Chapter Text
Будильник сработал громкой трелью в семнадцать часов и тридцать четыре минуты.
Мобэя не оставляло ощущение, что всё произошло ровно в этот момент. Стихли все окружающие звуки, неуловимо, будто вовсе не тревожно, тишина прокралась на оживлённые улицы, опустившись мягким пологом. Это продолжалось долгие мгновения, как затишье перед бурей, а ему казалось – сам мир вокруг даёт ему короткую передышку, раз от тишины перестало пульсировать в висках. Звук стал приглушённым сразу после того, как Цинхуа неаккуратно хлопнул тяжёлой входной дверью, убегая. Как себя не прищемил ею? Куда собрался бежать, чтобы остыть? Когда он собирался вернуться обратно и где его искать, если до вечера он не соберётся вовсе?
Мобэй ненавидел признавать себя виноватым, но в этот раз колебался, не кинуться ли следом сразу. А затем пришла эта обволакивающая тишина. Такую тишину можно ожидать в глухом лесу после вечера страшных историй, когда мерещится куда больше пугающего, чем есть на самом деле. Такая тишина может сопровождать стихийное бедствие, вырывающее с корнем линии электропередач, переламывающее все деревья, заставляющее людей замереть в своих укрытиях. Но небеса не упали на землю. За окном не полыхнула белым светом невиданно огромная молния, не видно было ни огней в небе, ни оседающего на город тумана. Мобэй бросил короткий взгляд на часы, стрелка дёрнулась, продолжая ход, и тогда на улице раздался встревоженный шёпот, переходящий в неразборчивый гул, громкие сигналы автомобилей и резкие испуганные вскрики.
Тогда – случилось почти три года назад. Но сколько бы Мобэй не пытался воссоздать тот момент, без одного из действующих лиц это было бессмысленно.
В попытке вернуть всё обратно, он начал повторять один и тот же вечер, когда схлынула первая паника, обернувшись тоской и бесконечными репортажами по всем каналам. Пустота квартиры, будильник на нужное время, замирающее на секунду сердце в ожидании звука открывающейся двери, да хоть того пугающего затишья вокруг. Сперва он устраивал это каждый день, возвращаясь раньше, изнывая от вынужденного бездействия временами. После – недели потянулись от субботы до субботы, именно того самого дня недели. Тяжело дождаться, много возложенной надежды. Затем – только по двенадцатым числам каждого месяца, полагаясь больше на даты, чем на обстоятельства.
А потом его накрывало тревожным и вымораживающим отчаянием от мысли, что однажды этот ритуал станет повторяться не чаще раза в год, на самую годовщину случившегося. Это казалось невозможным безумием, и Мобэй заново погружался плотнее в газетные статьи, в научные исследования, в волонтёрские поиски по улицам. И вместе с тем – заводил часы снова ежедневно.
Время шло по кругу, Цинхуа всё не возвращался. Никто из того множества людей, что испарились из города в один момент, если быть точнее, но было ли Мобэю дело до них всех. Его грызла собственная беда, одно-единственное имя в официальном и раскрытом списке пропавших, ведь за второе знакомое ему имя и так было кому переживать. А у них с Цинхуа были только они сами.
Исчезнувших называли – плюс-минус десять тысяч, потому что едва ли власти сразу смогли вычленить из всех заявлений о пропаже людей тех, кто не был похищен, не сбежал по своей воле, не скрывался по одним им ведомым причинам или не был забыт даже собственной роднёй. Отделить ужасные, но бытовые вещи, случающиеся постоянно, от массового и неожиданного события, не предсказанного ни одной древней цивилизацией, ни одним из расплодившихся после медиумов и провидцев.
Плюс-минус десять тысяч тех, кого так и не смогли досчитаться. Мобэй уже давно не мог рассчитывать, что случай Цинхуа тоже окажется ошибкой, будет вычеркнут из официальных документов, окажется несчастливым совпадением. Мобэй старался думать – если он пропал не навсегда, если он там, откуда возможно вернуться… по крайней мере, он был там не один.
