выходу из сада — к той калитке, за которой стояла «Скорая».
— Еще как повод! — воскликнула эрэа и без паузы вдруг спросила: — Надеюсь, вы не голосовали за «Патриотов»?
— Всегда голосую за партию труда, — автоматически ответил Ричард и только потом сообразил, что старушка, наверное, неплохо надышалась дымом, и нужно скорее передать ее врачам, а не разводить беседы о политике.
— Трудовиков? Они ведь даже не баллотируются от Кэналлоа!
— Я голосую от Надора. Пойдемте, сударыня, или я вас понесу.
— Ах да, — эрэа окинула его взглядом. — Точно, вы же надорец — а я-то думаю, ваша фигура, облик знакомы! В вашем шлеме, конечно…
В экипировке, конечно, лица было не разглядеть толком, но, раз его уже узнали, Ричард сдвинул щиток и приготовился к лавине восклицаний и благодарностей: мол, дор Рикардо, мол, дорогого нашего соберано… а мы так рады, так счастливы, что вы… и… и…
— Ох, спасибо, я очень вам признательна, что выручили, мой мальчик, — эрэа сжала ему руку. — Когда обустроюсь в новой вилле, заходите ко мне на чашечку тизана? Один или вдвоем, я пришлю письмо, буду ждать вас обоих — не откажете ведь старой больной женщине?
***
По пути домой Ричард старательно гнал от себя мысли о неудачном совпадении — да не могло же быть, да откуда она могла знать — наверняка прочитала один из тех романов, на которых стоит имя бывшего кансилльера, а ныне парламентского депутата, бессменного лидера «Патриотов Талига», прочитала когда-то, а сейчас, от стресса, в памяти вдруг всплыла цитата. Тем более она вдруг вспомнила «Патриотов», и по ассоциации в ее затуманенном, отравленном дымом мозгу… Нет, лучше подумать о другом: что вот там могло загореться? На проводку непохоже, на сигарету тоже — вроде бы старушка не курит. Линза от очков? Она была в очках или без, потеряла очки, забыла? Или висели у нее на шее на шнурке? Да, точно, бисерный шнурок, как бусы. Разжигала камин? Не было там камина… Включила обогреватель? Да вроде бы погода не та — а впрочем, с возрастом ведь люди сильнее мерзнут. Вот и у кансилльера вечно бывало натоплено так, что задыхаешься… Ах проклятье, опять! Нет, тогда иначе: что же могло быть у нее в ноутбуке такого ценного? Фотографии внучат?
***
На конверте не было имени, а внутри обнаружилась карточка с изящной виньеткой в углу — приглашение для дора Окделла и дора соберано, в такой-то день вечером после заката, по такому-то адресу. После пожара не прошло и недели: очевидно, эрэа серьезно не пострадала, и ее быстро выпустили из больницы, а брат оперативно подыскал для нее новую виллу, что в разгар туристического сезона было сродни подвигу.
— Давай сходим, почему нет, — засмеялся Рокэ. — Эта твоя бабка же не кэналлийка, как я понял. Очень любопытно.
— А ты не выяснил, на чье имя была снята та, сгоревшая вилла? — Ричард не рассказал Рокэ о тех странных словах старушки, но попросил вызнать, кто же владел ее домом.
— Не поверишь: записана как партийный актив «Патриотов».
— А дор Карлос не знает фамилию?..
— Да я и не спрашивал, — Рокэ пожал плечами. — Дикон, опомнись: ты что же, подозреваешь ее? Неужели мы с тобой вдвоем не справимся с одной хилой старушонкой? И вообще — если бы за ней или этим ее таинственным братом числилось что-то нехорошее, их бы просто не допустили сюда, не дали бы снять жилье — все делается превентивно, Карлито знает свое дело.
***
Хозяйка встретила их в саду у калитки — такие же низкие, выкрашенные в жизнерадостный желтый ограды клумб, такой же кукольный домик с мансардой и балкончиком, только кусты посажены в другом порядке. На этот раз на ней была свободная блуза, покроя, как носят художники, с рисунком в мелкую крапинку — без кружевных манжет; простая юбка, туфли — благовоспитанная пожилая эрэа принимает гостей.
