Work Text:
Без Фиахры в доме стало тихо. По утрам по-прежнему заходил кто-то из женщин, забирал оставленные на крыльце вещи и оставлял новые; небо не прояснялось, но в это время года подобное было в порядке вещей. Пахло дождями и морем.
Вальравн на ощупь сам убрался в доме. Подержал в руке плюшевую игрушку и бережно опустил на кровать приёмного сына. Пусть малыш сейчас далеко, в землях фомори, учится под присмотром ненавистной сестрицы Самахайны, но его следы по-прежнему тут. Вернётся, когда выучится, и будет радовать Вальравна, и клан, и весь народ.
Он заварил себе травы. Последнее время ему немного нездоровилось, а лекарь посоветовал только настои. Мол, болезнь больше связана с душой, чем с телом. Так что не меньше трёх раз день Вальравн пил отвар из трав, сидя на веранде. Ему очень хотелось вернуться в земли фомори, но матушка, вернув его домой, не разрешила. Старейшины спокойно восприняли его рассказ, что Фиахра отправился учиться далеко от дома и вернётся, когда закончит обучение: в конце концов, так нередко поступали филиды и чародеи, а маленький Лохланн был необычен. Ничего странного, что он отправился так далеко.
И всё же Вальравн тревожился. Он терпеть не мог Самахайну, а она — его. Вместе с тем из всех Дочерей Ши она оставалась самой близкой к людям… Старый шелки никогда не видел остальных шестерых, разве что слышал как-то раз злой крик Мабо, пролетавшей в шторм после Саунь мимо, но зная остальную родню, считал, что лучше уж Самахайна, чем та же Иммоб.
Он отставил чашку.
— Мам?
Над Лу-на-Грене лениво гремел гром. Матушка, ворча, снимала водоросли, которые как-то налипли ей на уши, и выглядела встревоженной и недовольной одновременно.
— Младшенький мой, мне нужно твоё тело.
— А.
Вальравн встал. Мама редко спрашивала разрешения, вселяясь в свою аватару. Приходила, когда хотела, устраняла проблему, уходила, оставляя сына с провалом в памяти, который потом заполнялся какими-то осколками.
— Быстро.
— Что-то с Ф…
— Да, — раздражённо сказала мама. — Ох, негодник, полез же!.. никакая тётка не поможет против целого Дома… Побыстрее, белёчек. Путь неблизкий, а там мне на сушу ход заказан.
Он кивнул и пошёл доставать второй плащ.—
Мама не тратила время на объяснения. Она велела, и любое чудовище подчинялось ей, будучи в глубине своей души послушным ребёнком, который надеется получить хоть немного родительской любви за хорошее поведение; этим Вальравн для себя объяснял, почему единоутробные братья и сёстры его так ненавидят. Будучи младшим и полным изъянов, он оставался маминым любимцем. Даже спустя годы после рождения.
Вальравн сжимал шубку шелки, поверх которой накинул плащ из вороньих перьев, и смотрел на посеревшее злое море.
— Мне превращаться?
Матушка посмотрела на него через плечо, поджав губы. Шелки немедленно склонил голову и внутренне напрягся, но ничего не произошло.
Только бесконечный чешуйчатый хвост, переливавшийся глубоким фиолетовым на слабом свету, обвивал его.
Матушка защищала своё младшее и любимое дитя от монстров пучин, которые никогда не прочь закусить заблудившимся тюленем, хоть обычным, хоть шелки. Она волокла его в мрачных глубинах столь синих, что едва можно было различить свои руки перед носом; но тут Вальравн не был уверен — слабое зрение у него всю жизнь.
Но выпустили его не на берег.
На толстый лёд, покрытый снегом.
— Перекидывайся, — прозвучало из проруби.
Вальравн, отряхнувшись, потоптавшись и погрев озябшие руки дыханием, взглянул в чужое небо далёкого Лохланна — и взмыл вороном в небеса.
Ему не нужно было знать, куда лететь, потому что матушка направляла его полёт над огромными пустошами; конечно, сюда ход ей был заказан — слишком большая земля, слишком много вокруг неё и вечных льдов, и бродячих — и потому она посылала аватару в глубины земель фомори, чтобы действовать через него.