Бинхэ заглядывал редко, и каждый раз сперва качал опущенной головой. Третьего из их круга скорби, Цинъюаня с его буддийским спокойствием, они не звали никогда, слишком тонкой была их связь, слишком крепко они с Бинхэ были привязаны раньше к одному человеку, чтобы не вариться в бесконечном сожалении. Да и занят он был всегда не в пример больше, пропадая подальше от них. Вдвоём было проще – им, самым близким по возрасту из общей компании, немного холодным и сдержанным внешне, но тоскующим нещадно. У них оставалась компания друг друга, алкоголь и какие-нибудь новые байки, о которых лучше бы промолчать.
Мобэй на работе неделю назад едва не врезал коллеге, распылявшемуся о том, что десять тысяч человек – песчинка в море и не стоят постоянного упоминания. Что жизнь не кончилась на них и не остановилась по сей день. Для себя лично – Мобэй бы поспорил, Мобэй бы доказал хоть словами, хоть взглядом, хоть кулаком… коллегу торопливо заткнули и отослали подальше, а Мобэю всё ещё нужно было держать планку, держаться за привычное, хотя бы за нелюбимую работу. Во многом у него были связаны руки, но он был в состоянии хотя бы настойчиво сохранять порядок в собственной жизни, платить по счетам, банально держать квартиру в почти стерильной чистоте, чтобы в нужный момент Цинхуа было куда возвращаться.
Бинхэ бы его сдержанность. Складывалось впечатление, что вернись Цинцю нежданно – его хватил бы удар от количества дорогого хлама в их некогда общем доме. Пока Мобэй пытался черпать спокойствие и уверенность в ежедневных ритуалах, пока изредка, как из драгоценной шкатулки доставал воспоминания о прошлом и перебирал их в памяти, Бинхэ цеплялся за вещи, чтобы не захлебнуться в собственных мыслях. И если новый стол мог помочь ему выплыть из накатывающих переживаний – Мобэй не собирался поучать его.
В дни встреч они долго слушали тишину до и после звона будильника, но она оставалась самой обыкновенной. Не затишье перед бурей, не тихое замирание сердца с недоверием и радостью. Ничего не ёкало предчувствием изменений, будто прошло не три года, а три десятка, с которыми давно стоило бы смириться. Без малого три года – не срок для того, кто готов ждать вечно, но мучительно много для тех, кто остался раздавленным в одиночестве и с мыслями, вращающимися лишь вокруг этой пропажи. У них забрали часть жизни, и никто не мог толком сказать, кого они могли бы винить. Загадочную организацию, устроившую мировой заговор? Правительство, которое не могло разобраться? Самого себя? Мобэй жалел о том, что не обернулся в тот день, не ухватился крепко за руку Цинхуа, пока закрывшаяся дверь не отсекла их друг от друга. Если бы Мобэй держался за него, возможно ничего не случилось бы. Возможно, они пропали бы вдвоём.
Никто так и не смог доказать, что видел хоть одно исчезновение своими глазами. Кто-то испарился из одинокой запертой изнутри комнаты. Кто-то пропал, стоило только собеседнику на секунду отвлечься и отвернуться на середине фразы.
Бинхэ тогда любовался Шэнь Цинцю, стоящим у окна в вечерних лучах солнца. Лёгкий тюль, сдвинутый в сторону, за его спиной. Отставленная на подоконник чашка горячего чая. Неудивительно растрепавшиеся от порыва ветра волосы и чуть расширившиеся от удивления глаза. Бинхэ любовался и хотел тихо окликнуть его, чтобы смущённо признаться в любви в этот момент, как и во многие другие. Но он моргнул, и его чудесное видение пропало. Пар ещё поднимался над чашкой, но Цинцю больше нигде не было. Он думал, что сошёл с ума. До сих пор иногда так думал, и Мобэй одним своим существованием напоминал ему о том, что случившееся – правда. Потому они встречались чаще прежнего, но не подолгу, чтобы снова погрузиться в свои чаяния если не о настоящем, то хотя бы о далёком будущем.
Жизнь собиралась по крупицам из тишины и тоски.