— Обычно брат снимает для меня домик на весь сезон, — говорила эрэа, ведя их в комнатку (гостиную, одновременно столовую), где был накрыт стол: шадди, тизан, молоко, сливки, сахарница, печенье, пирожные, льняные отглаженные салфетки, скатерть, фарфоровые чашечки. — Подальше от шума: люблю работать в тишине. Зимой живу в столице, эти автомобили, этот постоянный ремонт — невозможно сосредоточиться. Занимаюсь разными формальностями: правлю, вычитываю гранки, воюю с редактором, судачу с агентами, хожу по выставкам и встречам, подписываю — экземпляры, договоры, афиши… Иногда получается, например, перекроить роман в сценарий: так, полутворчество и полуремесло. А писать с нуля — только тут, на море. Жаль, эх, старая дурочка, половину главы не перебила, осталась в блокноте, теперь не расшифруешь — сгорела! Придется заново! А кстати, подписать вам? Вот, только вчера доставили тираж.
Эрэа протянула руку и, не глядя взяв с этажерки томик в глянцевой обложке, еще пахнущий типографской краской, протянула его Ричарду. Тот раскрыл его наугад, а Рокэ, перегнувшись через его плечо, повернул к себе обложку.
«Любезная Каролина! Ваше вчерашнее письмо прочитал я с любовью и трепетом…»
— А. Штанцлер? — спросил Рокэ. — Это же книга нашего патриота, господина Штанцлера, очередной его псевдоисторический опус! Вы его секретарь?
— Господина Штанцлера! — эрэа расхохоталась. — Густи не умеет писать ничего, кроме политических программ, распоряжений, отчетов и речей — и даже речи ему последние лет двадцать сочиняет отдел по связям с общественностью! Густи — писатель! А вы умеете рассмешить, герцог Алва! Нет, конечно: это моя книга. Из раннего, переиздаю рассказы — зимой как раз сидела выправляла: до чего же неловко, неумело мы все пишем в юности! Вам ведь тоже это знакомо? Помнится, вы писали стихи? Или песни, переводы?
— Вы путаете меня с моим братом, эрэа Штанцлер, — сказал Рокэ спокойно, но в голосе его проскользнуло напряжение. — Рубеном. Это он музыкант и пишет песни, а не я.
— Ах, точно, конечно: дор Рубен, помню его по съемочной площадке, очаровательный был тогда юноша — снимали с ним, кажется, первый сезон «Великолепного Круга». Жаль, что он ушел из кинематографа — новый юноша тоже невероятно мил, но фактура не та, я в роли какого бы то ни было Алвы — простите, герцог, я имею в виду: исторического Алвы, Рамиро, Алонсо… — всегда видела только вашего брата.
— Точно, есть же фото дора Рубена со съемок, с какой-то дамой, я всегда думал, это костюмерша, — прошептал Ричард Рокэ на ухо.
— Действительно, а фотографий с депутатами у Рубена не было — то есть были, конечно, но не в полях. То есть бывали и в полях, на посевной, но не бывало на съемках. Хм, забавно, никогда не задумывался, всегда был уверен, что кансилль… то есть господин патриот просто не афиширует свою творческую сторону.
— У него ее нет! — отрезала эрэа и обратилась к Ричарду: — Налить вам еще тизану, мой мальчик?
Ричард вздрогнул и обеими руками отодвинул от себя чашку: нет, не надо, только не этот тон, не этот голос, не эти слова.
— А кстати, вы много переделывали сюжет старых рассказов? — спросил Рокэ. — Говорят, часто бывает стыдно за то, что пишут в молодости.
— Нет, что вы! Отчего же стыдиться? Я, конечно, сейчас такого уже не выдумаю, но эти юношеские труды — дань мне же молодой: теперь и смешно, и теплеет в груди, когда перечитываю: как же я была наивна… все мы были. Вот этот рассказ, с письмом, — она постучала по раскрытой книге, — о том, как у одной девушки — конечно, дворянки, фрейлины из прошлого Круга, — завязалась переписка не с кем-нибудь, а с дидериховским Гэйбриэлом собственной персоной, загадочным образом сошедшим с книжных страниц. Дальше тайны, приключения, романтика, страхи и, конечно, трагическая любовная линия — нет, дорогие, это не юмор, а натуральная фантастика, так что герой оказался настоящим, воплощенным из книги, а не шутником, который взялся дурачить бедняжку фрейлину ради забавы. Сейчас бы я, конечно, написала иначе. Но поправила только слог, убрала с десяток анахронизмов и вот переиздала сборником. Мне кажется, неплохо получилось, — она закрыла книгу и погладила обложку.
— Вы давно пом… — начал Ричард, но Рокэ продолжил за него:
— Вы давно пишете, получается?
