Chapter Text
Малуше, моей дорогой маленькой луне, и Чичерину, сохранившему мое сердце.
только вам пишу я это письмо, и только перед вами раскаиваюсь в своем грехе; вина моя лишь в том, что я покидаю вас вот так, лишая тем самым прощания и спокойствия, что оно с собой приносит. все чаще слышу я дыхание смерти, и все чаще думаю я об обещании, что однажды мне дали.
[неотправленное письмо]
Кроме Иллуги, семьи у Никиты не было. Старый ратник не видел жизни, кроме поля боя; сам же, бывало, посмеивался, наполнив себе на победных банкетах кружку до краев — вот как неловко вышло, до седых волос почти уже дожил, а про родную душу как-то и забыл. Только и послала Луна ему счастья, что сына — на этих словах Иллуги поначалу втягивал неловко голову в плечи, норовя скрыться от обращенных в его сторону взглядов: расхваливать его ратники начали раньше, чем подпускать к медовухе. И боец из него отличный, и ответственный он, и внимательный, и любая работа в руках его спорится, и дай ему хоть копье, хоть суповую поварешку — все чудо сотворит; вот уж воистину, благословила тебя Луна — сразу видно, чей сын!
О том, что Иллуги Никите не был родным, среди ратников не вспоминали. Так уж случалось: дети оставались сиротами, и отца, и мать, и сестру матери забирала дикая охота, и как не приютить ребенка погибших товарищей? И какая уж разница, родной по крови ли, подобранный ли в разгромленном караване, принятый с последней волей от напарницы по отряду — на своих и чужих ратники детей не делили.
Кроме Никиты, семьи у Иллуги не осталось.
— Иллуженька, — старик обнимал его так крепко, что казалось, вот-вот треснут ребра. Жёсткая трёхцветная обметка на его жилете царапала щеку, но отстраняться Иллуги, если бы и мог, не подумал бы; напротив — вжался крепче, цепляясь ногтями за сукно, и впервые за весь день точно бы выдохнул, отпуская все свои прежние мысли. — Иллуженька, мальчик мой. Напугал же ты меня.
На них косились проходящие мимо люди. Останавливались, переглядывались; Линнея сказала, что правду о его положении знает лишь старик его да настоятельница — но тем ведь большее раздолье сплетникам. Капитан целого отряда пропал, неделю духу его в городе не было, а потом — явился, точно бы ничего и не случилось. Заплутал он по пути. Со всяким ведь случиться может.
Болтать будут. И о нем, и о старике.
Неприятно выйдет.
— Всех вы нас напугали, пане Иллуги, — поддакнула церковница, встретившая его у пригородных полей.
Весь немаленький путь от мертвых земель до Нашгорода они с Флинсом проделали пешком. Иллуги не выдержал и десяти минут — тишина давила на грудь, путалась в ногах и удавкой вилась вокруг горла; с каждым шагом от роящихся в голове мыслей становилось только противнее — что он скажет? Стоит ли ему что-то сказать? Поймет ли его старик? Как он там вообще? Нужно ли исповедаться, поделиться с настоятельницей, спросить у нее — поверит ли ему кто? А Линнея — она ведь все ещё там, все еще живёт среди обычных людей, и не стоит ли и об этом сообщить церкви? Выдать ее, предупредить, что альвы могут прятаться — заслужила ли она это? Сможет ли он хранить ее секрет?
Может, ему вовсе стоит сложить копьё. Отбыть свое наказание в церковных садах.
Или — выйти в бой. Последний, и тем искупить свой грех.
От тишины болела голова.
— Расскажи что-нибудь, — попросил Иллуги, и сам испугался отчаяния в голосе. — Об альвах.
К чести Флинса — остроумие свое он в этот раз сдержал. То ли жалел его, то ли слишком уж велико оказалось искушение: в последний, приведи Куутар, раз видятся — ради кого же потом сочинять небылицы, чью душу дальше с истинного пути совращать? Не жизнь ведь будет — скука сплошная.