Они прожили вместе с Цинхуа – сначала короткими встречами и редкими совместными ночёвками в отсутствие соседей, а после полностью общим бытом и своим личным укромным местом в большом городе – немногим меньше пяти лет. Цинхуа не торопился занять вещами всё пространство вокруг, предпочитая заполнять любую пустоту разговорами и суетливыми движениями, а Мобэй вечно смотрел в сторону строгого минимализма. Теперь впору было об этом жалеть – ему почти не осталось приятных мелочей, которые можно было подержать в руках, украдкой притиснуть к груди. Запах с одежды выветрился слишком быстро. Недописанный рассказ, брошенный на половине страницы, потому что Цинхуа отвлёкся на него и заговорился – был выучен до последнего слова. Самая глупая совместная фотография стала не сменяющейся заставкой для телефона, но разве этого не могло быть мало? У Бинхэ в доме была целая библиотека из чужих любимых книг, чтобы потеряться в них надолго под приступы не проходящего горя, но лезть в электронные книги Цинхуа было опасно – слишком близко секция с комментариями к тексту, слишком велик шанс наткнуться на возмущённое обсуждение, куда же пропал автор. Хотел бы он знать, куда.
Он прорвался бы сквозь небеса и горы, если бы знал наверняка. У него забрали свет всей его жизни, и кто-то должен был поплатиться за это, что-то должно было дать ему шанс проявить себя и забрать Цинхуа обратно. Об этом рассказывали сотни мифов и тысячи сказок. Но никто и ничто не объявлялись. Ему оставалось только ждать, и ожидание душило.
Иногда накатывало – мог ли Цинхуа сам не хотеть вернуться? Просто бросить его от того, что накипело по мелочи, очень нетрудно и по-человечески понятно. Просто посчитать, что он и их отношения не стоят того, чтобы пытаться всё исправить. Просто Мобэй мог оказаться недостаточно хорош, и в один случайный момент чужие глаза оказались раскрытыми, чтобы это заметить. Наверняка ему говорили посторонние – вы не подходите друг другу, какая из вас пара, вы рассоритесь в первый же месяц, зачем начинать эту глупость. Цинхуа наверняка на это отмахивался и смеялся, Цинхуа сам был – не самым уверенным в себе, зато ужасно упрямым, чтобы не слушать никого. Но однажды эти разговоры могли дать плоды. Он мог настолько опротиветь Цинхуа в момент. Он мог отвернуть Цинхуа от себя навсегда.
Прозвучавший в очередные семнадцать часов и тридцать четыре минуты звонок будильника заставил его очнуться и вздрогнуть. Тяжело задышать, как от испуга и долгого побега от собственных мыслей.
Это всё было неправдой. Цинхуа не был тем человеком, который сбежал бы без разговора и прощания. Друзья, в основном их общие и давние, никогда не натаскивали их друг против друга, наоборот, вздохнули с облегчением, стоило им сойтись. И само массовое похищение людей, что бы его ни вызвало, не могло заставить всех этих десять тысяч людей думать одинаково и не желать вернуться. Мобэй закончил этот приступ тем, что просматривал их прошлые переписки до темноты, лёжа на половине кровати Цинхуа. Глупость, на самом деле, тот всё равно чаще всего перекатывался с места на место, устраивался и вовсе опираясь щекой на плечо Мобэя вместо любой из их общих подушек. Цинхуа, который от солнца расцветал веснушками по щекам, олицетворяя собой тёплый смешливый уют. Цинхуа, который в сообщениях шутил, флиртовал и дулся, но в разговоре напрямик признавался, что смущается этого до сих пор. Ничто не могло вытравить из него привязанность, если она была, как никакая его привычка не могла оттолкнуть Мобэя в ответ. Мобэй обожал его, но слишком редко говорил это вслух. Понимал ли Цинхуа правильно его прикосновения ладонью к щеке или шее? Понимал ли Цинхуа, когда он сдерживался в постели до непривычно медленного и мягкого движения вопреки всем понуканиям, потому что на сердце у него оставалась только нежность? Понимал ли Цинхуа там, далеко, насколько он скучал?
Дни теперь мало отличались один от другого.
