Work Text:
блядство блядство блядство, бормочет Суини, когда после драки с Тенью выплевывает в унитаз не пару-тройку выбитых зубов в сгустке крови, а жеваную зелень. Как барашек Шон какой-нибудь ебучий отрыгивает то, что жрал и переваривал весь день, — только позывы не из желудка (чего следовало ожидать после такого количества выпитого), а щекочут где-то в солнечном сплетении, расползаясь мучительными метастазами на каждом вдохе и выдохе. Суини так и сидит пол ночи скорчившись над унитазом в одинокой кабинке бара «У Крокодила Джека», пытаясь избавиться от этой дряни, выблевать и выкашлять хоть что-нибудь, но ничего не выходит, да и башка его тупая гудит как колокол, в который били всю ночь. Ах да. Кулаки у Тени что надо, отличные кулаки, и Суини готов поспорить, что они отлично бы смотрелись, сжимая пожелтевшие простыни на продавленной койке какого-нибудь безымянного мотеля, коих в этой гребаной стране завались... Суини хватается за голову, изо всех сил вцепляясь пальцами в рыжие патлы, и стонет. Только, блядь, этого ему еще не хватало. Он ведь не из каких-нибудь там детей цветов, чтобы любить всех подряд, радоваться каждому ебучему дню и носить разноцветные веночки, он, блядь, сын гордого народа, который ни за что не будет в чьей-то тени. Но чем больше Суини об этом думает, чем сильнее противится, тем жирнее пухнет ком трепещущей зелени в груди.
*
Этот мудила прихватизировал себе его, Суини, монету и при этом может сидеть себе в едальне и жрать как ни в чем не бывало? Что за пиздец. Еще больший пиздец, что стоит Суини войти в едальню, как начинает казаться, будто зелень сейчас чуть не из ушей полезет; хочется снова начистить Тени его бесстыжее рыло за то, что из-за него приходится терпеть все это. Оно мешает всему. Мешает дышать, мешать жрать, мешает жить, а жизнь у него и так хуевая последние годы, учитывая обстоятельства. Суини хочется обвинить Тень во всем: даже в том, к чему он не имеет ни малейшего отношения, потому что на тот момент наверняка еще даже не родился. Впрочем, зная любовь Среды к чрезмерно далекоидущим планам и гамбитам... «Нахуя ты вырвал из меня мое солнце», думает Суини, плюхаясь на стул рядом с хмурым Тенью. «Нахуя ты отнял у меня последнее, что у меня было, и запихал поглубже в глотку ком зелени, так, как пихают особо длинные черные члены с заглотом», думает Суини и морщится, представляя себя и его в подобном раскладе и сперму на своих губах вместо молока как подношение выебанному удачей во все дыры лепрекону.
Может быть, если он получит свою гребаную монету обратно, то все вернется на свои места. Может быть, гребаная монета и оберегала его все это время от подобных душевных экзерсисов, морриган за ногу.
— Верни мне гребаную монету, — цедит сквозь зубы Суини, вцепляясь Тени в лацкан куртки, и в этот момент так сильно хочется схватить его за грудки обеими руками, потрясти хорошенько и припечатать жадным поцелуем, а потом засунуть язык в рот, что Суини одергивает руку, как ошпаренный, и с большим трудом подавляет сладостный позыв ввернуть легкие наизнанку.
«Верни мне мою гордость, верни мне меня», имеет он в виду на самом деле, но Тень тоже имел это все в виду: монеты у Тени нет.
*
Когда Суини впервые за много лет делает доброе, мать его, дело и позволяет Лоре (пока) оставить монету себе, она бросает:
— Найди себе свое собственное солнышко, рыжик, и не еби никому мозги.
«Но это и есть мое собственное солнышко, сука ты драная», хочет ответить Суини, но вместо этого давится словами и прикладывает ладонь ко рту. На ладони — свежие трилистники и россыпь крошечных трубчатых лепестков соцветий кашки. Каждый ребенок знает, что они сладкие на вкус, но все, что чувствует сейчас Суини — горечь. Он вытирает ладонь о штаны и делает вид, что с ним все в порядке; но не то чтобы Лоре было до этого дело.
Никому нет и не будет до него дела.
*
Задрав тощие ноги к окошку на заднем сидении, Суини придумывает миллион дохуя умных острот, лишь бы никому не говорить о том, что в той стороне, где располагается особняк Остары, он тоже видит то самое сияние, как будто на Тени свет клином сошелся. Может, и сошелся; может, ему пора вывалиться из авто на полном ходу и проверить отсутствие удачи еще разок, так, на всякий. Но шанс избавления близок, поэтому Суини держит свои низменные желания при себе. Всю дорогу от вертит в пальцах розоватое соцветие, выдергивая из него лепесточки, как выдергивают крылья и лапки у пойманных насекомых, — ради извращенного удовольствия. Только вот каждый раз ему кажется, что лапки и крылышки он отрывает себе сам — и хочет делать это снова и снова, пока от него ничего не останется.
*
Остара не может ничего сделать. Не может, или не хочет, или это просто очередная охуительно смешная шутка судьбы, — но в тот момент, когда до него доходит, что все это элементарный результат его собственных деяний, в Суини словно что-то ломается. А потом он видит Тень, словно обернутого в какое-то ебучее гало, красивого как бог и верящего теперь в богов, а значит, и в него самого, Суини, и все сломанное встает на свои места, как срастающаяся кость.
Это больно.
Внутри трепыхается все то, чем он когда-либо был — все травы, вся кровь и все золото, и если даже Тень может во что-то поверить, значит и он сам может больше не быть сучкой Среды. Остара могла бы исцелить их всех — но с этим миром, со всеми старыми и новыми богами что-то настолько не так, что они могут только уничтожать. Забирать, разрушать, убивать.
На километры вокруг особняка простирается выжженная пустыня, как после пожарища или засухи, и посреди этого всего стоит Тень и все эти жалкие божки, которые только и делают, что срутся между собой, и Суини их даже не замечает. Он спускается с балкона, выходит на мертвенно серую лужайку и наплевав на всех берет Тень за руку. Тот удивленно переводит на него взгляд, и Суини скручивает так, что в приступе удушающего кашля он опускается на колени, судорожно сжимая мертвые снопы травы, выкашливая слипшуюся массу клевера. Все они, каждая крошечка, убивавшая его изнутри теперь — четырехлистники; они стелятся по земле, змеясь волнами, и покрывают дышащим изумрудным океаном все то, что выжгла Остара.
Суини кажется, что сейчас он умрет — умрет он прежний, — но он чувствует ладонь Тени на своей спине, и теперь знает, что в этой войне богов уже не две стороны, а больше, и сам он живой, живой, живой, и жизнь эта сильнее его самого, и оба они с Тенью теперь совсем другие боги, и у них все получится.