А тут жертва сама к нему шла.
Когда еще такая возможность будет?
— Позвольте, в таком случае, — Флинс остановился, дождался, пока Иллуги поравняется с ним на извилистой, заросшей колючками и перерытой корнями тропе, — напоследок поделиться с вами старой историей, которой уже не суждено повториться.
Сосновая ветвь склонилась к ним, зацепилась рыжими мертвыми иглами за вышивку на жилете; если думать лишь о дороге перед собой и о голосе Флинса, места на другие мысли — неприятные и куда более важные — уже не оставалось.
Трусливо.
— Однажды альв взял семена из сада утренней звезды и спустился с ними к юному ветру, в место, которое позже назовут Мондштадтом…
…и предстали они перед морозным тираном: луноголовый старик на трясущихся ногах и остроглазый юнец, последний из несущих проклятие на своем лице.
Флинс не оглядывался. И через мертвый лес, и через дикие поля он шел спокойным, уверенным шагом, лишь иногда отодвигая в сторону нависшие ветви. Ему не мешала ни колючая, темная даже в самый разгар дня чаща, ни разросшиеся до самого пояса сорняки и одичавшая рожь, что тусклым, острым золотом вспыхивала ещё тут и там — последняя память о том, что когда-то здесь ещё жили люди.
Даже погруженный в рассказ, он не терял дыхания.
…вывели их к скалам, где розовоцветный вереск скован был снежной бурей. Над ними простиралось плененное серое небо, под ногами их бушевало мертвое море, и морозный тиран простер к ним руку свою: пощажу я ваши жизни, сказал он, если выдадите мне свой секрет. вышел тогда вперёд старик…
Иллуги и понял не сразу. Только когда вышли они наконец к окраинам городских полей, сопровождаемые бледным серпом луны, когда Флинс прервался среди предложения и с поклоном отметил, что здесь их путям суждено разойтись, когда оглянулся растерянно по сторонам и различил в сумерках подрагивающие очертания колокольни — осознал, что оставили они за собой и лес с его мертвыми соснами, и разрушенные деревни, и одинокие хутора, где с закатом уже тушили свечи и запирали двери. Ноги не болели, и легкие не распирало после долгого пути, и он словно бы лишь моргнул каких-то пару раз.
И уже был почти дома.
Обернулся — поблагодарить хотел, наконец, впервые за все это время, спросить, чем же все-таки закончилась та история про вереск и тирана, попрощаться по-человечески или передать пожелания леди Гипоселении, — но альва уже нигде видно не было. Будто и вправду сквозь землю провалился; и вовремя — радостное, глубокое “Капитан!” разнеслось надо всеми полями, распугав прикорнувших уже перепелов.
Анлейв.
Иллуги сорвался с места.
— Слава богине, все обошлось.
Как страшный сон; Иллуги подумал об этом и тут же скривился — нет уж, спасибо. Снов ему уже хватило — на всю жизнь вперед.
Пришлось опуститься за родной стол, знакомый до последней трещины, ожога и детского рисунка угольком — птички с одним крылом больше другого, — очертания которого до сих пор сохранились где-то там под скатертью, взять в руки ложку, взглянуть в тарелку перед собой и признать: это и вправду с ним случилось. Он встретил альва, провел в его доме неделю и вернулся домой.
Целым. Невредимым. С душой до сих пор в собственном владении; разве что карманы теперь полны были небылиц, но от них же легко избавиться, верно?
Иллуги опустил ложку.
— Что с Бьорном? — спросил вполголоса. Старик возился у печи с тестом; пару лет назад, как освирепевшее от ран чудовище едва не лишило его обоих глаз, сама настоятельница заявила, что из города его больше не выпустит. Так и сказала: явилась к нему, прикованному к кровати с мазями по всему лицу, и провозгласила, что за стены города он выйдет только тогда, когда дикая охота третью ночь их осаждать будет, да и то — подумает еще.