В начале этого безумия было иначе – каждый день всё новые подробности и новые заявления от людей, всё больше и больше тех, кого не досчитались. Это было похоже на хаос, с которым не справлялись ни городские службы, ни кто-то выше. Власть стоила мало, когда в любом прямом эфире вверх полз счётчик предполагаемых жертв неизвестного события. К концу второй недели их число уже превысило шесть тысяч. В качестве свидетелей пытались выступить все подряд, но своим глазам никто уже не верил. Люди боялись повторения этой трагедии, но уже с ними или их близкими, сильнее, чем мечтали о чудесном возвращении всех домой. Одиночек, безработных, людей с уединённых окраин тогда ещё не искали вовсе, сосредоточившись на тех, по кому били панику близкие люди. Спустя месяц официально подтвердили восемь с половиной тысяч. Когда внимание всего мира через интернет стало спадать и обрастать всё более безумными теориями, окончательно запретили выезды из города без разрешения и провели полную перепись оставшихся и пропавших людей, тогда счётчик и замер около отметки в десять тысяч.
Многие погрузились в медитативное ожидание грядущего. Некоторые старались жить дальше, игнорируя случившееся. Выехать за пределы города и колесить по свету в поисках – разгадки, крупиц информации или своего пропавшего человека – из них решился только Юэ Цинъюань, но и он недавно вернулся и осел на месте, то ли разочаровавшись в поисках, то ли накапливая силы на новую попытку.
Черпать силы в местах, полных воспоминаний – это в его поведении Мобэй мог понять, как никто другой. У него было преимущество перед двумя братьями по несчастью – Цинхуа безраздельно пусть не принадлежал ему, но был только с ним, практически как в тех наивных клятвах про «в горе и в радости». Мобэй был счастливчиком уже в этом. Но чувствовать хоть немного счастья без Цинхуа ему не удавалось.
Он подумал об этом снова, перебирая бездумно книги на полке, больше переставляя скромную пятерку томиков местами, чем придирчиво выбирая что-то для повторного чтения. В одной из книг он наткнулся на впихнутый между страниц яркий стикер.
«Я скоро вернусь, не скучай», - почерком Цинхуа, стремительным, но аккуратным.
Цинхуа написал его безумно давно, собираясь выбежать из дома на минуту, но сам же задумался, отвлёкся и использовал записку в качестве закладки. Потом он пытался доказать Мобэю, что предупреждал его об уходе, совершенно точно предупреждал. Они нашли эту бумажку только спустя месяц, и Цинхуа долго заливисто и смущённо смеялся, сидя на полу у кофейного столика, а голову запрокинув на колени Мобэя. Его неловкое счастье. Его маленькая находка, которая всколыхнула воспоминание и сжала его душу голодом по этому человеку. Мобэй несдержанно и порывисто поцеловал этот цветной лист бумаги, тонкие линии, заботливые слова. Цинхуа оставил записку для него за полгода до всего. Нелепое совпадение и глупая просьба.
- Как я могу не скучать по тебе, мой Цинхуа? - выдохнул он хрипло от долгого молчания в тишину квартиры. Он редко говорил без надобности, но сейчас этот порыв казался глотком воздуха, вернувшим его в прошлую жизнь хоть ненадолго.
Раздался очередной сигнал будильника, но в этот раз он не сковал сердце предвкушением и страхом. В необъятной тишине вокруг него, Мобэй чувствовал покой впервые за последние годы. Он понимал, что сделает всё, чтобы дождаться, и от этого дышалось легче, будто после ледяного урагана он вдохнул мягкий ласковый ветерок.
Тишина за окном не тревожила его, будто оборачивая мир мягкой ватой, отчего ощущение времени совершенно пропало. Потому телефонного звонка – Бинхэ, в странный час, в странный день, который не подходил для их обычной встречи – он не ожидал вовсе, отвечая с лёгкой растерянностью.
- Они вернулись, Мобэй! – возбуждённо почти прокричал Бинхэ ему в ухо. – Они вернулись втроём, - его возглас окончился рыданием, Бинхэ кажется зажимал себе рот, не в силах остановить свою истерику.
Мобэй не понимал, почему тот упоминал троих, ведь их пропажей были лишь двое. Мобэй на долгую секунду не мог осознать, что всё это значит, и стоит ли переживать за психическое состояние сорвавшегося Бинхэ. Мобэй наконец услышал и зашумевшие за окном сирены, и нотку счастья в чужих отчаянных слезах.