— Да, лет с семнадцати — нет, пожалуй, с шестнадцати: так правильнее. Как сейчас помню: еще в гимназии, сижу на уроке, задали эссе как раз по философии дидериховских пьес, и я вижу, отчетливо вижу перед глазами письмо от Гэйбриэла к Каролине, старинным слогом, изящным почерком со всеми их тогдашними завитушками, и при этом почерк как будто мой. Потом представила будуар фрейлины — подушечки, бонбоньерки, рюши, кружева… Даже если вы не читали, вы ведь смотрели фильмы по историческим романам? Заметили, насколько точны детали туалета и антуража в некоторых сериях и насколько далеко реквизиторы уходят от истины в других? А все потому, что одни плотно сотрудничают с автором и прислушиваются к каждой мелочи, а другие лепят отсебятину! Вы ведь замечали, мой мальчик? — она посмотрела на Ричарда в упор.
— Вам рассказал… кансилльер или вы помните сами? — вырвалось у него прежде, чем Рокэ снова успел его перебить. — И откуда вы знаете обо мне?
— Ах, мой дорогой, я ведь писатель, пастырь человеческих душ, а задача писателя, одна из главнейших, — читать в сердцах. Я поняла, что вы подобны мне, по тому, как замерла ваша рука, как вы вздрогнули и остолбенели на мгновение, как блеснули ваши глаза тогда, у горящего дома. А вы, соберано, сегодня напряжены, осторожны, начеку: вы не показываете виду, но и вам не по себе от наших разговоров. Не так ли, господин Первый маршал?
***
Вся память досталась Алисе, а весь характер — Августу. Говорят, что близнецы редко схожи по натуре: один разговорчив, другой молчалив; один серьезен, а другой легкомыслен; один терпелив, а другой непоседлив. Август получил все качества, полезные для политика: он был умен, хитер, изворотлив, расчетлив и беспринципен, умел очаровывать, лгать и недоговаривать, раздавать обещания и обращать любую ситуацию в выгодную для себя. Алиса же с детства видела сны о балах и принцессах, пышных платьях и писчих перьях, росписях на стенах дворцов, балдахинах над кроватями; потом — о пистолетах и дуэлях, тайных встречах, ядах, удавках, кинжалах; потом все чаще — о кабинете, обставленном в старинном духе, о тяжелом столе, покрытом сукном, заваленном бумагами, о неудобных воротниках, теплых плащах и жарко натопленном камине.
Вспоминать она начала с шестнадцати: с того письма от дидериховского героя фрейлине, которое привиделось ей на уроке. Позже в мемуарах кого-то из современников она вычитала, что при дворе вдовствующей королевы Алисы (тоже ведь Алисы!), в конце Круга Скал, это было любимой забавой фрейлин: юный придворный — один мемуарист вот считал, что фаворит Алисы, — дриксенец по происхождению, граф Штанцлер, вел с фрейлинами переписку от лица литературных героев, и те, кто были поглупее (мемуарист отзывался о них с презрением), принимали письма за чистую монету, искренне веря, что в них влюблены тот самый Гэйбриэл или Гарольд. Исторические книги, мемуары, романы тех лет подтвердили для Алисы (нашей, современной, Алисы, девицы Штанцлер, гимназистки-отличницы, потом студентки факультета искусств) то, о чем она подозревала сама: ее фантазии слишком точно совпадают с тем, о чем писали тогдашние авторы, а значит, она не выдумывает, а действительно помнит. Ну что же, бывает, недаром ведь фамилия у них с тем кансилльером одна, недаром и Алиса, и Август даже похожи на его портрет — репродукцию с гравюры в учебнике, недаром Август так увлекся политикой в те же шестнадцать! Алиса рассказала первый раз и потом рассказывала Августу не всё: они были лучшими друзьями в детстве, а подростками, оставаясь душевно близки, во взглядах и мыслях начали расходиться. Август, кажется, не поверил: высмеивать не стал, но не сказал ни да ни нет, змеей ускользнул от ответа. Через пару лет Алиса спросила прямо — он ответил, что нет, ничего такого не помнит, а ей стоило бы поменьше читать чепухи и побольше серьезных книг, вот хотя бы по экономике.
— А раньше, в детстве, у вас ничего не проскальзывало? — спросил Рокэ.
— Нет… хотя кстати: мама говорила, что у нас с Густи года в два появился свой тайный язык — ну, знаете, это типично для близнецов, об этом много говорили в свое время: пока обычный ребенок учится говорить, подражая взрослым, близнецы болтают между собой тарабарщину и отлично понимают друг друга, а вот взрослые слова даются им сложнее.