Делала она это, конечно, лишь из добрых чувств — городу нужен был опытный воин и командир, а не очередная могила где-то в диких полях; Никита ее прекрасно понимал, но ворчать — ворчал, не переставая.
Руки теперь занимал тестом. Хлебы пек, пироги, бублики всякие сдобные, чтоб детей и новобранцев радовать. Приходил, бывало, после тренировок, и спрашивал, кто себя лучше всего проявил сегодня.
— А, — дернул лишь плечом, точно муху какую отгонял. — Что ж ему, дураку, сделаешь? Погнали его пока из ратников. Посидит до поры до времени в полях — оно ж сезон ведь, сам понимаешь, сильные руки всем нужны. Зима настанет, так обратно позову.
И все на этом.
Было во всем этом что-то странное; что — Иллуги как ни хмурился, так понять и не смог. Вот он вернулся домой. Набрал себе горячей воды, погрузился в нее почти с головой, смыл с себя дорожную пыль, и сладкий запах утренних оладий, и всю память об альвийском доме. Переоделся в чистое — и, главное, свое, — уселся за стол, получил тарелку свежего, заправленного щедро сливками лохикейтто с крупными, розовыми кусками свежего лосося.
За окном кто-то с кем-то перекрикивался. Лаяла собака.
Старик разделил тесто по плетеным мискам и накрыл каждую из них полотенцем, чтоб подошло за ночь.
Все, как и обычно.
Свежее постельное. Расшитые по краям пестрыми цветами подушки, нагроможденные в углу его кровати, вязаная кружевная салфетка, подаренная Ягодой на юбилей старику, сверху них. Приоткрытое окно и золотистые бессмертники в низкой вазе.
Иллуги опустился на кровать.
Завтра… кажется, ему выходить в полуденный?..
созревший лен золотыми головками тянется к его рукам. к осени стебли его успели одеревенеть, вытянуться — почти ему до пояса. скоро быть дожинкам. может, и правда оставить копье, взяться за серп — от помощи ведь не откажутся?
созревший лен — не хуже звезд над головой. ловит лунный свет, переливается в руке, что тот драгоценный камень; яркая сегодня Луна. смотрит ли за ним?
думает ли о нем что?
созревший лен. три человека на горизонте; прищуриться — едва их различишь, угольные фигурки против звездного неба. кого носит в такой час?
пора домой.
в какую ему сторону?
В патруль Иллуги не пошел.
Собирался — уже и оделся, и копье со всех сторон осмотрел, начистил, заточил, на тренировку заявился, чтоб убедиться, что не забыл еще, с какой стороны за него держаться и как им нечисть бить. Отмахнулся от Ивара и Эгле, которые наперебой пытались отправить его домой отдыхать, сверился с новым расписанием и выдержал проверку, которую устроила его копью и навыкам вечно строгая Габиета. Получил от нее похвалу.
Оглянулся на колокольню, что начинала как раз звонить.
И сказал: переставь меня на вечер.
Он пообещал Куутар, все-таки. Стоило хотя бы попытаться; даже если обещания этого никто не услышал, и сама Куутар, быть может, внимания не обратила, нужно было. Правильно было. Хоть бы и ради того, чтобы о небылицах альвийских забыть поскорее.
Запомнить: Луна — она одна на небе, как всегда и была.
В церковь Иллуги зашел с решимостью, с которой не в каждый бой бросался. Занял самую близкую лавку, что еще оставалась свободной, и уставился — почти не моргая — на сестру Рахетар, чтоб ни единого слова от нее не пропустить.
Ведь если бы и было в небе когда-то три луны, разве не записали бы это мудрейшие звезды, что ходили тогда по земле? Разве не осталось бы об этом преданий, и разве сама Куутар не раскрыла бы первым людям правду о своих сестрах?
Старшая разбилась, чтобы стать островами. Средняя отдала свой свет, чтобы создать альвов. Младшая погибла, впустив в свое сердце болезнь из-за моря.