Схватив крепче телефон, он бросился прочь из квартиры, едва не забыв обуться. Щелчок громко захлопнувшейся за спиной двери в этот раз не казался ему пугающим и болезненным. Пусть он не увидел чуда своими глазами, пусть не столкнулся прямо на пороге с растерянным и испуганным Цинхуа, для которого прошла бы секунда жизни, пусть вокруг него были сотни таких же встревоженных людей, а на другом конце не окончившегося вызова всё ещё заливался безутешным плачем Бинхэ… теперь Мобэй знал наверняка, что Цинхуа в одном с ним мире прямо сейчас. И никто не мог помешать найти его.
Всеобщая паника, радость или безразличие не волновали его. Полицейские кордоны на подъезде к пригороду не остановили бы его. Кажется, только руки как всегда прибывшего раньше всех Цинъюаня, ухватившие крепко их с Бинхэ, их обоих, смогли привести в чувство. Подумать только, Мобэй даже не заметил, в какой момент они собрались все вместе. В какой момент он сам решил направиться именно сюда, к широкому полю на окраине города, где только и могло уместиться большое количество людей, кроме главной площади города, которую он проверил первой.
Плюс-минус десять тысяч, охрана и медики, и горстка первых прибывших за ними, которые как один смотрели только вперёд, едва не сталкиваясь друг с другом. Мобэй всё же ускользнул от своих, прорвался ближе к ограждению, игнорируя оклики друзей и почти угрожающие приказы людей в форме.
У самой окраины огороженного периметра, чудом выхваченный будто светом софитов для него, вполоборота стоял Цинхуа. Знакомый маленький рост, растрёпанный свободный пучок, невидимые сейчас веснушки на щеках и кончике носа, мозоли на пальцах от письма и будто извиняющееся перед всеми выражение лица, которое появлялось только в слишком людных местах. Он вздрогнул, будто почувствовав чужой взгляд, и обернулся – не изменившийся будто ни на день, вспыхнувший радостным узнаванием и короткой вспышкой вины ни за что.
Ближайшему сотруднику полиции пришлось замолчать и отвернуться, пока Мобэй обнимал его прямо поверх хлипкого временного ограждения, а Цинхуа медленно расслаблялся в его руках, тихий и пока ещё не пришедший в себя наверняка.
Но это стоило ожидания, как и стоило дожидаться Цинхуа с привычным стойким спокойствием, больше не нарушая здешние правила и не пытаясь прыгнуть выше головы и через ближайший забор. Хотя улыбка Цинхуа, знакомая и яркая, стоила любой отчаянной попытки быть ближе.
В отличие от многих, ему удалось найти Цинхуа сразу и заявить о том, что ему есть к кому отправиться, есть кому о нём позаботиться. Несмотря на давние масштабные поиски и поднятую за три года шумиху – власти оказались удивительно не готовы к тому, чтобы разместить всю это объявившуюся толпу в одном месте и под надзором. Поэтому их ожидали медосмотры и допросы, а также заверения о том, что вернуться для проверок придётся не один раз, но сейчас лучше бы разбрестись по домам или по знакомым, если есть такая возможность. Мобэю это было лишь на руку. Всем им, пусть украдкой увиденного Шэнь Цинцю всё никак не хотели отпускать восвояси, а Цинхуа только отмахивался – скоро всё станет понятно само собой. Потому они вдвоём оказались довольно близки к тому, чтобы сбежать первыми. Сбежать прочь, чтобы не притворяться прилично, что они друзья или родственники, обняться ещё раз порывисто и крепко, насмотреться, наконец, друг на друга. Мобэй хотел этого так сильно, что упрямо не выпускал больше чужую руку, как только все процедуры оказались окончены.
Цинхуа был немного непривычно тих и иногда шагал так неаккуратно, будто за три года разучился ходить. Мобэй мог бы вмиг и на руках его донести до дома, но не решался предложить – Цинхуа будто заново узнавал город вокруг, и поторапливать его не хотелось. Тепло чужой руки держало его на плаву и не давало забыться отчаянной мыслью, что это может оказаться сном. Цинхуа коротко вздрогнул и вскинул на него взгляд.
- Я… я никуда не собираюсь исчезать больше.
