Work Text:
Проводив мужа на работу, а младшего сына в Академию, Микото занялась привычными делами — разложила свитки, оставленные с вечера, составила часть икебаны и бросила, открыла холодильник, взяла любимые сыном помидоры, но не удержалась и, сев на стул, заплакала. Тяжело, горько, навзрыд, как может плакать только женщина, мать и жена, уже потерявшая всё.
Она плакала над игрушками детей, пылившимися на антресолях, над недоеденной запеканкой и только накануне переписанных у подруги рецептах мисосиру с грибами и инаридзуси, которыми она хотела порадовать Фугаку, и которые уже не успеет сделать. Жалела свои хризантемы в палисаднике и так и не посаженные георгины, и старших сыновей соседки, собирающихся жениться — тоже.
Оплакивала своих мальчиков.
Надо было себя чем-то занять. Не думать. Зачем думать о том, чего не избежать? Микото не могла.
Когда слёзы кончились, она осталась неподвижно сидеть, ощущая себя сломанной куклой. Иногда затравлено озиралась, неверной рукой убирая спутанные волосы с лица, пыталась встать и снова падала на стул: ноги не держали.
На закате солнце зависло между двух домов: его свет лился в окно, окрашивая стены, пол, посуду, руки Микото будто бы в кровь. Она заворожено наблюдала, представляя, как это будет. Как ее найдут с мужем и сыном на этом полу. Или у стены с моном Учиха — так было символичнее. И особенно трагично. Поймав себя на этой циничной мысли она нервно рассмеялась.
Раньше всех вернулся Итачи. Саске, видимо, ещё отрабатывал катон на берегу реки, а Фугаку предупреждал, что задержится. Старший сын вынырнул из сизых сумерек вечера словно демон: Сиками, пришедший по её душу — и замер.
Дом был наполнен пением матери, и её звучный красивый голос иногда подрагивает или обрывался. Эту песню он помнил с глубокого детства. Полузнакомый язык и мелодия, которые всегда его завораживали. Успокаивали и наполняли тихим счастьем.
Мать суетилась по дому, переставляла какие-то вещицы, годами стоявшие на одном месте. Поймав взгляд сына, она улыбнулась, походя коснулась его волос и, словно танцуя, подлетела к столу.
— Устал, сынок? Чаю с данго, вчерашние моти? Ужин ещё не готов.
Итачи не ответил, только смотрел на мать пугающими тёмными глазами.
— Это хорошая песня, — вдруг произнесла Микото, словно отвечая на невысказанный вопрос, — она защитит тебя... Тебя и Саске. Даст вам сил.
Она вновь подошла и погладила его по щеке. Руки у неё были холодные, улыбка — нежной, а в чуть припухших глазах таилась печаль… и безграничная любовь.
Микото не хотела умирать в страхе и ненависти. Хотя бы это она могла сделать. Для себя, для сына... Для них всех.
Итачи поймал её ладонь и прижался сухим горячим ртом к тыльной стороне. Держал крепко и трепетно, вкладывая в жест все невысказанные слова и чувства. Своё почтение, нежность, сыновнюю любовь, о которой никогда не говорил матери. Микото чувствовала его отчаянье и решимость, у неё кружилась голова и дрожали ноги — в груди было пусто от невыносимой тяжести и тревоги, но подвести Итачи она не могла. Не имела права. Молчать — так до конца. Принять свою судьбу — так с честью.
— Всё будет хорошо, — вздохнула Микото. Итачи отпустил её, скупой кивнул и ушёл к себе.
В кармане форменной куртки свернулся змеей листок с приказом, который он ещё не прочёл, но о смысле которого более чем догадывался. И не сомневался, что выполнит.