И осколок ее висел теперь в ухе у Иллуги. Ловил отблески церковных свечей, и ничего ему не было; камушек камушком, на рынке таких — хоть горстями греби. Не рубин никакой, вроде тех, что в глазницы Куутар вкладывали — чтоб в самый темный день, как и прежде, ее статуи раскрыли бы глаза и отвели бы зло от Нод-Края. Не пироп огненный, не шпинель, так — лал простой.
Глупость. Не может это быть никаким особенным осколком; будь это так — да разве упустил бы его Флинс? Такая вещь точно была бы и реже, и драгоценнее, и сильнее любого рубина, а он — лишь кивнул. Принял к сведению и сказал, что на этом их с Иллуги пути расходятся.
Глупость и выдумка. И про Соннет, и про дикую охоту. Особенно — про дикую охоту.
— Что так тяготит вашу душу, пане Иллуги?
Сестра Рахетар, чьего ни единого слова Иллуги намеревался не упустить, стояла прямо перед ним в опустевшей церкви. Проповедь кончилась.
Время шло к вечеру.
— Сколь ни прискорбно мне это признавать, но святое слово находит свой отклик не в каждом сердце, — церковница сложила руки на груди и не сводила с лица Иллуги внимательного, въедливого почти взгляда. — Я редко вижу вашего брата в этих стенах, и даже сегодня вы совсем меня не слушали.
Захотелось по-детски втянуть голову в плечи. Спрятаться, сбежать, оправдаться — Иллуги лишь покорно ее склонил.
— Только не обижайтесь, сестра Рахетар. Это вышло само — не из-за того, как вы читаете.
— О, ну хоть какая-то радость! — она поджала губы. — Желаете выговориться, пане Иллуги? Одной лишь богине известно, когда вы вновь нас решите навестить.
Стоило бы. Самым правильным было бы. Все его проблемы сразу же решило бы.
Иллуги покачал головой и поднялся с лавки. Взгляд сестры Рахетар стал только холоднее, но останавливать его она не стала — хотела, наверняка хотела, точно же по лицу уже все прочитала, — но не могла.
Насильно ни мил не будешь, ни ратника в церковь не затащишь.
— Неделя выдалась тяжелой, только и всего. Ничего такого, с чем я бы не справился.
Время патруля подходило. Церковница за его спиной громко вздохнула.
— Воистину, упрямство передается вам всем от Литейщика фонарей, — пробормотала достаточно громко, чтобы ее расслышали. — Да сохранит Куутар душу вашу.
созревший лен золотыми головками тянется к его рукам. не хуже звезд над головой — такой яркий, налившийся лунным светом за короткие летние ночи, царапающий пальцы одеревеневшими стеблями; яркая сегодня Луна. совсем над его головой — специально точно. следит, что ли?
за созревшим льном — угольные фигурки против полнозвездного неба. заблудились? отстали от каравана? сбежали от атаки? помочь?
подойти ближе. в любом случае — нужно проверить, посмотреть, убедиться. нельзя оставлять просто так.
пахнет гнилью. кто-то из рабочих обронил обед — яблоки, сливы, что там еще с собой на день завернули — среди стеблей, да так и оставил. сладко.
он хочет домой.
Иллуги позволял себе перебирать едой только когда готовил сам — и только у себя дома. В патрулях носа не воротили даже от простых, сухих ржаных лепешек, даже внешне мало отличающихся от льдистой гальки на побережье — а в гостях оскорблять таланты хозяина было попросту невежливо.
Дома же он мог требовать, чего угодно; потому овощи на капустняк нарезал сам и только крупными кусками. Еще с детства — не любил он нашинкованную тонко капусту, что хуже лапши соскальзывала с ложки и превращала сытный суп в долгую борьбу со склизкими, забрызгивающими все лохмотьями. А уж когда к ней терли мелко еще и морковь, а вместо жирных свиных ребер на бульон пускали обрезки бекона…
Иллуги разрезал картошку на шесть крупных частей и закинул их в миску с водой. В его капустняке — единственно верном, как он сам позволял себе очень гордо считать — все легко зачерпывалось ложкой, разжевывалось и не оставляло на подбородке долгих жирных полос.