Могло ли сердце Мобэя сжиматься настолько болезненно и сладко? Он не представлял себе, что способен на такое.
- Я знаю, мой Цинхуа.
Он потянул к себе их сцепленные ладони, собираясь прижать чужую руку к гулко бьющемуся сердцу, но в последний момент сорвался и прижался к чужим пальцам губами, как целовал тот самый найденный листок бумаги с обещанием. Цинхуа мог бы переполошиться, ведь они всё ещё на улице, это было бы в его духе. Но Мобэй заметил, что его пальцы перестали подрагивать, а плечи расправились увереннее. Какое им дело было до других, когда мир исправлялся на глазах и возвращался на свою привычную орбиту?
Мобэй решил, что и один прилюдный поцелуй в губы будет простителен – Цинхуа не отвернулся смущённо, только прислонился к нему, будто утратил опору окончательно. А быть для него новой опорой и поддержкой – разве не этого Мобэй хотел уже давно, ещё с их третьей встречи, когда твёрдо решил позвать друга своих друзей на свидание.
Цинхуа, будто услышав его мысли, заворчал о своём желании поскорее добраться до дома, не в силах скрыть румянец и снова слабо подкашивающиеся ноги. Они всё равно не спешили – рука грелась о чужую талию, аккуратно поддерживая, дышалось наконец-то легко и свободно, а в мыслях плавала приятная пустота. Цинхуа не проявлял ни капли отторжения к нему. Цинхуа выглядел так, будто рад был вернуться домой именно вместе с ним, с едва ли не блестящими глазами рассматривая и разросшиеся деревья у главного входа, и покрывшуюся редкими трещинами каменную дорожку.
Все прошлые переживания и сомнения показались Мобэю несущественными, ненастоящими. Ладонь нагревалась о чужую кожу даже сквозь одежду – он и позабыть успел, насколько его Цинхуа был горячим в самом уютном смысле слова. Огонь в его душе. Свет в его мыслях. Цинхуа поглядывал на него с затаённым интересом и робким сомнением, но Мобэй думал лишь о том, что ему нужно дать время привыкнуть к себе заново. Ему нужно оклематься от того, что он пережил, а лучше и вовсе рассказать об этом в подробностях, даже если военные успели потребовать от него обратного.
Мобэй мог бы совсем немного рассказать ему о пропущенных трёх годах взамен – они сводились к поискам, безутешной тоске и сохранённой нежности. Мобэй надеялся, что этого будет достаточно, чтобы Цинхуа понял его. Чтобы вспомнил, как полюбил однажды. Чтобы, не раздумывая, хотел остаться рядом.
Цинхуа тихо исследовал взглядом и короткими прикосновениями каждый уголок их общей квартиры. Обводил пальцами углы мебели и страницы своих аккуратно сложенных рукописей, чему-то согласно кивая. Мобэй следовал за ним тенью, мягко напоминая, где стоит всегда заряженный ноутбук с его идеями, где развешены самые огромные и родные домашние футболки, где свалены привычно как попало полотенца разных цветов – самое яркое их приобретение и пятно в лаконичной квартире.
Мобэй отчего-то не постеснялся забраться вместе с Цинхуа в ванную, придерживая его за талию и настраивая воду на прохладную, но почти скромно устроился рядом на диване после. Кружки с горячим кофе остались позабыты на столике, пока Мобэй держал обе ладони Цинхуа в своих руках, чувствуя себя глупым стеснительным школьником под чужим любопытным взглядом. Будь всё по-прежнему, Цинхуа уже давно устроился бы у него на коленях, примостив голову на его плечо или целуя куда-то за ухом. Будь всё по-прежнему, Мобэй не испытывал бы настолько священного трепета, когда просто находился снова рядом с ним.
- Мобэй, я посплю сегодня на диване, ладно? Мне нужно немного привыкнуть.
Цинхуа говорил тихо, но не выглядел так, будто боится его возмущения или отказа. Он отчего-то был уверен, что это должно помочь освоиться в квартире быстрее – понял Мобэй. Короткое разочарование оказалось полностью стёрто мягким и медленным поцелуем, за которым Цинхуа потянулся сам. Конечно, конечно он не мог не кивнуть согласно, позволяя ему всё на свете.