Под ним дымилась морозом земля. В стороне от своего пути Вальравн увидел густой туман, из которого выглядывали заброшенные дома и каркнул от удивления. «Это Оста, — прошептал мамин голос. — Наказание за то, что попрали неписаный закон, одно: смерть». Ему хотелось знать больше, ему хотелось спрашивать, почему он чувствует свою семью где-то вдали, где морозы никогда не слабнут, но вместо этого Вальравн летел и летел вперёд.
Под ним простиралась чужая земля, и это он понял сразу. Здесь жило нечто, что матери не было родным, но что она приняла и приютила, дала клок суши и позволила жить — только бы не выходило за границы владений. Но пока местный обитатель не обращал внимания на осторожно спускающуюся вниз птицу. И к лучшему, подумал Вальравн, вставая на человеческие ноги. Нет у меня ни сил, ни желания драться.
В ушах шумело море.
Безмолвный и блёклый мир исчезал, как перед глазами мечущегося в лихорадке тает реальность; дышать становилось тяжело, как будто над ним находились все океаны Киенгира.
И когда тёмная волна поглотила его, Вальравн успел подумать только: «Только бы с малышом ничего я не сделал».
После чего его вновь не стало.—
Потом было море и была лодка; волны мягко раскачивали её и влекли куда-то прочь от земли, пахнущей снегом и холодом. У него на колене сидел взъерошенный Фиахра, сжимая в руках какой-то куль, и мелко дрожал.
— Па-а-ап? — спросил он, поднимая перепуганные глаза на Вальравна.
Старый шелки постарался улыбнуться и мягко погладил приёмного сынишку по голове. Тот шмыгнул носом и прижался к нему. Нельзя было сказать наверняка, что его так испугало — да и лихорадочный стук обоих его сердец не слишком-то походил на тот, который обычно Вальравн слышал у перепуганных. Скорее, так они колотились после быстрого бега без остановки. На немаленькое расстояние. Они убегали? Или…
Услышав карканье, Вальравн поморщился и уже хотел было высказать сестре всё, что о ней думает, но за спиной ровно забилось ещё одно сердце. И Самахайна сказала:
— И не надо, душевёрт. Всё-то тебе сказать надо! Птенец, дай багор. Нужно уплывать отсюда.
Фиахра молча взял со дна лодки багор и протянул куда-то. Судя по плеску, сестрица опустила тот в воду и, отталкиваясь им, повела их куда-то в морские просторы и опускающийся туман.
— До дна дотягиваешься? — со вздохом спросил Вальравн.
— Не так уж оно и нужно, — хмыкнула Самахайна.
— Куда ты нас везёшь?
— На остров. — Она рассмеялась. — Наше время сейчас, душевёрт. Меня ждут, тебя пустят… а за птенца я замолвлю словечко. Его не тронут.
Фиахра плакал всю дорогу, вцепившись в Вальравна, и причитал, что кому-то будет плохо; Вальравн же размышлял, что такое натворил малыш, почему он сразу вскидывается и готовиться к бою, когда отец пытается забрать куль, и что вообще случилось. В памяти, как всегда, разверзлась дыра, и заделать её было невозможно…—
Лодку на мёртвый песок они вытаскивали вдвоём. Самахайна исчезла, едва ступила на берег, и этому Вальравн был даже рад. Хватит с него этой насмешницы. И на вьющуюся меж мёртвых сухих деревьев, в чьих ветвях запутались блуждающие огни, тропу они вступили вместе. Фиахра вёл старого шелки за руку, стараясь как можно больше шаркать по земле, чтобы папа слышал, куда ступать.
Про этот остров Вальравн не слышал ничего хорошего от филидов. Каждую Саунь молодых шелки предупреждали, что с острова Семи Дочерей не возвращаются, что лучше умереть в море или стать жертвой фомори, чем оказаться здесь, но — но всегда кто-то да подумывал сюда отправиться. Спасибо матушке, она большую часть солнцеворота отводила любопытных от этих вод… наверное. Или сюда попасть можно было только случайно.