Отряду нравилось. Старик тоже против не был — хоть и посмеивался, чем же Иллуги так капуста не угодила.
— Вот что, — Иллуги поймал на себе очередной беспокойный взгляд и потянулся за следующей картошкой. Покрутил ее в руках. Разрубил пополам. Беспокойство, которому он не мог подобрать имени и причины, наконец оформилось в слова с одним лишь ударом ножа о доску. — Ты знаешь, где я на самом деле был.
Никита кивнул.
Еще на три части. Отправить в воду. Достать следующую.
— Разве тебя это не беспокоит? — пополам, на три части, в воду. Картошка закончилась.
Его не было дома неделю. Неделю он был в доме у альва, и старик это знал. Неделю он был на милости у нечисти — и что, что ни съесть, ни сердце вырвать, ни душу украсть Флинс у него не пытался, никто же этого не знал! Кроме Линнеи, но не рассказывала же она? — а его так просто принимают домой?
И не спрашивают, и не подозревают, и не отправляют к настоятельнице, и даже не пытаются его никак проверить!
Никита опустился на стул напротив. Иллуги вскинул голову — даже молчание с той стороны казалось ему теперь неправильным.
Следующей нужно было нарезать морковь.
— Если бы и вправду грозила тебе опасность, думаешь, я бы всего лишь отстранил дурака этого на время?
Пальцы Иллуги на рукояти ножа дрогнули — и он медленно отложил его. Всмотрелся в лицо старика: нахмуренные брови, опущенные глаза, глубокая морщина на лбу; найдя себе имя, беспокойство не желало теперь уходить, и наводило беспорядки во всей его душе. Во всем теле билось, что пойманная в силки перепелка, и кричало, и царапалось, и посуду со всех полок било: знал, старик все знал, с самого начала все знал, и…
Иллуги заставил себя вдохнуть. Слова пришлось почти выталкивать — скажет их, так все точно прахом и пылью пойдет, и не собрать потом ни во что приличное и понятное.
— Ты знаешь об альвах.
— Не так уж много, — старик покачал головой. — Ты не думай, Иллуженька, я тут не секреты от тебя прячу — не думал я, что мне придется… что оно вот так близко подберется.
Голос его к концу речи стал совсем уж тихий — пришлось наклониться вперед, чтобы вообще слова различить. Но говорить он продолжил, не остановился даже, чтобы дыхание перевести:
— Ты не помнишь его. Совсем маленький был, когда он… Сигурд, прошлый наш старшина. Слышал ведь, как все говорят, что он где-то в полях сгинул?
Иллуги кивнул — да кто ж не слышал? Сигурда в Нашгороде все знали, все о нем говорили, даже если и к недовольству Малуши, дочери его, и Чичерина — тот и вовсе из ратников после пропажи его ушел и смотрел волком на всякого, кто к нему подойти осмеливался; только Нефер, начальница Ягоды, державшая странный магазинчик без вывески где-то в переулках, и удостаивалась от него чего-то подлиннее, чем “пошел прочь”. Сигурд, говорили, исчез одной ночью — вот так вот, вернулся из патруля, сел за стол, отужинал — а наутро его след простыл.
Чичерин, говорили, каждый камень перевернул — а потом еще и с дочерью поссорился, когда она захотела ратницей стать; ругался, говорили, так, что окна дрожали.
— Он зашел ко мне. В ту самую ночь, как ушел.
Старик осунулся весь. В глаза Иллуги так и не взглянул, и на секунду беспокойство уступило место стыду.
Иллуги искал правды — но и подумать не мог, что…
— Сказал, только мне и может это доверить. Чичерин, он… сам знаешь. А больше никто его и не выслушает.
— Он ушел, — запоздало вдруг поймал отцовские слова Иллуги. Не пропал, не сгинул в диких полях, не растворился в утреннем тумане, не забран был самой Куутар к себе во дворец — но ушел.