— О да, чистая правда! — фыркнул Ричард: как только истина открылась, эрэа Штанцлер перестала казаться ему опасной, напряжение ушло, и он расслабился. — Они болтают тарабарщину и потом, взрослыми, их вообще никому не понять: Рихард, ты есть думкопф!
— Неправда! — одновременно возмутился Рокэ. — Ничего такого не было, уж я бы знал! Понимают друг друга без слов — это да, а коверкать язык — нет. А впрочем, я не знаю, как у девочки с мальчиком, надо спросить Инес.
— Так вот, я думаю, наверное, мы тогда как раз говорили на этом старинном языке: милостивая государыня, не соблаговолите ли вы… — а потом выучили взрослый. Жаль, мама не записывала, и никто теперь не знает, что мы тогда болтали.
…Разговоры об экономике вызывали у Алисы перед глазами сцены заседаний королевского совета четырехсотлетней давности, где она мужским голосом (голосом Августа), одетая в тесный колет, докладывала о состоянии дел в такой-то и такой-то провинции, злилась на герцога Алву, который то опаздывал, то не слушал, то предлагал ерунду, и мечтала о теплом, удобном кресле в родном особняке. Проблемы налогов, пустеющей казны, бюджета на военные кампании и сметы на сапоги для горных стрелков совершенно ее не интересовали, зато ей нравились наряды, лица, интерьеры, позы, характеры, отношения и особенно страсти, так что ни на какой экономический она, конечно, не пошла, а поступила на факультет искусств, который и закончила через четыре года, имея уже скромный гонорар за пару повестей, которого едва хватило на чашку шадди с пирожным; контакты литературного агента, приглашение от издательства и с десяток частных учеников, которым она преподавала описательные науки и которые, собственно, кормили ее до тех пор, пока ее книги вдруг не стали популярны.
Август же еще в институте вступил в молодежное отделение «Патриотов», а закончив учебу, уверенно пошел по головам, строя политическую карьеру. Интриги были родной стихией кансилльера — Август в этом полностью следовал предку, с поправкой на современные нравы. Теперь уже никто не нанимал для устранения соперника бретеров и не подмешивал ему яд в шадди — достаточно было опорочить его в прессе, или пустить о нем нехорошие слухи в высших кругах (а это прекрасно умел и кансилльер), или намекнуть избирателям на недобросовестность программы, провести пару встреч с главами корпораций, и проблема решалась сама собой. Добравшись до самого верха и сделавшись лидером партии, Август даже пару раз сумел посидеть в кресле премьер-министра, пока там прочно не угнездились «Олларианские демократы» во главе с Дораком.
В общем, брат успешно занимался своей жизнью, и Алиса совсем не желала ему краха, настигшего в прошлом Круге кансилльера. Времена все же были другие: люди — злее, мораль — более жестокой, катастрофы — трагичнее. Глядя на чужой мир глазами кансилльера, слушая его ушами разговоры придворных, советников, послов, щебетание фрейлин, шепот слуг, донесения агентов, читая его письма и документы, узнавая его окружение, Алиса все больше думала о том, что из этого получится хороший любовный… нет, приключенческий... нет, конечно же, исторический роман. Или два. Или серия. Или несколько серий.
Первый роман остался почти незамеченным, второй вяло хвалили, а вот третий, в котором, по стечению обстоятельств, раскрывался гений Первого маршала, Рокэ, герцога Алвы, вызвал настоящий фурор, и понеслось: встречи с читателями (камерные, в маленьких книжных магазинчиках в провинции), интервью (в основном в печати, не на телевидении; позже онлайн, и опять только текстом — потому что Август решительно не одобрял ее публичности, настолько, что позволил себе вмешаться), контракты с издательствами, договор на продолжение серии, обязательство выдать следующую книгу за два месяца, права на экранизацию, сценарий, первая экранизация, краткая серия о конце Круга Молний, вторая экранизация, гонорары, признание… Не обошлось и без критики: «автор понятия не имеет, о чем пишет», «как будто современных людей поместили в картонные декорации, никакого представления о том, как тогда мыслили», «исторические факты безжалостно перевраны в угоду красивой картинке», «характеры не развиваются, все герои на одно лицо, вместо людей — бездушные куклы», «автору стоит познакомиться с адептами альтернативной истории, они бы нашли общий язык», «атмосфера насквозь фальшивая»…
— Слушайте, — сказал Ричард. — Но если вы так хорошо помните все те события, почему же, правда, в романах...