Семь чужих сердец возникли буквально из ниоткуда. Но и тому, как изменился воздух, Вальравн догадался, что они вышли на поляну.
Старшие его сестрицы здесь и сейчас могли много больше, чем любое чудовище. Матушка им позволяла, видимо. И теперь они ненадолго ему дали зрение.
Прямо перед ними, на выросшем в мёртвом раскидистом дубе высоко над землёй троне, сидела самая старшая Дочь Ши. Чертами лица она походила на маму, и волосы у неё были длинны и черны; белая, как мертвец, она держала на коленях искусную доску со струнами из тёмной шерсти. Одежды её были тёмны, как лес вокруг, и не могло быть иначе — она властвовала над темнейшими ночами года.
— Братец, — прошелестело шесть голосов. Хозяйка острова молчала, придерживая струны руками.
Вальравн вежливо склонил голову. Фиахра, вцепившийся в него, осторожно поклонился тоже.
Самахайна упала перед ними в белых своих одеждах, с перевязанной рукой, встала, широко расставив ноги, закрыла собой и с вызовом сказала:
— У птенца моё слово, сёстры! Не трогать его!
— Никто и не стал бы, — мягко сказала одна из Дочерей Ши. Бельтайна, вспомнил Вальравн. У неё золотые глаза и любовь ко всему живому. — Но птенец хочет спросить, что стало с приютившими его? — Она расправила своё серое одеяние. — Наказание за такое, маленький чужак, одно: смерть. Я держу их дыхание, и они не чувствуют хода времени, погребённые заживо. Ты нарушил закон, но расплачиваются за это другие.
— Они первыми начали это! — выкрикивает Фиахра. Маленький, злой, звонкий голос негодника, которого оставили всего лишь научиться оборачиваться. — Лодурсдоттир!
— И всё же вины на них, кроме твоей, нет.
Вальравн прикрыл глаза. Он слышал позвякивание когтей Мабо, видел её горящие гневом и ненавистью глаза, и боялся, что переступит она негласные законы сестёр. И ударит Фиахру.
— Рассуди их, сестра, — оторвавшись от плетения, сказала Иммоб и посмотрела на старшую. — Ты старше нас. Ты мудрее.
Старшая не сказала ничего. Она перебрала струны, и тишина волнами обрушилась на мир. Когда все смотрели на неё, и только на неё, она разомкнула уста.
— Совсем превратно поступают нынче, — прошелестела она. — Дитя неправо, поправ гостеприимство; Бельтайна неправа, забыв Айлиля. Айлилю нужен покой, и потому дитя не имеет вины; но разрешить спор оно должно само. Пусть встанет на ноги, пусть вернётся в силе — и решит сам. А ещё… — Толстая струна задрожала, и тишина разбила тихий голос на части, заглушив сказанное; старшая сестра мягко прижала её раскрытой ладонью. — За отвагу… мы могли бы поднести дары этому ребёнку. Младший брат наш, откуда это дитя?
— Матушка нашла его в море, — неохотно ответил Вальравн, — и отдала мне.
— Ах, вот как… Да, тогда мы можем одарить его. Самахайна?
— Я учу его, — пробормотала она. — Мне нечего дарить птенцу.
— Мабо?
— Мои дары тяжелы, — ответила Мабо, качнув лохматой головой. Её когти лязгнули. — Я подумаю, чем одарить дитя, но — она подняла руку, — дитя само решит, нужен ли мой дар будет.
— Сказано. Лунаса?
— Мне нечего дарить сейчас, — развела она руками, — но я поднесу в свой день, и пусть дитя само решит, стоит ли мой дар того, чтобы принять.
— Сказано. Бельтайна? Оста?
— Мы просим время, чтобы поразмыслить, — дуэтом сказали они, — и пусть дитя само решит, хочет ли принимать из наших рук дары.
— Сказано. Иммоб?
— В свой день я приду и одарю его, сестра, но мои дары недолговечны; пусть же дитя решает, брать или передать это право другому.
— Сказано. — Старшая качнула головой, мягко пробежала тонкими пальцами по струнам. — Мой дар холоден и ужасен; примешь ли ты его, дитя?
— Приму, — сказал Фиахра, хоть отец и сжал его руку.