Сам.
И старик об этом знал.
— Еще в молодости он… заплутал в мертвых землях. Как сейчас помню — нам тогда едва ли больше твоего было, совсем еще зеленые, храбрости в голове — на десятерых хватит, а ум — один на весь отряд.
— Там он встретил альва, — подхватил Иллуги.
Может быть, даже того самого — многие ли альвы жили в мертвых землях?..
Жил ли Флинс на том же месте тогда, едва ли не полсотни лет назад?..
— Встретил, — Никита, вопреки себе, вдруг засмеялся, да только — горько как-то. Иллуги передернуло всего. — И полюбил. Говорю же, так давно это было — до Малуши еще, до Чичерина. Не знаю, что там потом между ними случилось — но только альв этот сказал ему… возвращаться, когда он почувствует смерть.
Иллуги знал, к чему все это идет; Иллуги, вероятно, знал даже больше, чем сейчас старик, потому что альвам поручено было создать море цветов, и потому что цветы у Флинса под окнами росли из человеческих душ, и альв сказал человеку вернуться к нему, когда почувствует смерть.
История выходила очень уж простой.
— Его ранили. Сильно — едва зашить успели, но зараза, видать, в кровь попала. Убить не убила бы, а голову ему травила знатно.
— Точно смерть по душу пришла.
Рядом с дикой охотой тяжело было и дышать, и думать — шепот ее неразборчивый, противный и липкий, пробирался под самое сердце, и это если со стороны ее подслушивать! А уж если яд попадет в самую кровь, если будет там кружить, если каждый день — под Луной, в бою, на проповеди, во сне — это все слушать…
Сигурда было не обвинить.
— Когда Бьорн сказал мне про альва… — старик наконец перевел на Иллуги взгляд. — Все, о чем я молился — чтобы ты вернулся, Иллуженька. Вернулся и не уходил, как Сигурд.
— Я не уйду, — Иллуги качнул головой. Морщина на лбу старика разгладилась в секунду. — Но как ты… если ты все это знаешь. Почему не…
Никита поджал губы.
— Мир, он, понимаешь, не всегда работает именно так, как сестры в книжках написали. Не такая уж и великая новость, да только — что ж ты с этим сделаешь?
Он был прекрасным воином — одним из лучших во всем Нашгороде, даже в свои годы, упрятанный насильно за печь. Он был уважаемым ратником и старшиной, мудрым командиром и талантливым воеводой.
И не в последнюю очередь — за свой взгляд, против которого осмеливалась заговаривать лишь настоятельница, и даже та — несмело. У Иллуги шанса поспорить не было с самого начала.
— Ты не подумай, Иллуженька, — прекратив все его невысказанные возмущения тем самым взглядом, продолжил Никита. — Они там в церкви не сидят и не выдумывают, как нам побольше соврать и жизнь нам испортить. Так уж вышло. Если случилось настоятельнице нашей сказать неправду — так это потому, что ей до того соврали; а им — до того, и чтоб правду узнать, это тебе саму Куутар спрашивать придется.
Иллуги съежился.
Есть не хотелось. Ни правильного супа, ни какого-либо другого.
созревший лен. звезды над головой. луна — ярче с каждой ночью; должно быть, даже Она радуется скорым дожинкам. гнилые фрукты чавкают под ногами. он делает шаг вперед, и он делает второй шаг, и он продолжает идти; гниль забивается в нос. голова кружится.
на ночном небе углем нарисованы три фигуры. им нужно помочь.
ноги не слушаются. шаг, и второй, и третий. нить рвется. вышивка ли истерлась? шов разошелся? он не должен этого чувствовать.
колени подгибаются. руки тонут в гнили фруктов.
нарисованная углем лошадь останавливается в шаге от его головы. рукам холодно.
— поднимись, — требует всадница.
иллуги вскидывает взгляд; красная серьга сверкает в лунном свете.