— Почему я додумываю и вру? — рассмеялась эрэа Штанцлер. — Ну помилуйте, кто же пишет о жизни как есть? Вот представьте сюжет: женщина так и не сподобилась выйти замуж и, оставшись старой девой, ведет хозяйство брата — а кстати, лет двести назад говорили «старой девушкой», забавно. Звучит как зачин для надорского романа эпохи республики, не так ли? Но дальше там нужно развитие: детектив, убийство или страшная тайна, чье-то темное прошлое, или любовная линия, или социальная драма, или философская притча, или политический памфлет, да хоть бы и приключения, пусть брат едет в кругосветное путешествие — пусть сама старая дева едет в кругосветное путешествие, если ей это угодно и если мы пишем роман сейчас. Но невозможно оставить эту историю пустой: жил себе герой жил да умер. Вы скажете: о, а ведь пишут и такое — пишут, но вечно с подтекстом, а мне, гм, недостает глубины, я прекрасно сознаю, что не философ. Или вот: простую жизнь редко получится четко разделить на главы. Да, широко можно: росла в родительском поместье — представлена ко двору, стала фрейлиной — вышла замуж, живет в поместье мужа; или: рос в родительском поместье — служил оруженосцем — служил в армии — вышел в отставку. Но обычно все же, согласитесь — плохо делится?
— Не знаю, — Ричард закусил губу, — по-моему, у меня нормально делится.
— Да и у меня вполне, — поддержал Рокэ.
— А вы понаблюдайте! Ну хорошо, даже если мы поделим жизнь на этапы, невозможно каждый эпизод уложить в схему «завязка — кульминация — развязка», а для романа это необходимо!
— Это все высшие материи, теория, — сказал Рокэ, — а на ваши романы, как я слышал, постоянно жалуются за то, что детали не сходятся с историческими документами: и, знаете, я тут заглядывал в пару томов — полностью согласен, что не сходятся!
— О, это все то же самое: разводим жизнь и литературу. Возьмем, к примеру… — она пристально посмотрела на Ричарда, словно прикидывая, хорошим ли примером он послужит. — Для простоты возьмем самого кансилльера. Знаете такой исторический анекдот, его тиражировали еще современники: якобы он сбежал из Олларии, переодевшись в женское платье? В паре мемуаров передается как слух, курьез, полуправда. Так вот, этого не было: по крайней мере, кансилльер не помнил, а я не думаю, что такое яркое событие он бы вымарал из памяти! Нет, конечно, он не переодевался — и, конечно, я в романе взяла именно версию с переодеванием, потому что это живо, забавно и сценографично, никак нельзя ее обойти!
— Никогда не слышал, чтобы так говорили, — сказал Ричард.
— Это позже говорили, — Рокэ положил ему руку на плечо. — Потом уже, ты не мог уже слышать.
— Ну или вот, — продолжала эрэа, отставив чашечку с тизаном, — давно лелею мысль написать о трех отцах королевы — роман вне серий, или как пойдет по объему: может, небольшой романчик, повестушку. Источники сходятся на том, что отцовство оспаривали три лица: собственно граф Ариго, некий домашний учитель — гувернер, служивший в то время у графа, — и кансилльер. Конечно же, если бы я писала, то сделала бы настоящим отцом кансилльера, при том что я достоверно знаю, что это неправда: скорее всего, это тот гувернер — если, конечно, графиня не соврала кансилльеру. Но, судя по всему, не врала: они были с молодости близки… Эх, какая же чудесная кандидатура, эти их переписки при дворе, эта дружба, совместные занятия ворожбой, венчание кровью — они ведь не гнушались убийствами, оба, знали о делишках друг друга! А сколько народу замешано в их интригах — тут такое поле для любовных многоугольников! Ах, какой бы это получился роман, — эрэа покачала головой.
— Но?.. — спросил Рокэ.
— Но в последнее время я послеживаю за новостями из дворца, — эрэа улыбнулась. — И вот поняла, что не хочу расстраивать ее величество. Поэтому страсти страстями, пусть все эти записочки, дневники, шантажисты и отравители остаются, но настоящим ее отцом я сделаю графа Ариго. Зачем лишний раз напоминать человеку?
— Вот как, — сказал Рокэ и, помолчав, добавил тем светским тоном, который берег для неприятных визитов: — И кого же еще вы успели вычислить по новостям?