Так и настала их первая ночь вместе.
Они ни разу не спали отдельно с тех пор, как стали встречаться и оказывались в одном месте, когда за окном темнело. Даже в гостях у Цинцю, до его переезда в большой дом, тот всегда отмахивался и бросал для них на пол один матрас, хмыкая – будто им действительно могло понадобиться больше места. В одну из таких ночёвок Мобэй впервые долго и упоённо целовался с Цинхуа украдкой под одеялом, разделяя одну подушку на двоих. Даже когда они ссорились уже в этой квартире, оба не могли удержаться и не прийти к компромиссу до того, как наступит ночь. Для них не существовало бурного примирительного занятия любовью, но примирительные объятия всегда казались особенно ценными.
Теперь сон не шёл к Мобэю. Цинхуа был буквально за стеной от него, совсем рядом – живой, нашедшийся, ни одного лишнего шрама или случайного синяка, что Мобэй не мог не отметить. Те же трогательно завивающиеся от влажности на концах волосы. Те же мягкие черты лица, но изредка суматошные движения. Мобэй обязан был дать ему время, сколько угодно времени, чтобы привыкнуть и вернуться не только физически, но и сознанием. Потому он предпочёл лежать без сна до тех пор, пока луна не зависла высоко на небосклоне, яркая, неприкрытая позабытыми занавесками. Она околдовала и разбудила Мобэя окончательно, потому он сумел отчётливо услышать звуки из гостиной. Не шорох одеяла и не поступь лёгких шагов, а тихий шум льющейся на пол воды. Вовсе не тот звук, который стоит ожидать посреди ночи. Потому Мобэй, перестав колебаться, щёлкнул выключателем и выглянул наружу.
Тёплый искусственный свет из комнаты и холодный блеск луны за окном выхватывали и только начавшую вытекать из ванной воду – протечка в трубе, стоит скорее всё перекрыть и спасать деревянный пол. Но Мобэй стоял на месте, как вкопанный, глядя перед собой. На аккуратно выключенные из сети электроприборы, все до единого. На поднятые с пола на подоконник лампы и торшеры. На прикорнувшего сидя, поджав под себя ноги, Цинхуа, который вздрогнул во сне и почти испуганно распахнул глаза.
Мобэй давно не слышал шорохов и шагов, а Цинхуа не стал бы беспечно засыпать прямо во время потопа. Не могло быть иначе – он поднял всё с пола задолго до поломки, и такие предчувствия не были обычным делом ни для кого на свете. Почти не отводя взгляда от Цинхуа, Мобэй всё же остановил меньшую из их проблем. Перекрыл трубу, протёр успевшую натечь воду и бросил на пол полотенца небрежно, но тут же вернулся обратно, опускаясь перед диваном на колени. Цинхуа не стал боязливо отстраняться от него, но будто не мог подобрать слова, переводя взгляд с лица Мобэя на свои колени и вовсе куда-то в невидимую даль.
- Я не могу объяснить, но я вроде как немного вижу будущее? – беспомощно выдохнул он за секунду до того, как Мобэй обнял его порывисто и неудобно. Обхватил, несмотря на прижатые к груди колени, стиснул поперёк спины, почти роняя не ожидавшего такой прыти Цинхуа на себя. Вздох возле уха Мобэя прозвучал с заметным облегчением.
– Я думал, что напугаю тебя, - признался он тихо, наконец удобнее слезая с дивана прямо в руки Мобэя. Обнимая его в ответ, до сладости отчаянно прижимаясь всем собой и теперь уже совсем дрожа от не случившегося испуга. И кто из них ещё боялся? Мобэй замотал головой.
- Я так ждал тебя, разве меня может напугать такая мелочь?
И Цинхуа, его вернувшийся другим Цинхуа, привычно и по-родному рассмеялся тихо, прикрыл глаза успокоенно, замер совсем доверчиво. Он ещё собирался спросить позже, многое ли может предвидеть Цинхуа, повлияет ли его новая черта на них и нужно ли беречь это знание как зеницу ока ото всех. Но в этот момент тишина и тоска внутри Мобэя развеялись окончательно. В своих руках он держал вернувшееся счастье своей жизни, и этого было достаточно.