Work Text:
Тикают часы. Старые, с тяжёлым маятником, они мерно отсчитывают минуты человеческой жизни. Люди сами придумали это понятие – время, – придумали, чем его измерять, а теперь не знают, как с ним справиться.
За окном свистит ветер: сегодня он не в духе, и голос его низок и монотонен, но иногда он срывается на пронзительные ноты, и эти звуки подчёркивают контраст с тишиной, стоящей в комнате.
Чёрные руки-ветви со скрюченными пальцами, похожие на призраки забытого поместья, скребутся в подрагивающее стекло с жалобным стоном, противно царапая обломанными когтями гладкую поверхность. Ветер – пьяная душа, сплёлся с деревьями в яростной ночной пляске, и в этом танце они неразрывно связаны и спутаны. Палач и узники. Скрип веток и завывания – сегодня погода даёт настоящий концерт.
Яркий жёлтый свет заливает спальню, но в углах ютятся рваные лоскуты тьмы. Кажется, что руки окунаются в шелковистые тени, пальцы долго блуждают в мягком, но жгучем, как осот пространстве-измерении, прежде чем упираются в стену, пол или предмет, «за», «под», «в» котором спряталась другая реальность.
Под потолком вьётся одинокая моль. Саске бездумно смотрит на неё, растянувшись на кровати и свесив ноги. Из-под двери дует – на постель целиком он решил не влезать. Да и не поместились бы он и Итачи на односпальной кровати брата.
До этого они просто сидели на ней, вырвавшись от гостей, праздновавших юбилей отца к тому времени уже в душной, прокуренной гостиной внизу. Мама говорила, что праздник может и не стали делать таким открытым и шумным, но он имел значение для их клана.
Потом братья повалились на свежезастеленное покрывало не сговариваясь. Саске уже не помнил, зачем они сюда пришли. Вроде должны были что-то принести…
Итачи лежит, закрыв глаза, и не о чём не думает, наслаждаясь возможностью побыть в покое и ничего не делать. На веки словно бы положили по гире, а в глазницы насыпали мелкого песка. Табачный дым внизу только усугубляет дурноту – какие уж техники шарингана. Но пока он лежит рядом с братом, боль почему-то не столь невыносима.
– У меня глаза чего-то болят, Итачи… – недовольно произносит Саске, озвучивая ощущения брата, и, потерев кулаком глаз, смотрит на него.
Итачи переворачивается на бок, скользит тёплой ладонью по плечу Саске и обнимает. Тот пристраивает голову удобнее и теперь видит верхний угол комнаты. Под потолком, едва заметная глазу, живёт полупрозрачная паутина. Неожиданная боль в глазах лишь обостряет зрение, и он видит тонкое кружево паучьей нити до мельчайших подробностей. Саске брезгливо морщит нос и тихонько вздыхает. Резь в глазах, противная и монотонная, не даёт сомкнуть веки. Поэтому он думает о брате, рядом с которым так уютно лежать; тем более возможность совместного времяпрепровождения выпадала всё реже и реже.
От Итачи пахнет парфюмом – тяжёлым, холодным ароматом. На шее блестит тонкая цепочка, подаренная мамой ещё пару лет назад, которая зацепилась за гладкую смоляную прядь волос; отцу этот подарок почему-то не понравился, а ведь красиво, и брату идёт. А около уха виднеется белое пятно от муки. Он вспоминает, как утром они играли в прятки и, забежав на кухню, где готовила пирожки мама, со смехом кидались друг в друга горстями муки. Ох, и досталось им… Она вообще в последние дни ходила грустная. Так казалось Саске, хотя на вопрос к Итачи, что с ней, тот вдруг изменился в лице, замер, глядя отрешённо, а затем дал ему тычок в лоб, сказав, чтобы он не забивал голову ерундой. Мама скорее всего просто устала. Но тот и сам вёл себя в последнее время как-то странно…
Внизу что-то бабахает.
– Надо встать, – спокойно произносит Итачи, но даже не шевелится.
– Угу, – отзывается Саске, и они продолжают валяться на кровати.
Проходит ещё минут десять. Настенные часы бьют мерно, гулко, звук подобен голосу буддийского монаха, поющего свою мантру. Он заполняет всё пространство спальни, разбавив воздух, как саке разбавляет чистый разум, и мнится, что они дышат этим накатывающим на них звуком. Восемь ударов. Восемь вечера.
– Ну, пошли, – твёрдым голосом заявляет Саске, как только звон в ушах утихает, и они снова погружаются в застывшую, сковавшую помещение тишину и покой.
– Пошли, – соглашается Итачи. Саске перекатывается на спину, словно хочет встать, и раскидывает руки. Брат приподнимается и кладёт голову ему на плечо. Щеки Саске касаются холодные, будто влажные волосы.
Так они лежат ещё какое-то время.
Слышится вежливый стук в дверь. Итачи убирает чёлку с лица и сонно, подслеповато щурится. Во рту пересохло и в голове немного гудит, но в целом чувствует он себя неплохо – глаза уже не так сильно болят. Кажется, они умудрились задремать.
– Да, – Итачи давит зевок. Саске недовольно приоткрывает один глаз.
– Итачи-кун, – голос матери отдаёт лёгкой хрипотцой, едва заметным напряжением и усталостью. – Вас с Саске ждут внизу. Отец сейчас будет резать торт.
«Он хоть нож-то в руках удержит?»
– Конечно, мама, – вежливо отвечает Итачи, оставив свои мысли при себе, – мы спустимся через пару минут.
Саске встревожено смотрит на брата, на его хмурое лицо.
– Мы слишком задержались! Отец недоволен… Он нас накажет?
– Нет, Саске. Не накажет.
Итачи, поднявшись, начинает перебирать свитки на полке. Впрочем, он уверен, что запрошенный одним из гостей трактат оному уже не потребуется, зато есть возможность сделать перед братом вид, что он занят делом, и немного подумать, успокоиться. Саске не должен видеть это безобразие, становиться его частью. Микото… мама… Женщина клана Учиха, жена Учиха, мать Учиха, запертая, прикованная к Учиха. Пьяным свиньям сегодня, надо полагать. И эти люди жаждут устроить…
Глаза опалил новый виток боли.
– Пойди лучше сначала не в гостиную, а к маме, и помоги ей, – улыбается он Саске через плечо как можно беззаботнее.
– Хорошо.
Саске бойко спрыгивает с кровати и устремляется к двери, поэтому не видит, как лицо любимого брата изменяется и, словно изнутри, из-под кожи и вежливой покорности сына клана, проступает что-то неуловимо похожее на застывшую гримасу маски демона, которых гоняли в праздник сэцубун. В глубине взгляда отразилась горечь, и Итачи закусил губу.
Свиток бухается обратно на полку. Саске оборачивается:
– Брат?
– Саске, ты знаешь, что делают со свиньями? – Итачи смотрит в окно, повернувшись к брату спиной.
– Нет, – тот обескуражено хлопает глазами.
– Их режут.