— Ах, из ваших, — эрэа пожала плечами. — Еще ваше начальство, молодой человек: в смысле, министра МЧС. Из публичных персон, пожалуй, всё, больше никого. Может быть, кого-то еще потом угадаю, нужно попристальнее посмотреть новости… Простите: пригласила вас на тизан, а веду себя, как на интервью. Хотите еще пирожных или печенья? Фруктов? Да не смотрите на меня так, господин соберано — естественно, я не сообщаю Августу, ему вовсе ни к чему об этом знать!
Не все от характера кансилльера, на самом деле, досталось только Августу, кое-что перетекло и к Алисе: если в целом его мысли, цели, методы, отношение к людям ей были неприятны, то его хитрость и гибкость в себе она даже приветствовала, а вот желание время от времени изощренно поиздеваться над собеседником не одобряла и старалась отлавливать и давить. А еще — он подарил ей успех в романтической литературе: кансилльер, как оказалось, обожал обстряпывать помолвки и свадьбы, а на пару с его агарисским агентом, бароном Хогбертом, они и вообще могли бы создать успешное брачное агентство. Кстати, из этого, пожалуй, вышла бы неплохая комедия…
— А вы, — перебил рассуждения Ричард: пока эрэа распространялась о любовных линиях, он сидел, глубоко задумавшись, — вот если вы говорите, что вам неприятно то, что вы творили тогда…
— Я творила?
— …издевались над людьми, интриговали…
— Я интриговала?
— …но сейчас — вам ведь неловко? Вы…
— Мне неловко? — эрэа всплеснула руками. — Вы хотите сказать: не раскаиваюсь ли в том, что делал кансилльер? Ну, конечно, он причинил людям много зла, но, помилуйте, при чем же здесь я? Он совершенно отдельный человек, пусть и наш предок, да к тому же жил сотни лет назад — почему за его поступки должно быть стыдно мне? — она нахмурилась. — Я не он; он не я. Очень странно, что вы спросили.
— А вот я, — Ричард судорожно вдохнул, — я…, — он сжал кулаки, — вот я…
Рокэ передвинул руку с плеча ему на локоть, потом на ладонь, переплел свои пальцы с его и продолжил сам:
— А вот я вполне ощущаю так, как будто сам делал все, что делал в далеком прошлом. Сам выиграл ту или эту кампанию. Сам убил того или иного мерзавца. Сам, гм, делил ложе с той или иной красавицей. Не отказываюсь, не отрицаю, горжусь.
— Да и я не отказываюсь, но мне даже в голову не приходило, что бывает по-другому, — начала эрэа с каплей растерянности в голосе, но быстро взяла себя в руки: — А впрочем, это очень интересное наблюдение — нужно будет обдумать, а сейчас давайте-ка сменим тему! Может быть, вы хотели еще что-то спросить?
— Да! — Ричард с облегчением уцепился за эту возможность. — Да, скажите, а что вы там жгли? Я проверил в отчетах — проводка у вас в порядке, камина нет, вы не курите… Что сгорело?
— А, это, — она опять рассмеялась. — Понимаете, я тут задумала надкусить гальтарскую эпоху — так, пока просто собираю материал. Проверяла, как мы там с героями будем сжигать письма и секретные документы — тестировала пергамент, тростниковое полотно, кору… А, как вы правильно заметили, камина у меня нет, так что жгла их прямо на столе, в блюдце. Вот сухая кора меня и подвела! Пожалуй, тростник чуть поудачнее.
— Нужно соблюдать правила пожарной безопасности! — строго сказал Ричард.
— Вы посмотрите, ну истинный Лит Судия — все, все, простите, молчу, я не хотела вас обидеть. Понимаете, у нас, писателей, здесь, — она приложила руку к груди, — стоит маленькая мельница, которая перемалывает все, что поступает мне, как говорят, на вход, в художественные образы. Так уж мы устроены.
Когда они пообещали хозяйке при случае заглянуть на чашечку тизана снова, за ними закрылась дверь и они зашагали к машине, припаркованной за оградой, Рокэ сказал:
— Не удивлюсь, если через пару месяцев нас ждет бестселлер о догальтарской эпохе, в роли героя-любовника — Лит Судия. Нет, очень милая эрэа, согласись?
Ричард в нынешней жизни ни за что бы не подумал, что когда-нибудь сумеет связать слово «милый» и фамилией «Штанцлер», но возразить, в общем, было нечего.